Там, где ждёт Юстрица

Я слышала только собственный пульс. И почему-то была уверена, что за окном кто-то стоит. Не уходит. Не прячется между деревьями. Просто ждёт.

Я не знаю, сколько пролежала неподвижно. Время потеряло смысл. Каждая минута растягивалась до бесконечности, а каждый случайный звук заставлял меня вздрагивать. Несколько раз мне казалось, что кто-то тихо ходит по комнате, но я не решалась открыть глаза.

Под утро я всё-таки провалилась в короткий, беспокойный сон.

Мне снилось белое платье.

Девочка стояла на опушке леса, повернувшись ко мне спиной. Ветер шевелил подол её платья, хотя деревья вокруг оставались неподвижными.

— Лена, — позвала она.

Я узнала голос. Это был мой собственный голос. Девочка медленно повернула голову.

Но я проснулась раньше, чем увидела её лицо.

Открыв глаза, я долгое время смотрела в потолок, пытаясь осознать сон. Но мысли путались, из-за чего я бросила это дело. Ноги затекли, спина болела, а голова была тяжёлой. Я села, прижимая одеяло к груди, и долго смотрела на окно.

Плотная штора скрывала стекло.

Мне нужно было проверить, что произошло ночью. Я понимала это и одновременно боялась даже представить, что могу там обнаружить.

В конце концов любопытство оказалось сильнее.

Поднявшись и подошла к окну. Пальцы легли на край занавески. Я на мгновение закрыла глаза, глубоко вдохнула и резко отдёрнула ткань.

На стекле остался отпечаток ладони.

Он находился с внешней стороны, примерно на уровне моего лица. Влажный след выделялся на тонком слое утренней изморози, будто кто-то только что прижал руку к холодному стеклу.

Я перестала дышать.

Первой мыслью было самое простое объяснение: кто-то из соседей заходил во двор. Может быть, хотел проверить дом после смерти бабушки. Возможно, я не слышала шагов из-за усталости.

Но зачем оставлять отпечаток на окне спальни?

Я приблизилась к стеклу.

След был слишком чётким. Виднелись ладонь, линии на коже и длинные пальцы, слегка согнутые, словно рука пыталась ухватиться за невидимый край.

Я отшатнулась. У человеческой руки пять пальцев. Я знала это так же хорошо, как знала собственное имя. И всё же пересчитала их снова, надеясь, что сонная голова подвела меня.

Шесть.

Один из пальцев был тоньше остальных и тянулся почти до края ладони. Он располагался между безымянным и мизинцем, словно всегда был частью этой руки.

Мне стало дурно.

Я бросилась к кровати, схватила телефон и вернулась к окну. Если я сфотографирую отпечаток, то хотя бы получу доказательство. Что бы это ни было, камера должна зафиксировать его так же, как любой другой предмет.

Я навела объектив на стекло. Сделала снимок и тут же открыла фотографию.

Окно было совершенно чистым. Ни ладони, ни влажных следов, ни даже пятна на изморози. Только бледные силуэты берёз за стеклом и серое утреннее небо.

Я резко подняла голову. Отпечаток исчез. Не растёкся, не высох, не размазался. Его просто больше не было.

Я провела пальцами по стеклу изнутри. Оно оказалось ледяным. На мгновение мне показалось, что холод проникает сквозь кожу и медленно поднимается к запястью.

Я отдёрнула руку.

— Это невозможно, — прошептала я.

Слова прозвучали жалко.

Я снова посмотрела на фотографию, увеличила изображение, проверила каждый угол. Ничего.

Мне хотелось позвонить маме. Рассказать обо всём, потребовать объяснений, заставить её признаться, что она знает о происходящем больше, чем говорит.

Но я не нажала кнопку вызова.

Что именно я собиралась ей сообщить? Что ночью кто-то семь раз постучал в окно? Что на стекле появилась ладонь с шестью пальцами, которую не смогла зафиксировать камера?

Она решила бы, что я не спала всю ночь и теперь вижу то, чего нет. Возможно, она была бы права.

Я попыталась убедить себя, что всё объясняется усталостью, запахами старого дома и детскими воспоминаниями, которые внезапно вернулись с пугающей ясностью.

