
Полная версия:
КРОВЬ ПОМНИТ
Porsche скользил по мокрой Тверской, оставляя за собой тяжёлый, маслянистый след выхлопных газов, которые смешивались с запахом старой кожи кресел и терпкой, почти лекарственной полыни, заботливо положенной кем-то под коврик, а за окном плыли неоновые вывески — розовые, ядовито-зелёные, кроваво-красные — отражаясь в лужах разбитыми, дрожащими пятнами.
Алёша сидел, откинувшись на спинку, и крутил в пальцах серебряную монету — тёплую, нагретую теплом его собственной крови, с чеканным профилем, стёртым до гладкости, и мотор пел тихо, почти неслышно, но снаружи в салон прорывались гудки — короткие, злые, нетерпливые — и этот городской рёв, этот непрерывный, гудящий улей, давил на стёкла, на виски, на кожу.
Монета в его пальцах становилась то горячей, то холодной, и он перекатывал её с ладони на ладонь, не глядя, чувствуя, как рифлёный край впивается в подушечку большого пальца.
Москва гудит за стеклом чужим, незнакомым голосом.
За окном проплывало здание старого универмага — серое, с облупившейся штукатуркой, с тяжёлыми коваными балкончиками, и Алёша почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло, коротко, болезненно, ударом камнем по воде, — здесь, у этих потрескавшихся ступеней, семилетний мальчик в коротких штанишках потерялся, прижавшись к холодному граниту, а отец нашёл его — и отшлёпал прямо на тротуаре, при людях, при равнодушных прохожих.
— Не теряй меня, Алексей. Не теряй.
Этот голос, низкий, с хрипотцой, звучал сейчас в его голове яснее, чем гудки за окном, и он отвёл взгляд, прижался лбом к холодному стеклу — тому самому, за которым осталась его детская Москва, та, что пахла мокрой шерстью и варёной картошкой, — и закрыл глаза.
Рука машинально потянулась к бардачку — достать флешку с документами, занять чем-то пальцы, — и пальцы нащупали под сложенными картами Лондона что-то холодное, тяжёлое, знакомое до боли. Серебряные карманные часы. Дедовы. С гравировкой «А.В.» на крышке. Он не носил их — слишком старые, слишком русские, слишком пахнущие чем-то, от чего он четыре года бежал, — но возил с собой, в бардачке, под картами, пряча то, что выбросить нельзя, а показать страшно. Он сунул их обратно, не открывая, и крышка щёлкнула тихо, как выстрел в подушку.
Его Москва — это Лондон. Итон. Оксфорд. Закрытые клубы с тяжёлыми портьерами, стерильные залы, где воздух пахнет дорогим паркетом и ещё более дорогим безразличием.
Память — предатель, живущий под рёбрами.
Водитель, мужчина лет пятидесяти с серым, усталым лицом, в которое въелась дорожная пыль нескольких десятилетий, посмотрел в зеркало заднего вида и тихо, почти неслышно кашлянул, и кашель был сухой, короткий, с хрипотцой — такой же, каким кашлял дед, сидя на завалинке, такой же, каким кашляли мужики в деревне, которых он четыре года презирал всем своим лондонским существом.
— Пробки сегодня, сэр. До «Ритца» час ехать. (Traffic today, sir. An hour to the Ritz.)
Алёша не повернул головы. Пальцы его продолжали крутить монету.
— Yes. (Да.)
Водитель кивнул, больше не проронив ни слова, и только кашель его — тихий, осторожный, почти извиняющийся — повторялся теперь каждые несколько минут, заполняя салон запахом старой кожи и чего-то ещё — чего-то, что пахло печным дымом и простудой.
Английский — щит против узнавания.
Porsche замер у светофора, и Алёша, не желая того, снова посмотрел в окно — на тротуар, где стояла старуха в сером платке, с авоськой в морщинистой, узловатой руке, продавая пирожки с капустой, с яйцом, с луком, и та же поза — чуть сгорбленная, терпеливая, — те же руки — тёмные, в глубоких трещинах, с коротко остриженными ногтями, — тот же платок — выцветший, с мелким, едва различимым узором.
И даже сквозь тонированное стекло, сквозь кондиционер, сквозь кожу и парфюм, в салон прорвался запах — тёплый, дрожжевой, с кислинкой капустной начинки, с привкусом подгорелого теста, с чем-то ещё, сладким, медовым, — запах, который он не чувствовал десять лет, который четыре года считал забытым, запах бабушкиной кухни, бабушкиной печи, бабушкиных рук.
