Дредноут "Севастополь" и Моонзунд

«Вы бы видели, Дмитрий Васильевич, как это место выглядит на самом деле. Ветра. Волны. Туманы и эта обречённость».

Александр Васильевич наливает ещё, руки пока не дрожат. Он отодвигает стакан и проводит пальцем по карте, от Корейского пролива до острова Цусима.

«Тут, — говорит тихо, — их броненосцы стояли в ночь перед боем: "Микаса", "Сикисима", "Фудзи", "Асахи", все четыре, плюс броненосные крейсера, в количестве восьеми единиц. Двенадцать вымпелов против наших одиннадцати, но у них скорость на три узла выше, артиллерия точнее».

Скворцов слушает, не перебивая. Он знает, всё знает, но перебивать неловко. Дилемма, которую они оба переживают молча, как можно было воевать на таких условиях? Почему эскадру не отозвали? Почему не пошли вокруг Японии?

Колчак отвечает сам себе, горько, сквозь зубы: «Не ждали, потому что не верили, что бой будет. Потому что строили долго, воровали много, а если б...»

Он замолкает, ведь решение приходит мгновенно, гипотетическое, невозможное, но такое сладкое: «Если б новый дредноут "Севастополь" был там, мы бы выиграли, я не знаю как, но выиграли бы».

Скворцов молча ставит на карту фигурку, пузатую, с пятью башнями, которые он вырезал особенно тщательно: «Вот он, 22 000 тонн, 21 узел. Десять 305-мм орудий. От восьми до дюжины снарядов в минуту. Броневой пояс в 225 мм, паротурбинная установка, не догонит, а перегонит любой крейсер неприятеля».

Колчак смотрит на картонную игрушку и вдруг по-настоящему улыбается, впервые за полгода.

Скворцов расставляет фигурки кораблей на карте. Русская эскадра, это длинная кильватерная колонна, от «Князя Суворова» до «Адмирала Ушакова». Дредноут «Севастополь» идет чуть левее, не в строю, а отдельно, как летучий отряд.

«Зачем?» — спрашивает Колчак.

«А затем, — отвечает Скворцов с азартом, — что у него скорость 21 узел, он может то, чего не могут другие. Может выскочить из-за спины колонны, зайти в хвост японцам и»

Скворцов чертит пальцем дугу, длинную, дерзкую, ставит японцам обратное, кроссинг-Т.

Колчак морщится: «Того не дурак, у него броненосные крейсера в авангарде — "Асама", "Якумо", "Адзума", они "Севастополь" зажмут с двух сторон и расстреляют».

Скворцов стучит кулаком по столу: «А вот и нет! У него пояс 225 мм, а у "Асамы" 178 мм и орудия 203 мм против наших 305 мм, он их сам расстреляет!»

Спор идёт на повышенных тонах, но без злобы, только усталая страсть инженеров, которым никогда не дали построить то, что они считали правильным.

Колчак берёт фигурку японского флагмана — «Микасу», и ставит её прямо на пути «Севастополя».

«А вот если он из-за поворота выйдет? У них броня серьёзная, Крупп, 230 мм, наши снаряды дрянь, пироксилин не рвётся, так как намок, а у них шимоза, она горит, как чёрт, и дыма от нее удушливого море».

Скворцов молчит, потому что знает, это правда их мечта разбивается не о японскую сталь, а о российский пироксилин и казнокрадство.

Колчак перебирает фигурки в руках. Он вертит картонного «Севастополя» и улыбается, невесело, одними глазами: «Знаете, Дмитрий Васильевич, какой самый страшный звук в Цусиме? Не взрывы и не крики, а тишина. Когда на Александре III замолчали орудия, одну башню заклинило, вторую разбило и матросы завыли. Потому что стрелять больше было нечем, а японцы били и били».

Он ставит фигурку на карту, туда, где в реальности погиб «Бородино»: «Если б у них был Севастополь с его десятью стволами может, они б продержались дольше».

Никто из них не был в Цусиме, но оба перечитали все рапорты, все показания, все свидетельства. Скворцов тихо говорит: «А знаете, Александр Васильевич, если б мы построили Севастополь на пять лет раньше его бы не пустили в бой, побоялись. Поставили в резерв, как Андрея Первозванного».

Колчак кивает: «И это самое обидное, что лучшие корабли стоят в гаванях, потому что начальство боится их потерять, а теряет старьё, которое ещё могло бы послужить».