Мозг способен на многое, когда лишён сна. Я знала это. Я хотела в это верить.

Поэтому отправилась на кухню и принялась разбирать посуду.

Я гремела кастрюлями, переставляла тарелки, открывала и закрывала ящики. Любое занятие, требовавшее внимания, было лучше, чем возможность остаться наедине с собственными мыслями.

К полудню я разобрала две полки, но так и не смогла заставить себя съесть хотя бы кусок хлеба.

В доме было слишком тихо.

Часы на кухне продолжали идти, однако теперь я ловила себя на том, что каждый раз прислушиваюсь к их тиканью, ожидая, когда привычный ритм нарушит что-нибудь постороннее.

Я больше не могла находиться здесь одна.

Именно поэтому около полудня я решила навестить Веру Петровну – старую соседку, которая знала бабушку больше сорока лет.

Мама рассказывала, что они дружили с молодости. Если кто-то и мог объяснить мне странности этого дома, то, возможно, именно она.

По крайней мере, мне хотелось так думать.

Дом Веры Петровны находился чуть в стороне от главной деревенской улицы. К нему вела узкая тропинка, почти полностью скрытая под разросшимся спорышом. По обе стороны высились заросли сирени и старого малинника, давно превратившиеся в непроходимую колючую стену.

Забор покосился, а некоторые доски настолько вросли в землю, что казалось, будто они проросли там вместе с травой. В дальнем углу участка стоял старый колодец.

Я заметила его ещё с калитки. Почерневшие брёвна, прогнивший навес, тяжёлая крышка, перекошенная набок. Над колодцем не было ни ведра, ни верёвки, а сама конструкция выглядела настолько заброшенной, что я удивилась, почему её до сих пор не разобрали.

Когда я проходила мимо, оттуда потянуло сыростью.

Запах напоминал тот, что встретил меня в бабушкином доме, когда я впервые переступила порог. Мокрая земля, холодный камень и что-то ещё – затхлое, почти сладковатое.

Мне показалось, что со дна колодца донёсся тихий звук. Будто кто-то провёл ногтем по дереву.

Я ускорила шаг.

Крыльцо Веры Петровны громко заскрипело под моими ногами. Я постучала в дверь и почти сразу услышала шаркающие шаги.

— Кто там?

— Это Елена. Внучка Марии Ивановны.

За дверью повисла короткая пауза.

Затем щёлкнул замок.

Вера Петровна встретила меня с такой радостью, словно ждала моего появления весь день. Она всплеснула руками, прижала ладонь к груди и несколько раз повторила, как сильно я выросла.

— Господи, Леночка! А я ведь тебя помню совсем маленькой. С двумя косичками ходила, всё за бабушкой хвостиком. А теперь вон какая красавица! Вся в мать пошла.

Она обняла меня, и я почувствовала запах сушёной мяты и какого-то горького лекарства.

На первый взгляд Вера Петровна была обычной пожилой женщиной. Невысокая, сухонькая, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и глубокими морщинками вокруг глаз. Только взгляд казался необычным: внимательным, цепким, словно она привыкла замечать даже те мелочи, на которые другие не обращали внимания.

Она усадила меня за стол, поставила чайник и достала старые фарфоровые чашки.

В доме царил полумрак. Низкие потолки, потемневшие брёвна, тяжёлый буфет, массивный комод у стены. На подоконниках стояли горшки с засохшими растениями, а под потолком висели связки трав.

Пахло печной гарью, старыми книгами и лекарствами. Но сильнее всего ощущалась сырость.

— Как же жалко Машеньку, — вздохнула Вера Петровна, разливая чай. — Всё думала, ещё повидаемся. Столько лет знакомы, а потом раз – и человека нет. Так быстро всё случилось.

Она говорила долго, вспоминая бабушку, их молодость и старые деревенские истории. Я слушала, изредка отвечая на вопросы, но мыслями оставалась в своём доме.

Перед глазами всё ещё стоял отпечаток шестипалой руки. А в кармане куртки лежал дневник.

Я принесла его с собой, хотя сама не могла объяснить зачем. Возможно, хотела показать Вере Петровне записи. Возможно, надеялась, что она посмеётся над ними и окончательно убедит меня в том, что я просто переутомилась.