Он моргнул, и старуха осталась старухой — просто старухой, одной из тысяч, — но что-то внутри него шевельнулось, коротко, больно, запахом печного дыма, который вдруг отчётливо проступил сквозь полынь и кожу.
Светофор сменился, Porsche тронулся, и старуха с её пирожками осталась позади, растворяясь в серой, мокрой московской толпе, а запах — остался. Сидел в ноздрях, в языке, в крови.
Кровь помнит больше, чем разум.
Тяжёлая дубовая дверь бара закрылась за спиной, отрезая гул московской улицы, и воздух внутри стоял густой, настоянный на виски, сигарном дыме и тяжёлом сандале парфюма, а латунные бра над стойкой бросали на полированное дерево ровный янтарный свет, в котором тонули все углы помещения.
— What can I get you, sir? (Что вам принести, сэр?)
Бармен вытирал бокал белой льняной салфеткой, не поднимая глаз.
— Macallan 25. Neat. (Макаллан 25. Чистый.)
Алёша провёл ладонью по стойке — гладкой, тёплой, отполированной сотнями чужих локтей, — и бармен кивнул, достал с верхней полки тёмную бутылку, налил в тяжёлый гранёный стакан, и янтарная жидкость блеснула в свете бра, оставив на стенках густые, медленные потёки.
Тишина в баре была плотной, ватной, с редким позвякиванием льда где-то за спиной.
Янтарный свет виски обманчиво мягок.
Алёша поднял стакан, почувствовав, как тепло стекла отозвалось в пальцах, и первый глоток обжёг нёбо дымом, мёдом, чем-то тёмным и печным, что он не смог назвать, и он закрыл глаза.
Под веками тут же встала изба, низкая, с почерневшими от времени брёвнами, и бабушка протягивала ему пирожок, горячий, только что из печи, и пальцы обжигало, но он не выпускал — держал крепко, боясь уронить в высокую траву у крыльца.
Он открыл глаза. Избы не было. Бармен полировал тот же бокал. Где-то за окном, в чужом городе, шёл дождь.
Виски на языке оставался дымным, печным, не отпускающим.
Из кармана брюк Алёша достал серебряную монету, положил её на стойку, и металл был тёплым, с потёртым двуглавым орлом, с ребром, сточенным годами, и он крутил монету подушечкой большого пальца, слушая, как серебро тихо шуршит по лаку дерева.
— Souvenir. From Moscow. (Сувенир. Из Москвы.)
Голос Джеймса прозвучал в памяти так ясно, что Алёша оглянулся, но за стойкой стоял только бармен, молча пододвигавший пепельницу, и Алёша сжал монету в кулаке, и серебро впилось в кожу острым краем, и боль была отчётливой, ясной, здешней.
Воспоминания оставались где-то далеко — в избе, в аэропорту, в Москве, которую он четыре года не узнавал.
Боль — это здесь. Всё остальное — где-то там.
И тогда он почувствовал запах. Полынь. Тихая, терпеливая, въевшаяся в пиджак, в волосы, в кожу, и он медленно повернул голову, оглядел бар — пустые кресла, тёмное дерево, латунь бра, — и никто не пах полынью, кроме него самого.
Алёша допил виски залпом. Жидкость обожгла горло, ушла вниз тяжёлым, горячим комом, но запах не отступил. Он сидел в ноздрях, в языке, в крови.
Ничто не заглушало траву, проросшую сквозь асфальт.
Телефон на стойке коротко вибрировал, экран вспыхнул холодным белым светом, и Алёша наклонился, прочитал строку: «Завтра в 10. Не опаздывай.»
— Всё в порядке, sir? (Everything alright, sir?)
Бармен смотрел на него коротким, внимательным взглядом, каким смотрят на тех, кто слишком долго сидит один, — таким же, каким смотрел Том в лондонском клубе, — и Алёша положил телефон экраном вниз, достал из кармана несколько купюр, оставил их на стойке рядом с монетой.
Он встал, застегнул пиджак, чувствуя, как ткань натянулась на плечах, и завтра в десять он встретится с тем, от кого бежал четыре года.
Кровь знала этот путь лучше головы.
Глава 3: «ДЕВУШКА ИЗ БАРА»
«Быть русским — это не диагноз, но
лечения нет»
Чарльз, друг из ИтонаТяжёлая дубовая дверь бесшумно отворилась, выпустив Алёшу в густой полумрак зала «White Rabbit», где воздух густел от аромата выдержанного виски, тлеющего табака и тяжёлых шлейфов дорогого парфюма, а из скрытых в нишах динамиков лился тягучий, обволакивающий джаз, размывающий границы реальности до состояния зыбкой, почти осязаемой материи.
