Там, где гнутся дубы - 3

Я расплатился с шофером и вышел. На улицах было пустынно. Лишь редкие прохожие, в основном женщины и старики, спешили по своим делам. Мужчин призывного возраста почти не было, всех забрали в фольксштурм. В воздухе висела тяжелая, гнетущая тишина, изредка нарушаемая отдаленными раскатами канонады. Я чувствовал себя чужим в этом городе, и это чувство помогало мне держаться, напоминая, что я здесь по заданию, под чужим именем.

Дом, где, по сведениям разведки, работал Цузе, находился в районе Берлин-Лихтерфельде. Это был тихий район, где разрушения были не столь катастрофичны, как в центре. Здесь еще сохранились целые улицы с аккуратными домами. Я подошел к нужному зданию. Это была не лаборатория, а обычный жилой дом. Я зашел в подъезд и поднялся на второй этаж. На двери была приклеена небольшая табличка: «Forschungsanstalt für Flugzeugbau». Я глубоко вздохнул и постучал.

Дверь открыл человек, в котором я сразу узнал Конрада Цузе. Он был худ, бледен, с глубоко запавшими глазами, одет в потертый лабораторный халат. Я представился: «Карл Бергман, от Свена из Стокгольма».

Он на секунду замер, потом впустил меня внутрь. В квартире-лаборатории царил полумрак. Я везде слышал мерный щелк, это работали его реле. Несмотря на ужас вокруг, его детище жило. Но я видел, что и сам Цузе выглядел так, будто не ел нормально несколько дней. Я не стал начинать серьезный разговор в такой обстановке.

«Конрад, — сказал я, переходя на «ты», как и советовал Бергман, чтобы сразу снизить дистанцию, — ты не голоден? Давай выйдем, поедим нормально. Угощаю».

Он удивленно поднял бровь, но не стал отказываться. Мы вышли на холодную, заснеженную улицу, и я, взяв его под руку, повел в то самое кафе «Анна». По дороге он молчал, только изредка бросал взгляды на руины, которые стали привычным пейзажем для берлинцев. В кафе, где было тепло, но пустынно, мы сели за столик в углу. Я заказал для нас обоих все, что было в меню: две тарелки горохового супа с копченой свининой (по 1.5 марки), два больших куска ржаного хлеба с маслом (по 30 пфеннигов), две порции жареной свинины с тушеной капустой (по 3 марки) и два стакана эрзац-кофе (по 40 пфеннигов). Я также взял две кружки настоящего пива (по 50 пфеннигов), редкое удовольствие в этом кафе, где обычно подавали только суррогаты.

Цузе сначала ел медленно, с недоверием, но потом, когда голод взял свое, уплетал все подряд, не поднимая головы. Я смотрел на него и чувствовал, что сделал первый шаг к его сердцу. Он доел, вытер губы салфеткой и, откинувшись на спинку стула, сказал: «Спасибо. Давно я так не ел».

Я спросил, сколько он получает в Германии, и он, усмехнувшись, ответил, что его зарплата инженера едва покрывает расходы на еду, и что он уже три месяца не получал премий.

«Война, — сказал он, — все идет на фронт, а мы, инженеры, сидим на голодном пайке».

Я спросил, хочет ли он, чтобы это изменилось, и он, насторожившись, сказал, что не понимает, к чему я клоню. Я предложил выпить пива и поговорить у него дома, где никто не помешает.

Мы вернулись в его квартиру-лабораторию, и я, достав из кармана пачку шведских сигарет «John Silver», угостил его. Он закурил, а я поставил кружку с пивом на стол, и пиво, тёмное, мутное, пахло солодом и хмелем, но я не чувствовал вкуса, потому что мысли мои были заняты другим. Цузе сидел напротив, сжав руки, и его пальцы, тонкие, с обкусанными ногтями, дрожали. Я решил не давить, а говорить спокойно, как будто мы обсуждали не его жизнь, а просто план поездки на выходные.

«Конрад, — сказал я, делая глоток, — я понимаю, что ты сомневаешься. Но давай по порядку. У тебя есть семья?»

Он поднял голову, и в его глазах, серых, с красными прожилками, мелькнула боль.

«Да, — ответил он тихо. — Моя жена, Жизела. Она беременна. Мы поженились в январе».

Я кивнул, чувствуя, как внутри что-то ёкнуло. «Ты хочешь, чтобы твой ребёнок родился в городе, который вот-вот возьмут русские?»

