Там, где гнутся дубы - 3

Вечером 20 февраля, выйдя от Линдерота после долгого разговора о подшипниках и легенде для поездки в Германию, я чувствовал, как голова гудит от цифр, чертежей и названий типов подшипников, которые мне пришлось выучить за день. Вместо того чтобы ехать домой, я решил пройтись пешком, чтобы развеяться, и, завернув за угол Стрёмгатан, наткнулся на маленький продуктовый магазинчик, где витрина светилась тёплым жёлтым светом, а на прилавке лежали свежие булочки с корицей и крендели, посыпанные сахаром. Я зашёл внутрь, купил булочку (35 эре) и крендель (50 эре), и, жуя их на ходу, почувствовал, как от этой простой, сладкой радости на душе стало немного теплее. Снег падал крупными хлопьями, укрывая набережную белым саваном, и я, глядя на огни Стокгольма, которые отражались в чёрной воде пролива, подумал о том, что эти булочки, возможно, последнее шведское лакомство, которое я попробую перед отъездом в чужую, враждебную страну.

Я пришёл домой, когда мать уже накрывала на стол, и в столовой пахло жареной свининой и тушёной капустой. Мы сели ужинать, и я, чувствуя, как усталость прошедших дней отпускает тело, с аппетитом накладывал себе добавку. Мать, как всегда, была в своём тёмно-синем платье с высоким воротником, с волосами, уложенными в строгую причёску, и лицом, которое редко освещала улыбка.

«Карл, — сказала она, пододвигая мне тарелку с мясом, — ты сегодня какой-то задумчивый. Что случилось?»

Я ответил, что устал, что много работы, и что скоро мне, возможно, придётся уехать в командировку. Она не стала спрашивать куда, только вздохнула и сказала: «Будь осторожен, сын. Война ещё не кончилась».

После ужина я поднялся к себе в комнату, зажёг настольную лампу и, достав из шкафа модель линейного корабля «Крунун», поставил её на стол. Я заметил, что одна из вант порвалась, и, достав из ящика моток ниток и иголку, принялся за починку. Пальцы мои, привыкшие к пистолету и рулю, сейчас, казалось, обрели другую, более тонкую чувствительность, и я, продевая нитку в игольное ушко, чувствовал, как успокаивается сердце, как мысли о Берлине, о Цузе, о подшипниках отступают на задний план. «Крунун» был для меня не просто кораблём, а символом той Швеции, которая когда-то господствовала на Балтике и которую я, возможно, когда-нибудь верну. Я завязал узел, подрезал лишние нитки и, поднеся модель к лампе, осмотрел её со всех сторон.

Я вышел в коридор, прибавил громкость и узнал, что в Гётеборг, на военно-морскую базу, вчера прибыли два корабля, которые Швеция выкупила у Великобритании и включила в состав своего флота. Диктор взволнованно сообщал, что это авианосец «Колоссус», переименованный в HSwMS Göta Lejon («Гёта Лейон», названный в честь древнего шведского королевства) , и крейсер «Нигерия», получивший новое имя HSwMS Kalmar («Кальмар», в честь исторической Кальмарской унии, объединявшей Скандинавию). Оба корабля были укомплектованы шведскими экипажами, которые прошли интенсивную подготовку в Англии под руководством британских инструкторов.

Диктор сказал, что это событие, знак укрепления шведско-британского сотрудничества и что корабли будут базироваться в Гётеборге, прикрывая северные морские пути. Я вспомнил, что эти корабли мы обсуждали с Биргиттой в Лондоне, когда торговались с англичанами о цене. Тогда они назывались иначе, и их будущее было туманным, а теперь они стояли на шведских рейдах, под шведским флагом, с матросами, говорящими по-шведски. Я подумал, что наша поездка не прошла даром, и что эти корабли, Göta Lejon и Kalmar, станут основой океанской эскадры, о которой мечтал крестный.

Я вернулся в комнату, сел на кровать и, глядя на модель «Крунун», которая стояла на столе, подумал о том, что эта старая шведская мощь, воплощённая в дереве и нитках, сейчас, в 1945 году, возрождается в новых кораблях, в новых технологиях, в новых людях, которые готовы рисковать своей жизнью ради будущего страны.