Алёша скользнул к стойке, покрытой тёмным полированным деревом, и гладкая, холодная поверхность приятно холодила ладони, когда он устало опёрся на неё, чувствуя, как под пальцами проступает тепло сотен чужих локтей, накопленное за десятилетия. Бармен в безупречно белом фартуке бесшумно материализовался по ту сторону стойки, человек лет сорока, с коротко стриженными седыми висками и взглядом, скользящим по посетителям, точно по страницам книги, которую он уже прочитал.
— Good evening, sir. What will it be tonight? (Добрый вечер, сэр. Что будете сегодня вечером?)
Алёша не сразу ответил, разглядывая своё искажённое отражение в матовой латуни, и в этом отражении на мгновение дрогнуло что-то чужое — не его лицо, а лицо с разбитой бровью, со шрамом через глаз, — но он моргнул, и отражение вернулось к нему самому, гладкому, семнадцатилетнему, правильному.
— Macallan 25. Neat. (Макаллан 25. Чистый.)
Бармен молча кивнул, откупоривая тёмное горлышко бутылки, и тяжёлый хрусталь принял янтарный яд, оставив на стенках густые, медленные потёки, похожие на слёзы, которые не умеют плакать.
Тяжёлый хрусталь принял янтарный яд.
Первый глоток обжёг нёбо, оставив на языке тягучий след из дыма и тёмного мёда, и тяжёлый бокал отдал ладони мягкое, обманчивое тепло, точно чужое воспоминание, которое греет, но не принадлежит. Алёша достал из кармана брюк серебряную монету, и шершавое, холодное ребро металла приятно царапало подушечку большого пальца, пока монета начала своё бесконечное путешествие по костяшкам пальцев, издавая тихий, металлический звон, тонувший в низких аккордах контрабаса.
— Excellent choice, sir. The peat notes are quite prominent today. (Превосходный выбор, сэр. Торфяные ноты сегодня особенно выражены.)
Алёша кивнул, не отрывая взгляда от пляшущего серебра, и медленно выдохнул, чувствуя, как виски растекается по венам жидким огнём, обжигающим, но не согревающим.
— I prefer things that leave a lasting burn. (Я предпочитаю вещи, которые оставляют долгий ожог.)
Монета сорвалась, ударилась о тёмное дерево с глухим стуком, и звук этот повис в воздухе, не падая вниз, задержавшись где-то между потолком и стойкой, между прошлым и настоящим.
Серебро помнит руки, которые его касались.
Из складок дорогого пиджака внезапно потянуло горькой полынью, и этот резкий, землистый аромат перебил дым и мёд, заставив его на мгновение замереть, почувствовав, как лёгкие наполнились чем-то тёплым, знакомым, тем, что он четыре года считал забытым. Алёша машинально коснулся шёлкового галстука-бабочки, ощущая упругое сопротивление ткани, и зал полнился тихим, размеренным гулом редких голосов, а за соседними столиками сидели люди в безупречных костюмах, глядя пустыми, выжженными глазами в свои бокалы, восковые фигуры, застывшие в вечном ожидании счёта.
— Is everything to your satisfaction, sir? (Всё ли в порядке, сэр?)
Бармен протирал бокал, не поднимая глаз на гостя, и в этом жесте было что-то узнаваемое, что-то, что Алёша уже видел — в лондонском клубе, у Тома, — тот же короткий, внимательный взгляд, тот же жест, которым протирают не стекло, а собственную память.
— The atmosphere is perfectly sterile. Just the way I like it. (Атмосфера идеально стерильна. Именно так, как я люблю.)
Алёша допил виски, и жидкий огонь, растекающийся по венам, не согрел, а лишь обозначил пустоту, которая была внутри, пустоту, идеально соответствующую пустоте зала.
Пустота зала идеально соответствовала его внутреннему состоянию.
Бармен бесшумно положил на стойку кожаный планшет с счётом, и Алёша открыл тяжёлый, гладкий кошелёк, ощущая под пальцами упругую кожу, и достал пачку купюр, пахнущих свежей типографской краской, и бросил их на дерево, и шуршание плотной бумаги разрезало тишину бара, как нож разрезает ткань.