Колчак наклоняется над картой, и Скворцов видит, как его палец дрожит над фигуркой русского дредноута.

«Ну давай, — шепчет он. — Давай, родимый, покажи им, где раки зимуют».

Скворцов сдвигает «Севастополь» влево, выводя его из кильватерной колонны русской эскадры. Теперь корабль идёт параллельно японцам, но на контркурсе, нос к носу. Скорость в полные 21 узел, машинное отделение работает без перебоев, турбины воют на максимальных оборотах.

Колчак прикидывает по линейке, дистанция до головного «Микасы» целых 65 кабельтовых. Японцы замечают манёвр, но сделать ничего не могут. Адмирал Того приказывает броненосным крейсерам «Асама» и «Якумо» отвернуть и перехватить русского нахала. Но разворот занимает время, целых десять минут, за которые «Севастополь» проходит почти четыре мили.

Скворцов усмехается: «Поздно, адмирал, поезд ушёл». Дредноут проскакивает острие японского авангарда, и теперь он уже не перед ними, а между ними и броненосцами.

Колчак хватает карандаш и начинает чертить схему боя: «Смотри, Дмитрий Васильевич. Он выходит вот сюда, в левый сектор, где у японцев всего два броненосных крейсера, и те уже прошли, а за ними голые транспорты и только потом броненосцы. Чистое небо для атаки».

Скворцов кивает, его широкая ладонь накрывает фигурки японских крейсеров, словно сметая их с доски: «Им бы сейчас иметь свой Дредноут, но у них его нет и не будет ещё три года».

Того, видя, что «Севастополь» проскочил его крейсерский заслон, принимает единственно возможное решение. Он приказывает броненосцам повернуть «все вдруг», на шестнадцать румбов, почти на 180 градусов.

Колчак свистит: «Это же самоубийство, они развернутся, но пока поворачивают, их носы смотрят на нас, а кормы на Севастополь, и те, и другие не могут стрелять нормально».

Скворцов ставит фигурки японских броненосцев на попа, они теперь идут в обратном направлении, но рассыпавшись, потеряв строй, а «Севастополь» уже в их хвосте. Он заходит с правого борта, где у «Микасы», «Сикисимы», «Фудзи» и «Асахи» самые слабые места, а именно, кормовые башни. У каждого броненосца, по две 305-мм пушки в корме, и то не у всех. «Фудзи» вообще имеет только одно орудие в задней башне. Четыре японских корабля против одного русского, но русский бьёт десятью стволами, а японцы в ответ лишь восемью, из которых половина на разных кораблях. Скворцов прикидывает огневую мощь: 10 против 8, но с учётом углов обстрела 10 против 5 или 6.

Колчак чертит углы на карте: «Смотри, "Микаса" и "Сикисима" могут стрелять только из кормовых башен, "Фудзи" свою кормовую с одним орудием, а "Асахи" тоже два 12-дм орудия, но из них реально стреляют в "Севастополь", только три или четыре, потому что кормовые башни у них не повёрнуты, их надо наводить, а время на это требуется десятки секунд».

Скворцов улыбается: «А у нас работают все десять и дистанция всего 30 кабельтовых, это почти в упор».

Командир дредноута (в этой игре им себя назначает Колчак) командует: «Пли!» Все пять башен главного калибра дают залп одновременно. Десять 305-мм снарядов, каждый весом в 331,7 килограммов, летят к цели. Колчак бросает кубик — самодельный, из старой костяшки домино, на гранях которого написаны результаты попаданий.

«Двадцать пять процентов попаданий при таком раскладе, — бормочет он. — Это три снаряда. Куда?»

Кубик показывает: два в «Микасу», один в «Сикисиму».

Скворцов откидывается на стуле, представляя эту картину. Бронебойный снаряд, летящий со скоростью почти километр в секунду, вонзается в кормовую башню «Микасы». Броня у японцев цементированная крупповская, 230 мм. Но на дистанции 30 кабельтовых наши 305-мм снаряды пробивают до 250 мм. Пробивает! Колчак изображает звук: «Бум! Башню срывает с погонов, снаряды в погребе начинают детонировать. Но у японцев там шимоза, она не взрывается мгновенно, она горит, и горит адски».

Второй снаряд попадает в «Микасу» ниже ватерлинии, в кормовую часть машинного отделения. Колчак проверяет по своим записям: «Броня там 150 мм. Пробивает насквозь. Пар из котлов вырывается наружу, турбины останавливаются. Микаса теряет ход. Сначала до десяти узлов, потом до пяти, это уже не боевая единица, а плавающая мишень».