Он промолчал, и я продолжил: «В Швеции война не идёт. Там твоя жена будет в безопасности. Родит в больнице, с врачами, с тёплыми одеялами и молоком. А здесь? Здесь, если она выживет при бомбёжке, ей придётся рожать в подвале, без света, без воды».

Он закрыл лицо руками, и я увидел, как его плечи вздрагивают.

«А машина? — спросил он, убирая руки. — Моя Z4. Она весит тонну. Как вы её вывезете?»

Я усмехнулся, чувствуя, что этот вопрос я ждал. «У нас есть грузовики, есть люди. Мы разберём её на части, упакуем каждую деталь в ящик и перевезём через границу. Это не просто, но возможно. Нужно только, чтобы ты помог. Сказал, что нужно разобрать в первую очередь, что нельзя повредить».

Он задумался, и я добавил: «Твоя машина, Конрад, это не просто железо. Это история и если она останется здесь, русские её либо уничтожат, либо заберут себе и тогда твоё имя будет забыто».

Я спросил, знает ли он, для чего нужны компьютеры в Швеции. Он покачал головой, и я, достав из кармана блокнот, начал перечислять: «Во-первых, для баллистических расчётов. Наши артиллеристы смогут стрелять точнее, если будут знать, как ветер, температура и влажность влияют на снаряд. Во-вторых, для ракет. У нас есть информация, что немцы строят ракеты V-2. Мы хотим свои. Но без компьютера рассчитать траекторию невозможно».

Он слушал, и я видел, как его лицо, сначала напряжённое, постепенно расслабляется.

«В-третьих, для шифров. Мы перехватываем немецкие сообщения, но не можем их расшифровать. Твой компьютер сможет и тогда война закончится быстрее».

Цузе поднял голову, и в его глазах мелькнула надежда. «А если я откажусь? Что тогда?»

Я отпил пиво и ответил: «Тогда ты останешься здесь. Русские придут, заберут твою машину, а тебя, возможно, посадят в тюрьму или отправят в Сибирь. Твоя жена будет одна, без тебя. Твой ребёнок вырастет без отца. Это то, чего ты хочешь?»

Он молчал, и я чувствовал, как его сопротивление тает, как снег под весенним солнцем.

«Я не хочу, — сказал он наконец. — Но я боюсь, что вы меня обманите, что вы заберёте мою машину, а меня бросите».

Я положил руку ему на плечо и сказал: «Конрад, мы шведы. Мы не обманываем. Мы слово держим».

«Но как я узнаю, что вы не врёте? — спросил он, и его голос дрогнул. — Вокруг все врут. Нацисты врут, союзники врут, даже газеты врут».

Я достал из кармана письмо, которое дал мне Линдерот, и протянул ему. «Вот. Это гарантия. Подписана министром обороны Швеции. Ты получаешь лабораторию, жильё, 10 000 крон в год, поверь мне, на скромную жизнь этого достаточно, если ты захочешь уехать, никто тебя не держит». Он взял письмо, прочитал и, положив его на стол, сказал: «Я подумаю».

Я кивнул, чувствуя, что ещё немного, и он согласится.

«А что, если мы не успеем? — спросил он, глядя в окно, где уже темнело. — Что, если русские придут раньше, чем мы вывезем машину?»

Я ответил: «Тогда мы взорвём её. Чтобы не досталась врагу. Но это крайний случай. Я надеюсь, до этого не дойдёт».

Он покачал головой и сказал: «Взорвать? Это же моё детище. Я десять лет его строил».

Я ответил: «Лучше взорвать, чем отдать русским. Они используют её против нас, мы не можем этого допустить в Швеции построишь новую у нас полно подшипников SKF и реле Эриксон».

«Хорошо, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Я согласен. Но только если вы вывезете мою жену, чертежи и запасные детали».

Я кивнул и сказал: «Всё вывезем. И даже больше. Если у тебя есть ученики, которые хотят поехать с тобой, мы возьмём и их».

Он удивился, но спорить не стал, только сказал: «У меня есть два помощника. Они тоже хотят уехать, но они боятся».

Я ответил: «Скажи им, чтобы собирали вещи, мы уезжаем послезавтра».

Мы допили пиво, и я, чувствуя, как от этого разговора, от этого согласия, от этой надежды становится тепло на душе, подумал о том, что сегодня, 24 февраля 1945 года, я сделал не просто шаг, а прыжок. Прыжок в будущее, где шведские компьютеры будут считать ракеты, где шведские ракеты будут летать в космос, где шведские учёные будут менять мир и что этот прыжок стал возможен только потому, что я вовремя нашёл нужные слова, нужные аргументы и нужного человека.