Ард Ри: Последний король Ирландии - 2

Он медленно выпрямился, чувствуя, как холодный пот смешивается с морской солью на его лице. Шесть потрепанных коггов с уставшими командами против военной галеры, которая могла таранить, стрелять из баллист и брать на абордаж с любого борта. Это была не охота, а ловушка.

— Бреннан, — тихо сказал он, и его голос был слышен только штурману. — Меняй курс, мы идём не на север.

Бреннан посмотрел на него с тревогой, но Морвик уже отвернулся, глядя на галеру, которая приближалась с неотвратимостью судьбы. Он бежал от этих людей двадцать лет назад, и сегодня море снова пахло кровью.

Глава 3. Фальш-перегородка и копчёная скумбрия

Море между Корком и Пемброком, это не то море, о котором слагают песни барды. Песни поют про шторма у берегов Коннахта, про китов у северных скал, про серебряные волны, на которых плывёт сам святой Брендан, но море, по которому я шёл на «Святой Бригитте» старого Грега, было другим: серое, мелкое, пахнущее гнилой сельдью и мокрой щетиной, потому что на нижней палубе, помимо моего леса, везли ещё шесть мешков немытой овечьей шерсти, и запах от них пробивался даже сквозь просмоленные доски.

Я стоял на корме, закутавшись в плащ из грубого манстерского сукна, и смотрел, как Уэльс приближается к нам, низкий берег, поросший вереском, с белыми барашками овец на зелёных холмах. Ветер дул с норд-веста, ровный, как дыхание спящего ребёнка, и паруса из тяжёлого фламандского льна висели, наполненные ровно настолько, чтобы корабль шёл со скоростью в четыре узла, не больше. Грег, капитан, стоял у штурвала и курил короткую трубку из верескового корня, пуская дым в сторону, чтобы он не шёл на груз. Он был одноглаз, второй глаз, как он сам говорил, «остался у жены в Бристоле, когда я ушёл в море», и этот единственный глаз смотрел на воду с такой любовью, с какой иные мужчины смотрят на молодых девушек.

— Дункан, — сказал он, не оборачиваясь, — ты зачем с собой этот мешок взял? Он тяжёлый, а место занимает.

Я посмотрел на мешок, который действительно стоял у мачты и весил, наверное, фунтов двадцать. В нём был мой железный фунт, та самая гиря, что досталась мне от отца, а ему от деда, медного локтя, гильдейской меры для сыпучих тел и ещё трёх маленьких гирек, завёрнутых в промасленную тряпку. Всё это, вместе с двумя мешками стружки, которую я тайно загрузил ночью, составляло мой «личный караван».

— Это не мешок, Грег, — ответил я. — Это моя совесть, она тяжёлая, но без неё я не могу спать.

Грег хмыкнул и сплюнул за борт.

— Совесть у тебя, Дункан, как у Роберта О'Мулдори, на виду, а веса не имеет. Ладно, тащи её в трюм, только не клади рядом с бочками, а то они от твоей честности заржавеют.

Я усмехнулся, но спорить не стал. Грег был из тех людей, которых Роберт называл «надёжными, как весенний лёд», и я сам в этом убедился, когда увидел, как он вчера, ещё в Корке, пересчитал матросов и нашёл одного лишнего — мальчишку лет двенадцати, который забрался на борт ночью, чтобы плыть зайцем. Грег не стал его бить, а просто дал ему ведро и сказал: «Черпаешь воду, пока не скажу стоп».

Мальчишка черпал до самого выхода из гавани, и только потом Грег позволил ему сесть. Вот такой у нас был капитан.

К вечеру второго дня мы вошли в устье реки Кледау, за которой начинался Пемброк. Прилив был высокий, и «Святая Бригитта» вошла в реку легко, как нож в мягкое масло. Я стоял на баке и смотрел, как на берегу появляются первые дома: деревянные, с соломенными крышами, почерневшими от дыма, и каменные, побелённые, с черепичными крышами, это был английский город, и это чувствовалось во всём: в порядке, в чистоте улиц, в том, как ровно стояли бочки у причалов, и в том, как английские стражники, в кольчугах и с алебардами, хотя, как я знал, настоящих алебард здесь ещё не было, это были скорее длинные секиры на древках, шагали по набережной, словно река была их собственной улицей.