Но с каждой минутой мне становилось всё труднее решиться на разговор.

Наконец я не выдержала.

— Вера Петровна, можно вас кое о чём спросить?

— Конечно, Леночка. О чём же?

Я нащупала в кармане потрёпанную обложку дневника.

— Вы когда-нибудь слышали имя Юстрица?

Чашка замерла в руках старушки.

На мгновение мне показалось, что она не расслышала вопроса. Вера Петровна смотрела на меня неподвижно, а её пальцы всё сильнее сжимали фарфоровую ручку.

— Что ты сказала?

— Юстрица, — повторила я. — Я нашла это имя в бабушкином дневнике.

Чашка выскользнула из её рук. Фарфор с оглушительным грохотом ударился о пол и разлетелся на десятки осколков. Горячий чай растёкся по половицам, забрызгав мои кроссовки.

Я вздрогнула, но Вера Петровна словно ничего не заметила. Её лицо стало мертвенно-бледным.

— Откуда… — прошептала она. — Откуда ты знаешь это имя?

— Я же сказала. Нашла запись в дневнике.

Старушка медленно подняла на меня глаза. В её взгляде не было удивления. Только страх – такой сильный, что на мгновение мне показалось, будто она увидела не меня, а нечто стоящее за моей спиной.

Но затем её взгляд опустился. Медленно и настороженно прямо на мою шею.

Я машинально коснулась серебряного кулона, который носила с самого детства.

Он представлял собой сложный узел из тонких переплетённых линий. Бабушка подарила его мне, когда я была совсем маленькой, и с тех пор я практически не снимала украшение. Она всегда говорила, что кулон приносит удачу.

Я никогда не придавала этим словам значения.

— Она оставила его тебе? — спросила Вера Петровна.

Её голос стал едва слышным.

— Да. Бабушка подарила. А что?

Старушка отступила от стола. Её взгляд не отрывался от серебра.

— Сними.

Я нахмурилась.

— Что?

— Сними кулон, Елена.

Теперь в её голосе звучала паника. Она протянула ко мне руку, словно собиралась сама сорвать украшение, но остановилась на полпути. Пальцы задрожали, и женщина поспешно прижала ладонь к груди.

— Немедленно. Слышишь? Сними его!

Я невольно сжала кулон.

— Да объясните вы наконец, что происходит!

Вера Петровна отступила ещё на шаг.

— Ты не понимаешь…

— Тогда объясните! Сначала вы пугаетесь одного имени, теперь требуете снять украшение. Что с ним не так? Почему бабушка оставила мне дневник с какими-то запретами?

Я сама удивилась тому, как резко прозвучал мой голос.

Страх постепенно уступал место раздражению. Я устала от недомолвок, от загадок, от ощущения, что все вокруг знают какую-то страшную правду, а я одна остаюсь в неведении.

Мне нужны были объяснения, не новые предупреждения.

Вера Петровна отвернулась к окну.

За мутным стеклом светило бледное октябрьское солнце. Снаружи всё выглядело спокойно: неподвижные ветви сирени, покосившийся забор, старый колодец в углу участка.

— Твоя бабушка последние годы молилась только об одном, — произнесла старушка. — Чтобы ты никогда сюда не вернулась.

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

— Почему?

Она не ответила.

— Вера Петровна, почему?

Старушка упёрлась ладонями в подоконник. Её плечи были напряжены, а голова слегка наклонена, словно она прислушивалась к чему-то за стеной.

Я уже собиралась повторить вопрос, когда она заговорила:

— Юстрица приходит осенью. Каждый год. Когда лес начинает засыпать.

— Вы сейчас серьёзно?

Я попыталась усмехнуться, но улыбка вышла натянутой.

— Вы действительно верите в деревенские страшилки? В духов, которые стучат в окна?

Вера Петровна повернулась ко мне.

— Я её видела, Лена.

Сказано это было совершенно спокойно.

Без дрожи, без театрального надрыва. Так говорят о том, что давно стало частью жизни и с чем человек уже смирился.

От этого мне стало ещё страшнее.

— Что она такое? — спросила я.

— Не что, — поправила старушка. — А кто.

— Человек?

Вера Петровна медленно покачала головой.