Сумма втрое превышала стоимость выпитого виски, и бармен замер, его взгляд скользнул по деньгам, а затем поднялся к лицу Алёши, и в этом взгляде мелькнуло короткое, пугающе внимательное узнавание, тот же взгляд, что был у Тома в Лондоне, тот же взгляд, которым смотрят на тех, кто слишком много платит, чтобы не чувствовать.
— Keep the change. And bring the rest to the window table. (Оставьте сдачу. И отнесите остальное к столику у окна.)
Этот взгляд на мгновение обнажил душу, но Алёша уже скользил прочь, твёрдо ступая по жёсткому, негнущемуся ковру, направляясь к стеклу, за которым Москва тонула в неоновом мареве, чужая, мокрая, не узнающая его.
Взгляд бармена весил больше, чем чаевые.
Алёша опустился в мягкое кресло у окна, и прохладное стекло оттягивало тепло от кончиков пальцев, а за тонированным стеклом плыла мокрая, серая Москва, размывая свои контуры в бесконечном потоке дождя, и над барной стойкой висел телевизор, источающий холодный, болезненно-синий свет, и голос диктора звучал ровно, лишённый малейших интонаций, отсчитывая сухие факты о санкциях и русской угрозе, и в воздухе висел густой аромат выдержанного виски, смешанный с сыростью, проникающей сквозь щели рамы.
Алёша стёр ладонью размытый силуэт родного города, и на стекле остался круглый след, похожий на отпечаток монеты, и он посмотрел на свою руку, и подумал, что это очень по-русски — стирать с себя родину, как стирают пыль с мебели.
Москва за окном тонула в неоновом мареве.
За соседним столиком двое мужчин в безупречных твидовых пиджаках переглянулись, обменявшись едва заметными улыбками, и один из них, поправляя золотые запонки, произнёс что-то о медвежьей дипломатии, от чего его собеседник звонко рассмеялся, и Алёша повернул голову, ощущая тяжёлый, древесный аромат их парфюма, смешанный с дымным запахом виски в его бокале, и стекло обжигало ладонь живым, приятным теплом, разгоняющим озноб.
Алёша усмехнулся, поднимая бокал в их сторону, и голос его вышел ровным, с тем самым оксфордским акцентом, который он оттачивал четыре года в Итоне, с тем самым акцентом, который должен был стать его вторым лицом, его маской, его бронёй.
— These Russians... they still believe their country is the center of the universe. (Эти русские... они до сих пор верят, что их страна — центр вселенной.)
Англичанин кивнул, постукивая пальцами по лакированной поверхности стола, и второй мужчина, допивая свой бокал, произнёс, глядя в телевизор, и Алёша рассмеялся громко, откидываясь на спинку кресла, ощущая чужой, не свой звук смеха, вырывающийся из груди, смех, повисший в воздухе, разбивающийся о холодный свет экрана.
— Oh, yes. They don't even understand how funny it is. (О, да. Они даже не понимают, насколько это смешно.)
— Soon there will be nothing left of them. Only bears in the snow. (Скоро от них ничего не останется. Только медведи на снегу.)
Смех повис в воздухе, разбиваясь о холодный свет экрана.
Аня сидела за угловым столиком, перебирая пальцами тяжёлый серебряный медальон, холодящий ключицы сквозь тонкую ткань тёмно-красного платья, и её усталые глаза смотрели на Алёшу, видя не безупречный английский костюм, не дорогую стрижку, не оксфордский акцент, а что-то другое, тёмное и липкое, что-то, что пахло предательством, что-то, что она узнала сразу, как узнают запах гари задолго до того, как увидят огонь.
В воздухе стоял тонкий аромат детского мыла, смешанный с резкой ноткой йода, въевшейся в кожу после смены, и её пальцы сжали медальон крепче, ощущая впивающийся в нежную кожу металл, и смех Алёши ударил по её барабанным перепонкам, вызывая тошноту, подступающую к горлу, и она видела, что этот мальчик смеётся над своей кровью, продавая родную землю за дешёвое одобрение чужаков.
Аня отвела взгляд, глядя в свою остывшую чашку кофе, и подумала, что предательство пахнет дорогим виски и чужим парфюмом, и что она видела таких мальчиков в реанимации, где работала, — таких же пустых, таких же красивых, таких же мёртвых внутри, ещё не умерших, но уже потерянных.
Предательство пахло дорогим виски и чужим парфюмом.