— Видишь тот флаг? — показал Грег на большой красный крест на белом поле, который развевался над таможней. — Это флаг портового мастера. Значит, сегодня сам сэр Уильям будет принимать грузы, а сэр Уильям, Дункан, это тебе не какой-нибудь младший писарь. Он берёт взятки только золотом, и только после того, как убедится, что ты не шпион Ард Ри.

Я кивнул, хотя внутри у меня всё похолодело. Сэр Уильям. Я слышал о нём. Говорили, что он когда-то служил у графа Пемброка, потом перешёл к королю, а теперь служил тому, кто больше платит и платили ему, по слухам, много.

— А что, — спросил я, — если мы пройдём мимо таможни? Вон там, за мысом, есть маленькая бухта, я её на карте видел.

Грег засмеялся, и его единственный глаз прищурился.

— Дункан, ты в Пемброке первый раз, да? Эта «маленькая бухта» охраняется тремя сторожевыми башнями, и в каждой сидит по десятку лучников. Они стреляют по каждому кораблю, который пытается пройти без досмотра. Нет, мы идём в таможню, как честные купцы, и платим, как честные купцы, а потом, когда сэр Уильям отвернётся, мы будем не такими честными, как казались.

Корабль причалил к длинному деревянному причалу, и сразу же к борту подбежали портовые рабочие с шестами и верёвками. Один из них, высокий мужчина с красным лицом, забрался на борт и потребовал manifest — список груза. Я достал пергамент, который мы с Робертом составили ещё в Корке, и протянул ему. Рабочий пробежал глазами по строкам, кивнул и сказал:

— Двести ластов пемброкского дуба. Идите к таможне, сэр Уильям ждёт.

Мы пошли втроём: я, Грег и первый помощник, коренастый валлиец по имени Рис, — через весь порт к таможне. Это было большое каменное здание с двумя башнями по бокам, и перед ним стояла очередь из купцов, кто с мешками шерсти, кто с бочками вина, кто с тюками кожи. Все они говорили тихо, и я заметил, что многие из них держат в руках маленькие кошельки, которые они периодически поглаживали, как домашних животных.

Сэр Уильям оказался мужчиной лет пятидесяти, с седой бородой, подстриженной по-военному коротко, и глазами цвета зимнего неба. Он сидел за большим столом, на котором лежали книги, весы и несколько кошельков, и перед ним стоял на коленях какой-то купец из Бристоль, бормоча извинения. Сэр Уильям слушал его молча, потом кивнул, и купец, поблагодарив, вышел, оставив на столе кошелёк.

— Следующий, — сказал сэр Уильям, и его голос был ровным, как поверхность пруда.

Я шагнул вперёд и поклонился, как учили меня в гильдии — не слишком низко, чтобы не выглядеть рабом, и не слишком высоко, чтобы не показаться дерзким.

— Сэр Уильям, я Дункан Конлон, купец из Корка. Веду груз пемброкского дуба, двести бочек, в Типперери. Вот мой manifest.

Сэр Уильям взял пергамент, пробежал глазами, потом посмотрел на меня.

— Двести бочек, говорите? А осадка у вашего корабля какая?

Я знал, что этот вопрос будет, и был готов.

— Сэр, корабль старый, дерево разбухло, и осадка больше, чем должна быть по документам. Но груз — ровно двести бочек, я клянусь святым Патриком.

Сэр Уильям усмехнулся.

— Святой Патрик, купец, не свидетель в английском порту. Но я верю вам на слово. Рис, — кивнул он первому помощнику, — идите на корабль, проверьте трюм.

Рис кивнул и пошёл с нами обратно к причалу. Мы спустились в трюм, и я видел, как он стучит шестом по бочкам, считает их, записывает в книгу. Потом он подошёл к фальш-перегородке, той самой, что Грег сделал за три дня до отплытия, и постучал по ней.

Звук был глухой, как и должно быть. Рис кивнул, поднялся на палубу и сказал:

— Двести бочек. Всё верно.

Я выдохнул. Первая часть плана сработала.

Но когда мы вернулись к сэру Уильяму, он вдруг сказал:

— Купец, я слышал, что в Корке сейчас голод, и многие купцы везут не то, что заявляют. Я хочу сам посмотреть ваш трюм.

Моё сердце пропустило удар. Но я поклонился и сказал:

— Как пожелаете, сэр.

Мы снова пошли к кораблю. Сэр Уильям спустился в трюм, и я шёл за ним, чувствуя, как пот стекает по спине под плащом. Он стучал по бочкам, считал их, потом подошёл к фальш-перегородке.