— Когда-то, может быть.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

— И чего она хочет?

Старушка посмотрела на мой кулон.

— Забирает тех, кто отвечает ей на стук.

Я вспомнила ночные удары в стенку шкафчика. И семь ударов в оконное стекло.

— А если не открывать дверь? — спросила я. — Если просто не обращать внимания?

Вера Петровна перекрестилась.

— Тогда она начинает звать.

— Кого?

— Тебя.

— По имени?

— Сначала по имени. Потом голосами тех, кого ты любила. Она знает, как они говорили, как смеялись, какие слова произносили, когда хотели тебя утешить. Она будет звать так долго, пока ты не поверишь, что за дверью действительно стоит кто-то родной.

— А если ответить? — спросила я.

Вера Петровна закрыла глаза.

— Тогда она узнает, что ты её слышишь.

— И что произойдёт?

— Не знаю.

Я уставилась на неё.

— Как это – не знаете?

— Потому что никто из тех, кто отвечал ей, не вернулся, чтобы рассказать.

Слова повисли между нами.

Мне хотелось встать и уйти. Хотелось забыть этот разговор, выбросить дневник, сорвать кулон и немедленно уехать в город.

Но одна мысль не давала мне покоя.

— Вы сказали, что видели её. Когда?

Вера Петровна долго молчала. Затем медленно опустилась на стул.

— Очень давно. Ещё до того, как родилась твоя мама.

— И как она выглядит?

Старушка подняла на меня глаза.

— Ты ведь уже видела её, Лена.

У меня похолодело внутри.

— Что?

— Ты была маленькой. Потерялась в лесу. Тебя искали всю ночь, а нашли только на следующий день.

Я почувствовала, как комната словно накренилась.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я тоже участвовала в поисках.

— Но мне говорили, что меня нашли у старого ручья.

— Так и было.

— Тогда при чём здесь Юстрица?

Вера Петровна сжала руки на коленях.

— Потому что, когда тебя нашли, ты была не одна.

Я не могла пошевелиться.

— Что вы хотите сказать?

Старушка посмотрела в окно.

— Рядом с тобой стояла девочка в белом платье.

Мне показалось, что воздух исчез из комнаты.

Я вспомнила детский лес. Мокрую траву. Холодные стволы деревьев. Бледную фигуру между ними. И собственный голос, который однажды позвал меня из темноты.

Я резко поднялась. Стул с грохотом отъехал назад.

— Нет. Нет, этого не может быть. Мне было шесть лет. Я ничего не помню!

— Вот именно, — тихо сказала Вера Петровна. — Не помнишь.

Я схватила её за рукав.

— Что со мной случилось? Что произошло в лесу?

Старушка вздрогнула и высвободила руку.

— Не трогай меня.

— Пожалуйста! Вы должны знать!

— Я знаю только то, что твоя бабушка сумела вернуть тебя домой. И что после этого она сделала всё, чтобы ты больше никогда не оказалась здесь.

— Но почему?

Старушка не ответила. Её молчание оказалось страшнее любых слов.

Я пыталась расспрашивать её ещё почти час.

Спрашивала, почему Юстрица приходит именно осенью, что означает серебряный кулон, зачем бабушка записала правила в дневнике и почему мама так боится этого дома.

Вера Петровна лишь качала головой.

Постепенно её страх сменился какой-то тяжёлой, упрямой решимостью. Она поднялась, начала собирать осколки чашки и больше не смотрела мне в глаза.

— Вам нужно отдохнуть, — наконец произнесла она. — И мне тоже.

— Но я ещё не всё спросила!

— Уходи, Лена.

— Вы не можете просто выставить меня за дверь после всего, что рассказали!

Она резко обернулась.

— Могу. И выставлю.

В её голосе прозвучала такая непреклонность, что я невольно замолчала.

Старушка подошла к входной двери и распахнула её. Холодный воздух ворвался в дом.

— Иди к себе. И запомни: после заката не открывай дверь. Кому бы ты ни услышала снаружи. Что бы тебе ни говорили. Даже если голос покажется знакомым.

Я медленно вышла на крыльцо.

— А кулон?

Вера Петровна посмотрела на серебро у меня на груди. На мгновение её лицо исказилось от ужаса.