Скворцов добавляет: «А третий снаряд угодил в Сикисиму?»

«В кормовое подбашенное отделение. Башня заклинивает. Теперь у японцев остаётся только два действующих орудия из кормовых башен».

Японцы пытаются ответить, но их стрельба слепа и бесполезна. «Микаса» дымит, его кормовые башни разбиты. «Сикисима» вертится на месте, пытаясь развернуть носовые орудия, но дредноут Скворцова у него за кормой, а развернуться всей эскадрой, значит подставить борт под огонь остальных русских броненосцев, которые уже подтягиваются.

Колчак командует второй залп. Кубик падает на карту, подпрыгивает и показывает четыре попадания.

«Фудзи! — кричит Скворцов. — Два снаряда в Фудзи!».

Колчак быстро перебирает свои записи: «У Фудзи броневой пояс 229 мм. Та же история, пробивает. Один снаряд в кормовую башню, второй в рулевое отделение. Фудзи теряет управление и начинает описывать циркуляцию».

Он ставит фигурку японского броненосца на попа, отмечая, что теперь она движется по кругу, сбивая строй остальных. «Микаса» и «Сикисима» уже вне игры. «Фудзи» бесполезен. Остаётся только «Асахи» и у него кормовая башня не повреждена.

Скворцов подводит итог: «Три японских броненосца выведены из строя за пять минут. У Асахи ещё есть два ствола в корме, но они стреляют раз в минуту, а мы шесть снарядов в минуту. Сейчас начнётся расстрел».

Колчак хмурится: «Не расстрел, Дмитрий Васильевич. Уничтожение, это другое слово».

Броненосец «Асахи», единственный из четырёх японских броненосцев, сохранивший ход и способность стрелять, пытается отвернуть. Его командир, капитан первого ранга Ямада, отдаёт приказ: «Право на борт! Уходим из-под огня!» Но 17-узловому броненосцу не уйти от 21-узлового дредноута. Колчак сдвигает «Севастополь» за ним, сохраняя дистанцию 35 кабельтовых. «Асахи» вертится, как заяц, но дредноут его не отпускает.

Скворцов командует третий залп. Кубик снова в ход, показывая три попадания. Два снаряда рвутся в кормовой части «Асахи», разрушая казематы 152-мм орудий. Третий угодил прямо в кормовую башню. Колчак вздыхает: «Всё. Башню разворотило. Теперь у Асахи нет орудий, стреляющих назад. Только бортовые, но чтобы ими стрелять, надо подставить борт, а подставить борт под двенадцать 305-мм стволов...»

«Смерти подобно», — заканчивает за него Скворцов.

Колчак перебирает в уме: от первого залпа до третьего прошло двенадцать минут. Четыре японских броненосца фактически уничтожены как боевые единицы. «Микаса» горит, «Сикисима» дымит, «Фудзи» кружит, «Асахи» пытается уйти, но обречён.

Скворцов ставит фигурки японцев на попа, один за другим, как надгробные камни: «Тринадцать минут, меньше, чем курит матрос, а у нас ещё восемь броненосцев в эскадре Рожественского, им осталось только добивать».

Колчак смотрит на карту и видит, что броненосные крейсера: «Асама», «Якумо», «Адзума», «Идзумо», «Токива», «Ивате», восьмой не помнит, но их восемь. Они развернулись и теперь идут к «Севастополю», чтобы спасти свои броненосцы. Скорость у них в 20-21 узел, почти как у дредноута, но броня для 12-дм снарядов смешная.

Скворцов ухмыляется: «Броня борта в 178 мм у "Асамы". Наши 305-мм снаряды пробивают такой пояс с 80 кабельтовых, а тут 40, это даже не бой, Александр Васильевич, это казнь».

Колчак решает не отвлекаться. «Севастополь» продолжает добивать «Асахи». Четвёртый залп и два попадания в машинное отделение. «Асахи» теряет ход, замирает, начинает крениться. Наши броненосцы: «Бородино», «Александр III», «Князь Суворов», уже подтянулись и открыли огонь по крейсерам. Японцы попадают под перекрёстную стрельбу. Скворцов ставит фигурки их крейсеров одна за другой на попа, но не убирает, пусть полежат, обозначая потерю хода, а «Севастополь» делает новый манёвр. Он не ввязывается в бой с крейсерами, зачем, если их уже накрывает эскадра Рожественского? Вместо этого он идёт дальше, к хвосту японской колонны, где идут транспорты и вспомогательные суда.