— А это что? — спросил он, постукивая по ней.

Я знал, что этот момент наступит, и у меня был ответ.

— Сэр, это обшивка для ремонта. Мы везём её в Типперери, потому что там нет хорошего дуба, и она не облагается пошлиной, как строительный материал.

Сэр Уильям посмотрел на меня долго, потом усмехнулся.

— Хитрый ты, купец. Ладно, пусть будет обшивка. Но я хочу, чтобы ты заплатил за неё полпенса с бочки, как за обычный груз.

Я кивнул, хотя внутри у меня всё кипело. Полпенса с бочки, это шесть пенсов, которые я не планировал платить, но спорить было нельзя.

— Как пожелаете, сэр.

Мы поднялись на палубу, и сэр Уильям, уже собираясь уходить, вдруг остановился и сказал:

— Купец, я слышал, что ты везёшь ещё и стружку. Между брёвнами.

Я замер. Откуда он знал? Неужели Роберт... Нет, Роберт не мог. Роберт был в Корке.

— Сэр, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — стружка это не товар, а отходы. Она идёт на растопку печиматросам.

Сэр Уильям усмехнулся.

— Отходы, говоришь? А я слышал, что в Типперери кожевенные мастера платят за стружку по цене дров, странно, что отходы так дорого стоят.

Я понял, что он знает больше, чем говорит и тогда я сделал то, что сделал бы любой купец в такой ситуации, достал из-за пазухи маленький кошелёк, в котором было десять серебряных пенсов, и протянул ему.

— Сэр, — сказал я, — это за то, что вы устали. Купите себе вина вечером.

Сэр Уильям посмотрел на кошелёк, потом на меня, и взял его.

— Купец, ты понимаешь, что стружка это отходы, и она не облагается пошлиной. Я так и запишу. Но если я узнаю, что ты продал её как дрова, я вернусь, и мы поговорим серьёзно.

Я поклонился, и он ушёл.

Когда мы вернулись на корабль, Грег спросил:

— Ну как?

Я рассказал ему всё, и он засмеялся.

— Дункан, ты везёшь не лес, ты везёшь приключения. Ладно, грузимся. Завтра на рассвете выходим.

Мы грузились всю ночь. Матросы таскали бочки с лесом, укладывали их в трюм, а Грег следил, чтобы фальш-перегородка была установлена правильно. Я сам стоял у трюма и считал каждую бочку, чтобы не было обмана. К рассвету всё было готово, и мы подняли паруса.

Но когда мы выходили из реки, Грег вдруг сказал:

— Дункан, смотри.

Я посмотрел в сторону, куда он показывал, и увидел, что из-за мыса выходят три английских когга. На их мачтах развевались красные кресты, и они шли прямо на нас.

— Это военные корабли, — сказал Грег. — Они идут на Ирландию.

Я почувствовал, как холод пробежал по спине. Война. Роберт был прав, что англичане готовятся к блокаде и мой лес, моё серебро, мои хитрости, всё это может пойти прахом.

— Грег, — сказал я, — мы можем уйти?

Он покачал головой.

— Они быстрее нас, у них больше людей, мы не уйдём.

Я посмотрел на английские корабли, которые приближались, и понял, что моя торговая хитрость сейчас не поможет. Сейчас нужна была другая хитрость, та, которую я ещё не придумал.

И тут я вспомнил слова сэра Уильяма: «Если я узнаю, что ты продал стружку как дрова, я вернусь».

Я улыбнулся, у меня был план. Но для этого мне нужно было сделать то, чего я никогда не делал, а именно, предать Роберта.

— Грег, — сказал я, — поверни к английским кораблям. Мы сдаёмся.

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Ты что, Дункан? Они нас ограбят!

— Нет, — сказал я. — Мы не сдаёмся. Мы становимся информаторами.

И я рассказал ему свой план. Грег слушал молча, потом засмеялся.

— Дункан, ты бессмертен. Ладно, делаем, как ты сказал.

Мы повернули к английским кораблям, и когда они подошли, я поднял белый флаг. Но в этом флаге был спрятан не знак капитуляции, а знак, который я увидел на столе сэра Уильяма, знак того, что он работает на короля и этот знак мог спасти мне жизнь, а может, и погубить, но это я узнаю только завтра.