Я лёг в кровать, выключил лампу и, чувствуя, как от этого вечера, от этой тишины, от этих мыслей становится тепло на душе, закрыл глаза и провалился в сон, в котором не было ни подшипников, ни легенд, ни опасных миссий, а был только «Крунун», плывущий по Балтике под шведским флагом, и я, стоящий на его палубе, смотрю вдаль, где занимается рассвет.

Последние приготовления

Утро двадцать первого февраля я начал с того, что снова пришёл к Линдероту, где меня уже ждал майор Бергман - тот самый специалист по легендам, который учил меня быть немцем. Мы прошли в ту же комнату, что и вчера, и он, разложив на столе карту Германии, сказал: «Сегодня будем отрабатывать поведение в экстремальных ситуациях. Представьте, что вас остановили на улице, потребовали документы, а вы случайно ответили по-шведски. Ваши действия?»

Я задумался, и Бергман, не дожидаясь ответа, начал объяснять: «Первое не паниковать. Второе извиниться и сказать, что вы из Северной Швеции, где говорят с акцентом. Третье показать документы и спросить, не нарушили ли вы чего. Немцы педантичны, они любят, когда им задают вопросы».

Мы отрепетировали этот сценарий несколько раз, и Бергман, удовлетворённый, сказал: «Хорошо. Теперь расскажу как вести себя за немецким столом».

Он показал, как правильно держать нож и вилку, чтобы не выдать себя (в Германии вилку держат в левой руке, а нож в правой, и не перекладывают), как пить пиво (никогда не отставляя мизинец), как закуривать сигарету (не щёлкая зажигалкой, а спичкой, которую нужно задуть).

«И ещё, — добавил он, — никогда не говорите «Heil Hitler», если вас не вынудят. Просто «Guten Tag» или «Auf Wiedersehen». Если кто-то скажет «Heil Hitler», кивните и ответьте «Guten Tag». Это будет выглядеть как вежливость, но не как поддержка режима».

Я запомнил, и мы продолжили. Бергман рассказал, как одеваться (костюм должен быть не слишком новым, чтобы не привлекать внимания, но и не слишком старым, чтобы не вызвать подозрений), как носить портфель (в левой руке, чтобы правая была свободна для приветствия) и как ходить (не слишком быстро, чтобы не казаться нервным, и не слишком медленно, чтобы не выглядеть подозрительным).

После Бергмана в комнату вошёл оружейник — невысокий, плотный мужчина с седыми усами и руками, навсегда испачканными маслом. Он разложил на столе несколько пистолетов и сказал: «Лейтенант, выбирайте».

Я взял в руки Walther PPK — маленький, лёгкий, с рукояткой из дюралюминия, который, как объяснил оружейник, был разработан специально для офицеров и агентов, которым нужна была скрытность.

«Этот пистолет, — сказал он, — весит всего 570 граммов, калибр 7,65 мм, магазин на 7 патронов. Он почти не заметен под пиджаком, и его можно носить в кармане плаща. Главное не забыть выключить предохранитель».

Я взял оружие, взвесил его в руке, и оружейник, показав, как его разбирать и чистить, добавил: «Вот вам две обоймы запасных, и ещё ампулы с цианидом. На случай, если вас схватят».

Я посмотрел на маленькие стеклянные ампулы, которые он положил в кожаную сумочку, и почувствовал, как внутри всё похолодело.

«Не дай бог вам ими воспользоваться, — сказал оружейник, заметив моё состояние. — Но они должны быть, это не для победы, это для того, чтобы не дать себя пытать».

Я спрятал ампулы в карман, а пистолет в кобуру, которую оружейник прикрепил к поясу.

«И ещё, — добавил он, — вот вам запасной магазин и патроны. Всего двадцать один патрон, надеюсь, вам не придётся их использовать».

Я поблагодарил его, и оружейник, собрав свои инструменты, вышел.

Линдерот, который всё это время сидел в углу, наблюдая за подготовкой, встал и, подойдя к карте, сказал: «Теперь о главном. Когда вы найдёте Цузе, вы должны объяснить ему, что его единственный шанс для него, это Швеция. Мы предлагаем ему безопасность, лабораторию, возможность работать над своими изобретениями. Деньги 10 000 крон в год плюс оплата жилья и лаборатории и признание. Скажите ему, что его имя будет знать вся Швеция. Что его компьютер Z4 станет основой для шведской вычислительной техники. Его дети будут учиться в лучших университетах Европы, это то, чего у него никогда не будет в Германии».