«Вот это правильно, — говорит Колчак. — Бей по обозу, без угля, без снарядов, без продовольствия японский флот протянет неделю».

Транспорты японцев — беззащитные коровы. У них нет ни брони, ни орудий больше 80 мм. Дредноут «Севастополь» даёт залп по самому большому — военному транспорту «Касуга-мару». Кубик показывает попадание. Колчак даже не проверяет броню, её нет. Один 305-мм снаряд разрывает транспорт пополам. Второй залп — по другому транспорту. Третий по третьему. За десять минут «Севастополь» топит шесть транспортов. Японские крейсера, видя это, пытаются прорваться, но их останавливает огонь «Орла» и «Славы».

Скворцов говорит: «Без транспортов японцы не могут эвакуировать свои броненосцы. Даже если они останутся на плаву, им нечем заделать пробоины, нечем пополнить уголь. Это не победа, а катастрофа для Японии».

Колчак кивает: «Только после Цусимы да, а тут во время боя, им бы сейчас взять и уйти. Но Того не уйдёт. У него самурайская честь».

Того, действительно, не уходит, он приказывает броненосным крейсерам атаковать русскую эскадру в лоб, прикрывая отход транспортов. Но развернуться для атаки — значит подставить борт под огонь «Севастополя», который теперь у них за спиной. Колчак чертит линию: «Севастополь» в тылу. Эскадра Рожественского перед носом. Японцы в клещах, ни один корабль не может уйти без того, чтобы не получить снаряд в борт.

Колчак командует залп за залпом, хотя игра уже давно не требует, так как результат ясен. Дредноут «Севастополь» выпускает по японским крейсерам четырнадцатый, пятнадцатый, шестнадцатый залп. Боезапас по сто снарядов на ствол, тысяча всего. Расстреляно, всего полторы сотни. Осталось ещё много. Японские броненосные крейсера, получив по два-три попадания, теряют ход: «Асама» горит. «Якумо» разворачивается и уходит в туман, на самом деле не в туман, просто из игры, потому что продолжать бессмысленно.

Колчак подсчитывает потери, из восьми броненосных крейсеров три потоплены, два тяжело повреждены, один потерял ход. Остальные два пытаются уйти, но их настигают русские броненосцы, те, что потише, «Олег» и «Аврора», добивают их 152-мм снарядами, это уже не Цусима, где бегут русские, а Цусима, где бегут японцы.

Скворцов улыбается в усы: «А ведь Того мог бы и не бежать. Если бы у него был свой дредноут. Но нет, не успел. Строил долго, воровал много. Знакомая песня».

Японский флагман «Микаса» тонет. Того эвакуируется на миноносец, но миноносцы тоже не спасут, русские эсминцы уже охотятся за ними. В игре Колчак не добивает — хватит и так ясно. Того проиграл. Проиграл из-за одного корабля, которого не должно было быть здесь, но который появился. Потому что два инженера в Петербурге играли в кораблики и верили, что русский флот может побеждать.

Скворцов собирает фигурки обратно в коробку. Японцы в одну стопку, русские в другую.

«Потеряно, — говорит он, — четыре японских броненосца, шесть броненосных крейсеров, восемь транспортов. Остатки японского флота заблокированы в бухтах Кореи. Русские потери: "Севастополь", получает два попадания 203-мм снарядами, не серьёзно. Броненосцы "Бородино" и "Александр III", по паре пробоин выше ватерлинии. Только "Ослябя" получил торпеду, но не затонул, отбуксировали во Владивосток».

Колчак смотрит на итоговую расстановку и тихо говорит: «Вы знаете, Дмитрий Васильевич, ведь это не фантастика, это просто инженерный расчёт. Мы могли это сделать. Мы могли заложить Севастополь в 1900 году, тогда бы у нас было пять лет на постройку, но...»

«Не заложили, — заканчивает Скворцов. — Потому что не верили, думали, что японцы слабее, потому что авось и за авось заплатили флотом».