Глава 4. Камень, который катится под откос

Если бы кто-нибудь сказал мне, Коннору О'Брайану, что в один прекрасный день я буду тащить по грязи Ирландии деревянного урода весом в тонну, который называется баллистой, и при этом буду считать это honourable duty (почетным долгом), я бы плюнул ему в лицо и предложил самому попробовать. Но жизнь, как известно, любит шутить над людьми, и особенно над дальними родственниками королей, у которых нет ни земли, ни титула, зато есть руки, которые могут таскать тяжести.

Войско нашего славного короля Брайана О'Коннора, простите, О'Брайана, я до сих пор путаюсь в этих фамилиях, потому что наш король, видимо, решил, что одно имя ему слишком просто, — вытянулось по северной дороге, как голодная гусеница, которая ползёт к капусте. Впереди ехали чёрные рыцари Эйдана О'Рейли, и надо признать, выглядели они внушительно: тяжёлые доспехи, кельтские узоры, холодная решимость на лицах. Только вот когда один из них, молодой парень лет двадцати, попытался наклониться, чтобы поднять упавшую перчатку, его доспехи издали такой звук, будто кто-то уронил корзину с железными сковородами, и весь отряд хихикал ещё полмили.

За рыцарями следовали оруженосцы — сотня юнцов, у которых глаза горели жаждой подвига, а дротики были готовы к бою. Я смотрел на них и думал: мальчики, вы ещё не знаете, что подвиг, это когда ты три дня не меняешь носки, а жажда, это когда вода в бурдюке тёплая и пахнет кожей, но они были молоды, и пусть пока верят в сказки.

Потом шли хобилары — восемьдесят всадников на низких лошадях, без сёдел, с длинными копьями и луками. Эти ребята выглядели сурово, как старые дубы, и, наверное, были такими же скрипучими. Их командиры, обветренные воины с лицами, похожими на карту Ирландии после хорошего шторма, зорко всматривались в горизонт, хотя на горизонте не было ничего, кроме серого неба и ещё более серой грязи.

В центре колонны двигалась пехота: три отряда лучников с тисовыми и ясеневыми луками и один отряд алебардистов в сорок два человека под командованием Маолмуры О'Келли. Сорок два, я посчитал их трижды, потому что не мог поверить, что король ведёт на войну меньше людей, чем у меня пальцев на руках и ногах, если считать вместе с мозолями. Маолмура, высокий мужчина с топором, который был больше его самого, ехал рядом с королём и хмурился, как будто грязь на дороге лично его оскорбила.

— Всего сорок два человека, сир, — сказал Дэвин Салливан, который скакал рядом с королём. — Против английской тяжёлой пехоты этого мало, как пытаться остановить быка соломенной шляпой.

Домналл, сын короля, который ехал на сером в яблоках коне и чьё лицо с каждым днём всё больше напоминало лицо отца, то есть становилось всё более упрямым, повернулся и сказал:

— Но мы идём не на осаду, а чтобы показать силу и если понадобится, мы укрепим пехоту лучниками.

Я смотрел на него и думал: мальчик, ты когда-нибудь видел, как лучник сражается с алебардистом? Это как видеть, как кошка пытается остановить поезд, но Домналл был молод, и пусть пока верит, что луки могут всё.

Замыкали колонну обоз с провизией и кожевенная мастерская, которую Домналл приказал взять с собой, чтобы ремонтировать доспехи в походе. Хорошая мысль, надо признать. Потому что когда твой доспех начинает скрипеть так, что враг слышит тебя за милю, тебе действительно нужна мастерская, а ещё лучше новый доспех.

И вот тут начинается моя часть истории. Потому что за войском, поднимая облака пыли и скрипя несмазанными осями, тащились две разобранные баллисты. Две. Огромные деревянные урода, собранные итальянскими мастерами по приказу Дэвина Салливана, который, видимо, никогда не видел ирландских дорог, иначе бы он заказал не баллисты, а сани. Каждая деталь весила не меньше тонны, и тащили их по четыре пары волов, которые смотрели на меня с таким выражением, будто говорили: "Коннор, ты тоже нам надоели".

Я, Коннор О'Брайан, командовал этим обозом. Двадцать человек, которых я лично обучил обращению с этим оружием, шли рядом с повозками, постоянно поправляя ремни и проверяя крепления. Потому что любая неровность на дороге могла повредить хрупкие механизмы натяжения, и тогда мы бы остались не только без баллист, но и без пальцев, потому что эти штуки, когда их натягиваешь, могут оторвать руку быстрее, чем жена кольцо с пальца, если ты забыл её день рождения.