Я спросил, а если он откажется, и Линдерот, помолчав, ответил: «Тогда вы должны убедить его, что другого выхода нет. Русские уже близко. Если он попадёт к ним, его компьютер станет оружием против нас, а мы этого не можем допустить». Я спросил, как мы будем вывозить его и машину, и Линдерот, развернув карту, показал маршрут: «Через Данию, в Любек, а оттуда морем в Швецию. У нас есть люди, есть транспорт. Но это будет сложно. Z4 весит тонну, она занимает целую комнату. Нужно будет разобрать её на части, упаковать и перевезти через границу. Это рискованно, но возможно».

Я спросил, сколько времени это займёт, и Линдерот, подумав, сказал: «Если всё пойдёт гладко то две недели. Если нет то месяц. Но вы должны быть готовы к любому развитию событий».

Я спросил, а как же соляные шахты в Альтаусзее, где спрятана картина? Линдерот усмехнулся: «Это уже не ваша забота, Энерот. Вы своё дело сделали, нашли, где она. Теперь этим займутся другие, а ваша задача Цузе и его компьютер».

Я кивнул, и Линдерот, достав из сейфа папку с документами, сказал: «Вот ваши новые документы изучите их сегодня вечером. Завтра выезжаете».

После обеда я вернулся в кабинет Линдерота, и он, жестом пригласив меня сесть, сказал: «Энерот, сейчас я познакомлю вас с людьми, которые будут работать в Австрии. Они поедут в шахты Альтаусзее, чтобы вывезти оттуда картины и, возможно, другие ценности. Вы должны рассказать им всё, что знаете».

Он нажал кнопку звонка, и в комнату вошли четверо. Первым был капитан Эриксон, тот самый, с которым я летал в Копенгаген, высокий, сутулый, в чёрном берете и кожаной куртке. Вторым лейтенант Лундберг, снайпер, с лицом, которое трудно было запомнить, и глазами, которые трудно было забыть. Третьим сержант Пер Свенссон, радист, с рацией на ремне, а четвёртой была женщина.

Она вошла последней, и я, глядя на неё, почувствовал, как внутри шевельнулось что-то, похожее на восхищение, смешанное с тревогой. Ей было лет двадцать пять, не больше, и она была одета в тёмно-синий костюм, который сидел на ней так, будто был сшит специально для неё. Волосы её, русые с пепельным отливом, были уложены в строгую причёску, и единственным украшением служила маленькая брошь из платины и сапфиров на воротнике.

«Это фру Элин Линд, — сказал Линдерот. — Она будет нашей связной в Австрии. Владеет немецким, английским и французским. Кроме того, она опытная альпинистка и специалист по взрывчатке».

Я удивился, но виду не подал, только кивнул и сказал: «Приятно познакомиться».

Линдерот жестом пригласил всех сесть, и я, подойдя к карте, разложенной на столе, начал инструктаж.

«Соляные шахты Альтаусзее находятся в Австрии, в горах, недалеко от Зальцбурга, — сказал я, показывая на карту. — Они представляют собой систему подземных туннелей, где нацисты прятали награбленные произведения искусства. Входы замаскированы, и, вероятно, охраняются, но немцы уже начали оттуда уходить, так что сопротивление, скорее всего, будет слабым».

Я рассказал, что картина «Дама под вуалью» работы Александра Рослина, которую мы ищем, находится в списке конфискованных произведений под номером 47, и что, по данным разведки, она лежит в одном из туннелей, в ящике с пометкой «Roslin, A.».

Фру Линд, которая слушала внимательно, спросила: «А что, если картина не одна? Если там будут и другие полотна?»

Я ответил, что если они найдут другие шведские картины, их тоже нужно вывезти.

«Но главное «Дама под вуалью», — сказал я. — Она ключ к Померании и к ракетному полигону на острове Рюген».

Я рассказал о том, что эта картина может стать юридическим доказательством прав Швеции на территории, которые были потеряны в 1814 году, и что без неё все наши планы могут рухнуть. Капитан Эриксон, который до этого молчал, спросил: «А если мы встретим сопротивление?»

Я ответил: «Тогда действуйте по обстановке. Ваша задача вывезти картину, а не воевать. Если немцы будут стрелять, вы имеете право открыть ответный огонь? но о постарайтесь избежать жертв».