— Пока не снимай.

— Но вы же сами…

— Я сказала, пока не снимай!

Она резко захлопнула дверь. С той стороны щёлкнул засов. Я осталась стоять на крыльце, глядя на потемневшую древесину. Тяжело вздохнув, я спустилась по ступенькам и направилась к калитке.

Обратную дорогу я помню плохо.

В голове крутились слова Веры Петровны, а пальцы то и дело касались кулона, словно мне нужно было убедиться, что он всё ещё на месте.

Я пыталась вспомнить своё детство.

Не отдельные обрывки, не белое платье и тёмные деревья, а весь тот день целиком.

Мне хотелось понять, что именно произошло в лесу двадцать лет назад. И чем настойчивее я пыталась восстановить воспоминания, тем отчётливее всплывали детали, о которых я давно забыла.

Каждую осень бабушка менялась.

Летом она позволяла мне играть во дворе, бегать по тропинкам и собирать ягоды у лесной опушки. Но стоило солнцу начать садиться, как она немедленно звала меня в дом.

Иногда даже кричала.

Она запирала входную дверь, проверяла щеколды, задёргивала шторы и заставляла меня отходить от окон.

— Не стой у стекла, Лена.

— Почему?

— Потому что я так сказала.

Я помнила, как однажды попыталась выглянуть наружу, чтобы увидеть, кто ходит по дорожке за забором. Бабушка подлетела ко мне так стремительно, что я испугалась и выронила игрушку.

Она схватила меня за руку и оттащила от окна.

— Никогда не смотри на того, кто зовёт тебя из леса после заката. Никогда!

Тогда я решила, что бабушка боится темноты. Теперь я понимала, что боялась не её. А того, кто мог скрываться в ней.

Я остановилась посреди дороги.

Впереди показался наш дом. За ним, словно чёрная стена, возвышался лес. День постепенно клонился к вечеру. Между деревьями сгущались тени, а последние солнечные лучи цеплялись за верхушки берёз.

Я посмотрела на окна. Они отражали тусклое небо.

И вдруг мне показалось, что в одном из них стоит девочка. Бледное лицо. Длинные волосы. Белое платье. Она смотрела прямо на меня.

Моргнув пару раз, окно оказалось пустым.

Войдя в дом, я заперла дверь, задвинула засов и проверила все окна. Затем зажгла лампу, положила дневник на стол и раскрыла его.

Мне нужно было узнать больше. Я больше не могла позволить себе оставаться в неведении. Но прежде чем начать читать, я заметила, что серебряный кулон стал тёплым. Не чуть теплее кожи. Он был горячим, словно несколько минут пролежал у огня.

Я осторожно сняла его с шеи и положила на ладонь. Витиеватый узел тускло блеснул в свете лампы. Между переплетёнными линиями проступила тонкая тёмная трещина, которой раньше не было.

Я наклонилась ближе. Внутри серебряного узора что-то шевельнулось. Совсем немного. Как будто под металлом билось крошечное живое сердце.

Я отдёрнула руку, и кулон упал на стол. В ту же секунду за входной дверью раздались три удара.

Я перестала дышать. А затем услышала голос бабушки.

— Леночка, открой. Это я.

Я вцепилась в край стола.

Голос за дверью был совершенно настоящим. Я слышала каждую интонацию, каждую знакомую нотку, каждую мягкую паузу, которую помнила с детства.

— Леночка, солнышко, — снова позвала бабушка. — Я замёрзла. Пусти меня домой.

Я закрыла рот ладонью. За дверью тихо вздохнули, а затем голос произнёс:

— Я знаю, что ты там. И я знаю, что ты помнишь меня.

Глава 3

5 октября

Сегодня я слышала маму.

Она стояла прямо за тонкой, иссохшей межкомнатной дверью бабушкиной спальни. В этой глухой комнате я теперь пряталась от темноты, которая в старом доме казалась плотной, почти осязаемой. Здесь пахло пылью, сухими травами и чем-то затхлым, давно поселившимся в древесине.

— Леночка, открой.

Голос прозвучал в ночной тишине так близко, словно между нами не было даже этой хлипкой двери.