Алёша не заметил её взгляда, продолжая улыбаться собственным мыслям, когда англичане, допив свои бокалы, поднялись из-за столика, и один из них кивнул ему на прощание, растворяясь в густой, дымной атмосфере бара, и тишина опустилась на его столик, тяжёлая и вязкая, наполненная только тихим потрескиванием льда в бокале.
Алёша поднёс стекло к губам, ощущая холодную жидкость, обжигающую нёбо, оставляющую горькое послевкусие, и из-за отворота пиджака потянуло горьким, степным ароматом полыни, перебивающим запах виски, и Алёша сжал в кармане серебряный рубль, ощущая медленно остывающий в ладони металл, и он смотрел в окно, где Москва продолжала плыть, чужая и далёкая, и полынь въелась в ткань, оставаясь частью самой живой плоти.
Он смотрел в окно, где Москва продолжала плыть.
Алёша встал из-за стола, чувствуя, как твёрдый паркет под подошвами оксфордов передаёт вверх по ногам уверенную, почти хищную пружинистость, и бар тонул в тёплом янтарном свете, где тихий джаз — контрабас, щётки по малому барабану, хриплый саксофон — ложился на кожу мягче, чем кашемир пиджака, и он шёл к её столику, и воздух вокруг неё пах кофе и мылом «Детское» — тем самым, что продают в картонных коробочках с зайчиком на боку, тем самым, которым пахла бабушкина кухня, бабушкины руки, бабушкина жизнь.
Аня сидела одна, и тёмно-красное платье обнимало плечи, и на шее — серебряный медальон, тускло поблёскивающий в полумраке, и она не подняла глаз, и Алёша остановился в трёх шагах, и маска начала надеваться, слой за слоем, как надевают доспехи перед боем, которого не будет.
Маска надевается за три шага до цели.
— Excuse me. Is this seat taken? (Извините. Это место занято?)
Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую оттачивал в зеркалах лондонских отелей, и поставил бокал на стол, почувствовав, как тёплое стекло отпотевшего кристалла ложится в ладонь, и парфюм Алёши — Creed Aventus, тяжёлый, древесный, с нотами бергамота — повис между ними невидимой стеной, той самой стеной, за которой он прятался четыре года, той самой стеной, которую он строил из акцента, из манер, из презрения.
— You look like you're waiting for someone interesting. Maybe I could volunteer. (Вы выглядите так, будто ждёте кого-то интересного. Может, я могу вызваться.)
Аня подняла взгляд, медленно, и парфюм Алёши повис между ними невидимой стеной, и он наклонился чуть ближе, позволяя свету лампадки выхватить из темноты профиль, линию челюсти, дорогую стрижку, всё то, что должно было впечатлить, всё то, что впечатляло других, всё то, что не впечатлило её.
— I'm Alex. From London. (Я Алекс. Из Лондона.)
Уверенность — это правильно поставленный угол подбородка.
Аня смотрела на него, холодно, точно, и её взгляд был скальпелем, снимающим слой за слоем — парфюм, улыбку, акцент, всю эту лондонскую шелуху, и кофе в её чашке остывал, тонкая плёнка на поверхности дрожала от басов контрабаса, и она смотрела на него, и видела не богатого русского мальчика, а того, кто смеялся над своей кровью, того, кто продавал родную землю за дешёвое одобрение чужаков, того, кто был мёртв внутри, ещё не умерший, но уже потерянный.
— No. (Нет.)
Одно слово, короткое, как щелчок, без объяснений, без смягчения, без даже намёка на продолжение, и Алёша почувствовал, как тепло бокала в его руке стало чужим, как будто он держал не кристалл, а кусок льда, тающего в ладони, и пальцы его похолодели, и улыбка ещё держалась на губах, но мышцы под ней уже не слушались.
Отказ не требует многосложных слов.
Он замер, и улыбка ещё держалась на губах, но мышцы под ней уже не слушались, и Аня смотрела — прямо, без отвода, — и в её глазах не было ни злости, ни насмешки, только спокойная, почти жалостливая ясность, и запах мыла «Детского» проступил резче, перебивая Creed Aventus, и медальон на её шее чуть качнулся — серебряный якорь, удерживающий её на месте, пока он плывёт по поверхности.
— Ты не такой, каким притворяешься. Я вижу.
Её голос был тихим, но каждое слово ложилось на стол, как монета на мраморную плиту, и Алёша почувствовал, как что-то внутри него треснуло, коротко, болезненно, как трескается лёд весной, и он не знал, что ответить, потому что слова в голове перемешались, английский и русский столкнулись и рассыпались, не сложившись ни в одну фразу.
Зеркало не щадит того, кто в него смотрит.