Я спросил, есть ли у них план эвакуации, и капитан Эриксон, развернув карту, показал маршрут: «Мы войдём через заброшенный туннель, который наши агенты обнаружили в прошлом месяце. Он ведёт в центральную часть шахты, где хранятся самые ценные экспонаты. Оттуда пешком, через горы, до швейцарской границы. Там нас встретят и переправят в Швецию».

Я спросил, сколько времени это займёт, и он ответил: «Два дня, если повезёт, неделя, если нет».

Фру Линд добавила: «Мы возьмём с собой альпинистское снаряжение: верёвки, крючья, ледорубы. В горах сейчас холодно, и нужно быть готовыми к снегопадам». Я кивнул и спросил, есть ли у них радиосвязь.

Лейтенант Лундберг, который всё это время молчал, вдруг сказал: «У нас есть рация, но она работает только на коротких волнах. Дальность не больше пятидесяти километров. В горах связь будет плохой, так что, скорее всего, мы будем действовать вслепую».

Я спросил, а если они попадут в засаду, и капитан Эриксон, усмехнувшись, сказал: «Тогда будем отстреливаться, у нас есть автоматы, гранаты, а фру Линд мастер по взрывчатке, она сможет завалить туннель за собой».

Я посмотрел на неё, и она, заметив мой взгляд, улыбнулась: «Не бойтесь, лейтенант. Мы справимся, я уже делала такое в Норвегии».

Я спросил, что они будут делать, если найдут не только картины, но и другие ценности: золото, документы, секретные бумаги.

Линдерот, который до этого молчал, сказал: «Документы и бумаги вывозите в первую очередь. Золото если будет время. Но главное картина. Не рискуйте жизнью ради золота».

Капитан Эриксон кивнул и сказал: «Понял, полковник. Картина приоритет».

Фру Линд, поправив причёску, добавила: «Я бы хотела ещё раз взглянуть на список картин. Может быть, там есть и другие шведские произведения».

Я протянул ей копию списка, которую сделал в Лондоне, и она, пробежав глазами, сказала: «Здесь есть ещё два полотна Рослина. Если они там, мы их тоже заберём».

Я спросил, есть ли у них вопросы, и капитан Эриксон, подумав, сказал: «Да. Как мы узнаем, что картина настоящая? Вдруг подделка?»

Я ответил: «На обороте холста есть пометка: «Roslin, 1768, Paris». И ещё, на подрамнике вырезаны инициалы художника. Это должно быть».

Фру Линд кивнула и сказала: «Хорошо. Мы будем внимательны».

Линдерот, глядя на них, сказал: «Выезжаете завтра утром. Самолёт до Цюриха, оттуда поездом до Зальцбурга. Всё, что узнаете, докладывайте через связных и помните, если вас схватят, мы вас не знаем. Ни Швеция, ни я, никто».

Капитан Эриксон, лейтенант Лундберг, сержант Свенссон и фру Линд поднялись и, попрощавшись, вышли.

Я остался в кабинете один, глядя на карту, где красными флажками были отмечены шахты Альтаусзее. Я думал о том, что эти люди, которые сейчас ушли, рискуют своими жизнями ради картины, которую я, возможно, никогда не увижу и что, если они провалятся, моя миссия в Германии может потерять смысл. Линдерот, заметив моё состояние, сказал: «Не переживайте, Энерот. Они профессионалы. Они справятся, а вы готовьтесь к своей поездке. Завтра выезжаете».

Я кивнул и, чувствуя, как от этих слов внутри закипает холодная, тяжёлая решимость, вышел из кабинета, оставляя за собой запах табака и старых карт.

Вечером двадцать первого февраля, когда Гётеборг уже успокоился после торжественной встречи авианосца и крейсера, Карл вернулся домой. В гостиной его дома, где пахло мамиными пирогами и старой мебелью, его уже ждал Торбьёрн Ульфссон — инженер-строитель, старый друг, с которым они вместе начинали ещё в молодёжной организации технической интеллигенции. Торбьёрн был высок, худощав, с вечно взлохмаченными русыми волосами и пальцами, испачканными чернилами и тушью. Он сидел на диване, листал какой-то технический журнал и пил кофе с булочками.

«Ну, показывай, что привёз из Лондона, — сказал Торбьёрн, откладывая журнал. — Биргитта мне уже на уши поставила, рассказывая про твои трости-шпаги и ножи коммандос. Но я слышал, ты привёз и что-то более мирное».