Колчак встаёт, подходит к окну, метель кончилась, небо чистое. Он долго молчит, потом оборачивается: «Игра, это, конечно, хорошо, а теперь представьте, что на месте картонных фигурок живые люди. Шесть тысяч живых людей, которые могли бы не утонуть. Если бы мы, ты и я, Дмитрий Васильевич, десять лет назад стучали кулаками по столам громче. Вопрос: сколько ещё будет умирать матросов, пока мы научимся строить вовремя?».

Скворцов не отвечает, только молча карту сворачивает. Они молчат минут пять. Водка кончилась. На столе карта, фигурки, блокнот с пометками. Колчак снимает пенсне, протирает его полой сюртука: «Вы знаете, Дмитрий Васильевич, ведь это всё фантазия. В реальности "Севастополь" еще не заложили, слишком поздно.

Скворцов не спорит, он сам считал дни, недели, месяцы. Если бы Дума не отказала в 1908-м, если бы деньги нашли в 1907-м, если бы Столыпин продавил решение раньше. Мы знаем, что надо делать, что если сделать то обязательно выиграем, но у нас нет времени, нет денег, нет политической воли и каждый год, каждый месяц промедления, это чья-то смерть в будущем бою. Колчак наливает последнюю каплю себе и Скворцову.

«За тех, кто утонул в Цусиме и за тех, кто утонет в следующей войне, если мы ничего не изменим».

Решение, которое они принимают перед расставанием, звучит как клятва. Завтра утром направиться в штаб, на прорыв болота и рутины. Бить в колокол, писать доклады, стучать кулаком по столам. Даже если не послушают. Даже если назовут паникерами. Потому что играть в кораблики на кухне, это хорошо, а строить реальный флот, который не будет тонуть, это единственное, ради чего стоит жить.

Колчак провожает Скворцова до двери. Снег перестал, небо чистое, звёздное.

«Вопрос, Дмитрий Васильевич, — говорит он на прощание. — Сколько ещё можно играть в игрушки, пока настоящие корабли гниют у причалов? И когда мы, наконец, начнём работать, а не изображать работу?».

Скворцов не отвечает, только шапку поправляет и уходит в метель.

Опытовый бассейн на Фонтанке

Мартовский петербургский воздух, еще колючий и сырой, пробивался сквозь щели высоких окон Морского опытового бассейна, где пахло машинным маслом, формалином и старой, вечной сыростью. Алексей Николаевич Крылов, грузный, осанистый, с окладистой профессорской бородой и неизменным карандашом за ухом, хлопотал у края огромного резервуара с водой, запуская уменьшенную копию будущего дредноута. Колчак стоял рядом, сцепив руки за спиной, и смотрел, как изящная модель, ведомая невидимой силой, разрезает зеркальную гладь, оставляя за кормой идеальные полосы пены. Бассейн этот помнил еще испытания моделей для злополучных броненосцев типа "Бородино", что полегли в Цусимском проливе, и оттого каждый всплеск здесь отдавался в сердце моряка горьким эхом.

Крылов, корабельный инженер от Бога, чьи расчеты знали во всем мире, удовлетворенно крякнул, глядя на стремительный бег модели, и повернулся к Колчаку.

"Скоростные обводы отличные, Александр Васильевич, — сказал он, и в голосе его послышалась та спокойная уверенность, что рождается лишь от точных цифр. — Двадцать три узла даст, если котлы не подведут и винты не подкачают. Я ручаюсь за гидродинамику".

Но тотчас он умолк, и лицо его омрачилось той особой тревогой, какую испытывает всякий инженер, узревший ошибку в собственном детище. Он ткнул указкой в носовую оконечность модели, где тонкая стальная линия обводов плавно переходила в форштевень, и покачал головой.

"Вот здесь беда, — произнес Крылов глухо. — Развал бортов в носовой части слишком маленький. Я предупреждал еще на прошлых испытаниях, но меня не услышали".

Он повернулся к Колчаку, и глаза его, умные и немного усталые, смотрели с той спокойной настойчивостью, что бывает лишь у людей, привыкших к истине.

"На волне корабль будет зарываться носом, Александр Васильевич, зарываться так, что палубу будет захлестывать и тогда никакие двадцать три узла не спасут вас от потери скорости, а то и от повреждения носовых башен".