Мы двигались со скоростью пешехода, который несёт полный горшок с кашей и боится пролить. Это часто вызывало нетерпение и насмешки со стороны лёгкой кавалерии, которая проносилась мимо нас, как ветер, и кричала: "Эй, Коннор, ты там улитку обогнал?" Я стискивал зубы и молчал, потому что знал: эти машины могут решить исход осады или, по крайней мере, они могут решить, кто из нас будет похоронен под их обломками.

На привале, когда войско остановилось у старого дуба, который выглядел таким же уставшим, как мои волы, к королю подошли трое старейшин. Их лица были изрезаны морщинами, как карта Ирландии после хорошего шторма, а одежды были украшены символами власти, которые, по моему скромному мнению, больше подходили для украшения праздничного торта.

— Сир О'Брайан, — сказал старейшина из рода О'Нейлов, низко кланяясь, — мы пришли, чтобы просить тебя о деле, которое важно для всех ирландцев. Мы просим тебя захватить остров Айлей.

Король, который, видимо, думал о чём-то более насущном, например о том, как накормить армию, удивился:

— Айлей? Это же у западного побережья Шотландии. Зачем нам он? Там только овцы и ветер.

Второй старейшина, сухой и жилистый, с пронзительным взглядом, который, как мне показалось, мог видеть сквозь одежду, ответил:

— Там, на том острове, хранится реликвия, которая была привезена из Ирландии много веков назад — камень, на котором короновались первые короли Ирландии. Камень Судьбы. Говорят, что он был вывезен шотландцами, и без него наша власть неполна.

Я стоял рядом и слушал, и думал: камень. Они хотят, чтобы мы пошли в Шотландию, переплыли море, сражались с шотландцами, всё ради камня. Камень. Который, наверное, весит больше, чем мои баллисты, и который, если его привезти обратно, мы будем тащить по тем же дорогам, по которым я сейчас тащу эти деревянные урода.

— Мы должны вернуть его, сир, — продолжал старейшина, — чтобы ни один англичанин не смел называть себя королём Ирландии!

Король задумался, и я видел, как в его голове проносятся мысли: шотландцы, море, камень, деньги, ещё один камень, который нужно тащить. Потом он посмотрел на Домналла и сказал:

— Нам нужен план, и нам нужны корабли. Если мы поплывём на запад, мы можем столкнуться с английским флотом.

Домналл, который, видимо, много читал старых преданий, сказал:

— Отец, я слышал, что на том острове Айлей есть старые замки, но они давно заброшены, и там почти нет войск. Если мы отправим небольшой отряд на кораблях, мы сможем захватить его без боя.

Я слушал и думал: без боя. Конечно. Потому что шотландцы, услышав, что мы приплыли за камнем, сразу сдадутся и скажут: "О, ирландцы, забирайте свой камень, он нам только место занимает".

Старейшины согласно закивали, и их лица озарились надеждой, как лица детей, которым обещали сладкое. Король, чувствуя, что это может стать важным шагом для укрепления его власти или, по крайней мере, для того, чтобы старейшины отстали от него, сказал:

— Мы сделаем это, отправим экспедицию на Айлей, и если на том острове есть наш камень судьбы, мы вернём его в Ирландию.

Я вздохнул, ещё один камень. Сначала я тащу баллисты, потом буду тащить камень. Моя жизнь это сплошная транспортировка тяжестей.

Он подозвал к себе Фергуса, который уже вернулся из разведки, и приказал ему готовить корабли к плаванию на запад, к Гебридским островам. Старейшины вздохнули с облегчением и ещё раз поклонились королю, благодаря его за мудрость и решимость. Я смотрел на них и думал: мудрость. Это когда ты обещаешь то, что не можешь выполнить, но делаешь это так уверенно, что все тебе верят.

Но это была только половина моих приключений. Потому что когда войско подошло к реке, которая отделяла нас от Дерри, ирландцы начали переправляться через неё вброд.

Для конницы и пехоты это было легко: вода поднималась до колен, лошади фыркали, солдаты смеялись, и всё было прекрасно. Но для тяжёлых повозок с баллистами это стало настоящим испытанием. Вода поднималась до осей, и волов пришлось подгонять кнутами и криками, чтобы они не остановились на середине реки. Потому что вол, как известно, существо упрямое, и если он решил, что вода слишком глубокая, он будет стоять там, пока не умрёт от старости, даже если вода будет ему по щиколотку.