Карл улыбнулся, подошёл к книжному шкафу и с верхней полки, где стояли собрания сочинений Шекспира и старый морской атлас, аккуратно снял модель парусного фрегата, ту самую, купленную в Гринвиче у старых моряков за три фунта. Он поставил её на журнальный столик, и Торбьёрн, забыв про кофе, склонился над ней, как ювелир над драгоценностью.

Торбьёрн взял модель в руки, повертел, заглянул под палубу, пощупал такелаж.

«Карл, это же... это работа мастера, — сказал он тихо, почти благоговейно. — Смотри, как подогнаны рейки, как выточены блоки, как натянуты ванты, это не сувенир, а маленькое чудо. Где ты такое нашёл?»

Карл рассказал про лавку у Гринвичского госпиталя, про старика с узловатыми пальцами, который делал эти модели для души, а продавал, чтобы прокормить семью в военное время.

«Англичане, — добавил Карл, — они странные. Умеют воевать, умеют страдать, умеют создавать красоту, но почему-то никогда не учатся её ценить».

Модель заняла почётное место на верхней полке книжного шкафа, рядом с морским атласом и штурманской картой звёздного неба, купленной на Поробелло-роуд. Торбьёрн, отступив на шаг, прищурился и сказал: «Теперь у тебя в кабинете есть якорь. Не буквально, конечно, но это фокус. Центр притяжения. Глядя на такой корабль, хочется строить что-то большое. Настоящее. На века».

Карл кивнул, вспомнив, как сам, стоя на мостике «Nigeria», представлял этот крейсер под шведским флагом.

«Ты прав, Торбьёрн. Модель , всего лишь мечта, а мечта начало любого великого дела».

Торбьёрн, оторвавшись от созерцания фрегата, вдруг посерьёзнел. «Карл, я давно хотел с тобой поговорить. Моё архитектурное бюро... оно работает уже две недели, но всё как-то на энтузиазме, на честном слове, а война кончается. Начинается мир и я хочу, чтобы мир был красивым. Не серым, не унылым, не таким, как эти английские фабричные города, где люди живут в бараках и едят фасоль на завтрак».

Он замолчал, подбирая слова. Карл налил ему ещё кофе и сел напротив.

«Я хочу назвать бюро "Ульфссон & Ко", — продолжал Торбьёрн, — но это слишком казённо. Скучно. Без души. Может быть, "Скандинавский строительный дом"? Или "Архитектура будущего"?»

Карл усмехнулся: «Название это важно, но не главное. Главное что ты будешь строить и как. Ты же не хочешь копировать немцев или англичан? У нас, шведов, есть свой путь. Функциональность, простота, свет. Наши дома должны быть удобными, но не безликими, красивыми, но не вычурными».

Торбьёрн задумался и произнес: «Я хочу строить жилые кварталы, где у каждой квартиры будет окно на солнечную сторону. Детские сады во дворах, чтобы мамы могли работать, а дети не болтались под колёсами машин. Школы с большими спортзалами, потому что здоровое поколение, это сильная Швеция. Больницы с палатами на одного-двух человек, а не на сорок, как сейчас в старых бараках и парки, много парков. Деревья, газоны, фонтаны. Чтобы человек, выходя из дома, попадал не в бетонные джунгли, а в оазис».

Карл кивнул, вспомнив Лондон, серый, закопчённый, разбомблённый, где даже на Пикадилли не было зелени.

«Ты прав, Торбьёрн. После войны люди будут хотеть не просто крыши над головой. Они будут хотеть жизни. Качественной, достойной, человеческой и если ты построишь такие дома, если твои кварталы станут образцом для всей Европы, то Стокгольм... Стокгольм станет не просто столицей Швеции. Он станет символом. Символом того, что мир может быть лучше, чем был до войны».

Торбьёрн, воодушевлённый, встал и начал ходить по комнате: «Я уже придумал проект для северной части Юргордена. Там, где сейчас пустыри и старые склады. Построим жилой комплекс с внутренним двором, с финской сауной в подвале, с мастерскими на первом этаже, для художников, для ремесленников. Чтобы люди не только спали там, но и работали, и творили, а фасады из светлого кирпича и дерева. Тепло, уютно, по-шведски».

Карл улыбнулся, представив этот проект, и подумал, что Торбьёрн, наверное, прав, после войны люди захотят не просто бетонных коробок, а домов с душой.