Колчак морщился, ибо слышал это уже в десятый раз от Крылова, от его помощников, от всех корабельных инженеров, что били тревогу. Артиллеристы, которых слушал Колчак, хотели одного — максимальной скорости для быстрого сближения с противником на дистанцию эффективного огня. Они рассуждали просто: чем острее обводы, тем меньше сопротивление воды, тем быстрее дредноут догонит врага или уйдет от него. Мореходность для Балтики, говорили они, второстепенна, в конце концов, Балтийское море, это не Атлантика и не Тихий океан. Волна там редко поднимается выше двух метров, и можно пожертвовать комфортом в шторм ради решительного преимущества в бою и Колчак, сам артиллерист до мозга костей, склонялся к этому доводу, ибо знал цену каждой лишней мили в час.

"Два метра — это много, Александр Васильевич, — тихо сказал Крылов, словно читая его мысли, и в голосе его прозвучала та особая инженерная горечь, что не терпит небрежности. — При той метацентрической высоте, что вы закладываете, и при таком развале бортов, корабль будет сидеть в воде как свинья".

Он развел руками, показывая, как неуклюже поведет себя огромная махина на волне, и добавил, что при встречном ветре нос будет зарываться в гребень, а палуба принимать тонны воды.

"Вам не нужна будет скорость, если корабль станет неуправляемым, — закончил Крылов, и его слова повисли в сыром воздухе бассейна тяжелым грузом. — Вы думаете о бое, а я думаю о том, как вы доживете до боя".

Эта дилемма мучила Колчака всю дорогу до штаба, где воздух казался еще более спертым от канцелярской пыли и табачного дыма. Кого слушать, расчетливого математика Крылова, который никогда не командовал кораблем в бою, но знал гидродинамику как свои пять пальцев? Или свой артиллерийский опыт, подсказывавший, что главное в морском сражении, это доставить тяжелый снаряд к цели раньше, чем это сделает противник? Колчак шагал по коридорам Адмиралтейства, сжимая в руке портфель с чертежами, и чувствовал, как в его душе борются два начала: точная наука и военная необходимость. Он знал, что скорость дает маневр, а маневр в бою, это сама жизнь для корабля и его экипажа.

Александр Васильевич остановился у залитого серым мартовским светом окна и уставился на Неву, где качались на волнах серые корпуса старых броненосцев. Он вспомнил Цусиму, вспомнил, как медлительные русские корабли не могли уйти от быстрых японских крейсеров, как артиллерия запаздывала с пристрелкой, как гибли люди из-за недостатка скорости.

"Мы не в Атлантике, — сказал он себе, словно убеждая самого себя. — На Балтике шторма не те, а германский флот не будет ждать, пока мы раскачаемся в волну".

Крейсера и эсминцы, эти быстрые и верные разведчики, разведают погоду за поворотом мыса, а линкоры в бурю станут на якорь в укрытых гаванях или у стенки, пережидая непогоду, и Колчак принял решение, тяжелое и мучительное, но твердое, как сталь будущих орудийных стволов. Пусть зарывается, решил он. Пусть нос принимает на себя удары волн, пусть палуба захлестывается в свежий ветер, но двадцать три узла останутся главным козырем русского дредноута. Он знал, что Крылов будет недоволен, что корабельные инженеры станут качать головами и шептаться за его спиной. Но он также знал, что артиллерийские офицеры, те, кто будет стрелять из двенадцатидюймовок в кипящем море, поддержат его, ибо они понимали цену быстроты. Война, это не гидродинамические расчеты, это грохот залпов и крики раненых, и на войне успевает тот, кто быстрее.

Крылов, услышав решение Колчака, только вздохнул и потер переносицу, где навсегда отпечатался след от очков.

"Вы офицер, и вам решать, — сказал он сухо, пряча карандаш за ухо. — Я лишь инженер, я говорю, что будет, а вы выбираете, что делать".

В голосе его не было обиды, была лишь та спокойная горечь человека, привыкшего к тому, что его предостережения остаются неуслышанными. Он вернулся к своим расчетам, к своим моделям и чертежам, зная, что если корабль погибнет в шторм или потеряет ход, он, Крылов, будет прав, но правоты его никто не вспомнит. А Колчак ушел из бассейна с твердым убеждением, что совершает единственно верный выбор.

В штабе, куда он прибыл через час, уже ждали документы по проекту, и адъютанты сновали с папками, напоминая о сроках и сметах. Колчак сел за стол, отодвинул в сторону стакан с остывшим чаем и раскрыл дело с чертежами новых дредноутов, где Крыловым были сделаны пометки красным карандашом. Он долго смотрел на носовые обводы, на те самые скулы, что должны были давать скорость, но сулили опасность на волне, и чувствовал, как в груди закипает спор с самим собой.