И вот тут случилось то, чего я боялся больше всего. Одно из колёс на повозке с самой большой баллистой, той самой, которую итальянские мастера назвали "La Terribile", что в переводе означает "Ужасная", хотя, по моему мнению, более подходящее название было бы "La Pesa", то есть "Тяжёлая", — увязло в илистом дне.

Я смотрел на это колесо, которое уходило в грязь, как жадный купец в кошелёк покупателя, и думал: ну всё, приехали. Теперь мы будем стоять здесь до следующего ледникового периода.

— Выгружайте детали! — заорал я своим людям, которые стояли вокруг и смотрели на колесо с таким выражением, будто оно лично их оскорбило. — Переносим на тот берег!

И мы начали переносить детали баллисты на плечах через реку. Тяжёлые брусья, железные скобы, механизмы натяжения, которые весили так, будто в них было вложено не дерево и железо, а грехи всего человечества. Мы промокли до нитки, наши ноги скользили на мокрых камнях, воздух был наполнен нашими проклятиями и тяжёлым дыханием, смешанным с плеском воды и криками погонщиков, которые орали на волов так, что те, наверное, начали понимать ирландский.

Один из моих людей, парень по имени Шеймус, который был известен тем, что мог выпить больше эля, чем весил сам, поскользнулся на камне и упал в воду вместе с механизмом натяжения. Механизм, к счастью, не пострадал, а вот Шеймус, когда вынырнул, выглядел так, будто увидел привидение.

— Коннор, — сказал он, отплёвываясь, — я думаю, эта штука проклята, она тянет меня на дно.

— Это не проклятие, Шеймус, — ответил я, таща очередной брус. — Это гравитация и твоё пристрастие к элю.

После того как последняя деталь была переправлена на другой берег, и повозки снова были нагружены, моя команда была полностью измотана. Наши лица были красными от напряжения, руки дрожали от усталости, а одежда была такой мокрой, что, если бы мы встали на ветер, мы бы высохли быстрее, чем белье на верёвке.

Мы преодолели реку, но когда войско двинулось дальше по направлению к Дерри, баллисты и их команда начали всё больше отставать. Потому что наши силы были на исходе, лошади и волы тоже устали и не могли идти быстрее, и расстояние между основным войском и обозом с баллистами увеличивалось с каждым часом.

Я смотрел вперёд, где войско уже скрывалось за холмами, и думал: отлично. Теперь мы не только тащим баллисты, мы ещё и догоняем армию. Это как бежать марафон с мешком песка на спине, и при этом все остальные уже финишировали и пьют пиво.

Дорога становилась всё более трудной. Она петляла между холмов и болот, где повозки с баллистами постоянно застревали, и мне и моим людям приходилось их вытаскивать. Мы использовали все доступные средства: рычаги, канаты и даже наши собственные тела, которые, надо признать, не были рассчитаны на то, чтобы служить домкратами.

Каждый раз, когда мы думали, что всё позади, нас ждала новая яма или новый подъём. Однажды повозка застряла так, что мы потратили два часа, пытаясь её сдвинуть, и в итоге поняли, что она едет не в ту сторону. Мы разворачивали её, как пьяного, который пытается найти дверь своего дома, и в итоге развернули так, что она поехала в кювет.

— Коннор, — сказал Шеймус, который, видимо, решил, что его лимит проклятий на сегодня исчерпан, — может, просто бросим их? Скажем, что они утонули в реке.

— Шеймус, — ответил я, — если мы бросим баллисты, король повесит нас на них. Так что лучше тащить.

К вечеру, когда войско уже разбило лагерь у стен Дерри, наш обоз всё ещё находился в нескольких милях позади. Мои люди, окончательно выдохшись, упали на землю, не в силах продолжать путь. Я стоял рядом с повозками, вытирал пот с лица и смотрел вдаль, где на горизонте уже виднелись огни ирландского лагеря.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал я, и мой голос был полон усталости и разочарования. — Но нам нужно отдохнуть, иначе мы не сможем даже подготовить эти машины к бою.

Я приказал своим людям разбить лагерь и отдохнуть, а сам сел у костра и стал ждать, когда утром мы сможем продолжить путь и присоединиться к войску. Я смотрел на огонь и думал: завтра нас ждёт ещё один день таскания тяжестей. Но, по крайней мере, сегодня мы не утонули.

И тут к моему костру подошёл король. Я встал, собираясь поклониться, но он махнул рукой и сел рядом на бревно, которое, видимо, было таким же уставшим, как и я.