«А в Гётеборге, — продолжал Торбьёрн, — я хочу построить новый портовый район. Не склады и ангары, а целый микрорайон для моряков и их семей. С видом на море, с набережной, с кафе и ресторанами, с парком, где можно гулять в воскресенье. Чтобы человек, уходя в рейс, знал, что его семья живёт не в бараке, а в красивом доме. Чтобы, возвращаясь из плавания, он видел не трущобы, а архитектуру, которая радует глаз».

Карл вспомнил Гётеборг — серый, продуваемый всеми ветрами, с его старыми фабричными кварталами и узкими улочками: «Такой проект изменит не только город, Торбьёрн. Он изменит людей. Они станут другими, более уверенными, более гордыми. Потому что дом это не просто стены, а личность».

Торбьёрн, вдохновлённый поддержкой друга, сел обратно на диван и взял блокнот.

«Значит, решено. Бюро будет называться "Nordisk Byggnadskonst" — "Северное строительное искусство". Коротко, ясно, с достоинством. И мы построим такие здания, которые будут стоять века. Не как эти английские бараки, которые разваливаются через двадцать лет, а как наши шведские церкви, из камня и дерева, с душой и историей».

Карл протянул ему руку, и они обменялись крепким, мужским рукопожатием, скрепив этим жестом не только дружбу, но и общее дело.

Пока Торбьёрн, увлечённый, набрасывал в блокноте эскизы будущих кварталов, Карл отошёл к столу и начал собираться к завтрашней поездке. На столе уже лежала карта, та самая, арктическая, купленная на Поробелло-роуд, с пометками штурмана, который уже никогда не вернётся в свой порт. Рядом блокнот с записями, вырванная страница из лондонского архива, список контактов в Швейцарии.

«Что это у тебя? — спросил Торбьёрн, отрываясь от чертежей. — Опять какая-то авантюра?»

Карл не ответил, только улыбнулся загадочно, свернул карту в трубку и убрал её в кожаный портфель. Завтра будет непонятно, что пригодиться.

Поезд до Берлина

Утро двадцать второго февраля выдалось морозным и ясным, солнце, низкое и бледное, только-только поднималось над крышами Стокгольма, когда Карл вышел из дома с небольшим саквояжем в руке. В кармане лежал билет до Берлина, та командировка, о которой даже полковник Линдман знал лишь в общих чертах. Карл не любил поезда, но сегодня предвкушал дорогу с особым чувством: вчерашние сборы, карта, спрятанная в портфеле, и странное волнение, которое он испытывал перед каждой поездкой на юг.

Центральный вокзал Стокгольма был полон народу: солдаты, офицеры, женщины с детьми, грузчики с тележками. Карл купил газету, зашёл в свой вагон, нашёл купе и уже хотел устроиться поудобнее, как дверь открылась и вошла она. Высокая, стройная, в дорожном костюме тёмно-синего цвета, с маленькой шляпкой, надвинутой на лоб, и ярко-красной помадой, которая выделялась на её бледном лице, как капля крови на снегу. Карл узнал её сразу — Ева Линд, шведская диверсантка, о которой ходили легенды в Генеральном штабе.

«Господин Энерот, — сказала она, ставя свой саквояж на полку. — Какая неожиданная встреча. Вы тоже едете в Берлин?»

Карл кивнул, не скрывая удивления. «Да, по делам. А вы?»

Она улыбнулась той улыбкой, которая, как он слышал, заставляла немецких офицеров терять голову. «Тоже по делам. Очень личным».

Поезд тронулся, и они остались вдвоём в купе, двое шведов, едущих в разрушенный Берлин в конце войны, когда каждый второй пассажир в этом поезде был либо авантюристом, либо шпионом.

Поезд шёл на юг, и за окном медленно проплывали заснеженные поля, леса, маленькие станции с табличками, на которых были написаны названия, ничего не говорившие Карлу. Первой крупной остановкой был Линчёпинг — старый город в провинции Эстергётланд, известный своим кафедральным собором и авиационным заводом, где делали истребители. Но сегодня Карла интересовало другое: на станции, выстроившись в длинные колонны, грузилась на транспорты 7-я пехотная дивизия, солдаты в серых шинелях, с винтовками за спиной, касками на головах и усталыми лицами.

«Наша дивизия, — сказала Ева, глядя в окно. — Их перебрасывают в Данию. Слышали?»

Карл кивнул, он слышал и видел приказы в Генеральном штабе. Но говорить об этом не хотел.