Алёша отступил на шаг, и второй, и слова в голове перемешались, и Аня встала — медленно, без суеты, — взяла сумку, поправила лямку на плече, и её шаги по паркету были ровными, без спешки, и каждый удар каблука отмерял расстояние, которое он уже не сократит, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком, и в воздухе остался только её парфюм — мыло, йод, что-то ещё, неуловимое, — да холодок от сквозняка, потянувшегося с улицы.
— Have a nice evening. (Хорошего вечера.)
Она не обернулась, и Алёша остался стоять посреди бара, и маска треснула по первой же линии, и он почувствовал, как что-то тёплое, живое, родное ушло из него вместе с ней, и он не знал, что это было, но знал, что не сможет вернуть.
Маска треснула по первой же линии.
Тяжёлая дверь бара закрылась за спиной, отрезая гул вечерней улицы, и воздух внутри стоял густой, настоянный на виски, сигарном дыме и тяжёлом сандале чужих парфюмов, и латунные бра над стойкой бросали на полированное дерево ровный янтарный свет, в котором тонули все углы помещения, и Алёша опустился на высокий кожаный табурет, и провёл ладонью по стойке, и гладкое, тёплое дерево отполировали сотни чужих локтей, и бармен замер с льняной салфеткой в руке, бросив на него короткий, оценивающий взгляд, пока из скрытых динамиков тянулись вязкие аккорды джаза.
— Same as usual, sir? (Как обычно, сэр?)
Голос бармена был тихим, безразличным, и он растворялся в тягучей музыке, и Алёша не отводил глаз от матовой поверхности стойки, и его пальцы нервно барабанили по лаку, и бармен молча кивнул, достав с верхней полки тёмную бутылку, и налил в тяжёлый стакан густую янтарную жидкость.
— Macallan. Double. (Макаллан. Двойной.)
Бармен молча кивнул, достав с верхней полки тёмную бутылку.
Алёша поднял стакан, почувствовав, как приятное тепло толстого стекла отозвалось в закоченевших пальцах, и он выпил виски залпом, и жёгший нёбо дымный спирт обжёг горло, оставив на языке тяжёлый привкус мёда и печной золы, и он медленно повернул голову к панорамному окну, за которым плыла ноябрьская Москва, и серые, мокрые громады домов расплывались в мутных потёках дождя, превращаясь в безликие тени чужого города.
Гул улицы пробивался сквозь толстое стекло, и он звучал назойливым шёпотом шин, и Алёша подумал, что это очень по-русски — пить одному, в чужом городе, глядя на чужую Москву, и что это очень по-английски — делать это с безупречной осанкой, и что это очень по-волковски — не признаваться себе, что одиноко.
Гул улицы пробивался сквозь толстое стекло.
Из кармана брюк Алёша достал тяжёлую серебряную монету, положив её на стойку, и металл отозвался в пальцах ровным, живым теплом, и двуглавый орёл на потемневшей поверхности казался слепым и уставшим, и он начал крутить монету подушечкой большого пальца, вдыхая холодный, терпкий запах окислившегося серебра, и металл издавал тихий звон, с которым скользил по лаку дерева.
— Souvenir. From Moscow. (Сувенир. Из Москвы.)
Голос Джеймса прозвучал в памяти так ясно, что Алёша на секунду замер, и он вглядывался в своё отражение в тёмном стекле, и в этом отражении на мгновение дрогнуло что-то чужое — не его лицо, а лицо с разбитой бровью, со шрамом через глаз, — и он моргнул, и отражение вернулось к нему самому, и он резко сжал монету в кулаке, чувствуя, как острый ребристый край впился в нежную кожу ладони.
Боль была ясным якорем, удерживающим его в темноте.
И тогда в густой воздух бара медленно просочился знакомый, терпкий запах сухой полыни, и травяная горечь въелась в шерстяной пиджак, в волосы, в саму кожу, перебивая дорогой сандал и табачный дым, и Алёша медленно повернул голову, оглядел пустые кресла и тёмное дерево, но никто вокруг не пах этой степной тоской, и он допил остатки виски, чувствуя, как обжигающая волна прошла по горлу, и резко встал с табурета.
Бросив на стойку несколько смятых купюр, он твёрдо ступил на деревянный пол, направляясь к тяжёлой дубовой двери, и его шаги гулко отдавались в пустоте, ударяясь о низкий потолок, и он шёл к двери, и он был готов доказать ей превосходство, и он не знал, что уже проиграл.