Я подскочила на матрасе, едва не вскрикнув. Пружины жалобно звякнули подо мной, и этот звук показался оглушительным. Заставив себя дышать медленно, хотя лёгкие будто стянуло невидимой верёвкой. Мой рассудок, привыкший раскладывать любой хаос на факты и причинно-следственные связи, лихорадочно выстраивал доводы.

Мама осталась в городе. До деревни отсюда не меньше четырёх часов по разбитой осенними дождями дороге. Она боится ночных поездок и ни за что не отправилась бы сюда в такую погоду, тем более без предупреждения.

Она не могла стоять за этой дверью.

Но голос… Голос был её. До тошноты, до подкожного дрожания точный. Те же мягкие интонации, слегка простуженный грудной тембр, привычка едва заметно растягивать гласные в конце фраз. Я могла бы поклясться, что слышу маму всего в нескольких шагах от себя.

— Леночка, мне так холодно. Пожалуйста.

По спине пробежала ледяная волна. Я поджала ноги, обхватила колени руками и замерла на кровати, боясь даже сглотнуть. Взгляд намертво прилип к чёрной точке замочной скважины.

Снаружи методично падали капли дождя. Я цеплялась за этот звук, словно за последнюю ниточку, связывающую меня с нормальным миром.

— Ты меня слышишь? — спросила мама.

В её голосе появились странные, капризно растянутые нотки. Словно кто-то, никогда прежде не говоривший по-человечески, старательно воспроизводил знакомую речь, но не до конца понимал, как устроены слова.

— Лена.

Я судорожно сжала в кулаке серебряный кулон. Острые грани старинного узора больно впились в ладонь. Эта боль помогала не забывать, где я нахожусь и почему не должна открывать дверь.

Собственное сердцебиение грохотало так сильно, что мне казалось, его слышно во всём доме. Я была уверена: существо за дверью тоже его слышит.

Оно ждёт.

— Открой дверь.

Я зажмурилась и прижала ладони к ушам. Хотелось спрятаться не просто от голоса – от самого знания, что он существует. Но звук никуда не исчезал. Он проникал сквозь пальцы, просачивался в сознание, цеплялся за воспоминания.

И тогда я вспомнила бабушку.

Мне было лет семь. Я сидела на её кухне, болтая ногами под столом. Старый абажур заливал клеёнку тёплым жёлтым светом, а за окном стремительно сгущались сизые осенние сумерки.

Бабушка в тот вечер вела себя странно.

Она несколько раз подходила к окну, выглядывала в щель между занавесками, а потом с непривычным ожесточением задёрнула тяжёлые ночные шторы. Ткань глухо скользнула по карнизу, отрезая кухню от двора и подступавшего к самому забору леса.

— Бабуль, а почему нельзя смотреть в окно, когда темно? — спросила я. — Там же никого нет.

Она обернулась.

Свет лампы падал снизу, делая её лицо почти белым. На мгновение мне показалось, что я смотрю на незнакомую старуху, а не на человека, который каждое утро заплетал мне косички и тайком давал конфеты перед обедом.

— Потому что, Леночка, — тихо ответила она, отчеканивая каждое слово, — когда ты долго смотришь в тёмный лес, лес начинает пристально смотреть в тебя.

Я рассмеялась. Тогда мне это показалось очередной деревенской страшилкой, которыми взрослые пугают детей, чтобы те не убегали далеко от дома.

Бабушка не улыбнулась.

Она подошла ко мне, опустилась на корточки и крепко взяла меня за плечи. Её сухие пальцы впились в кожу сильнее, чем следовало.

— Пообещай мне, внучка. Прямо сейчас.

Я перестала смеяться.

— Что?

— Если однажды ночью ты услышишь мой голос со стороны леса или двора, не иди на него. Не смей даже отзываться. Поняла?

— Почему? — испуганно спросила я.

Бабушка долго смотрела мне в глаза. В её взгляде было что-то такое, чего я тогда не могла понять. Не просто страх. Скорее отчаяние человека, который знает о беде больше, чем способен рассказать.

— Потому что это буду не я.

Я давно забыла тот разговор. Городская жизнь вытеснила его, отправила в самые дальние уголки памяти, где хранились детские кошмары, нелепые суеверия и вещи, о которых неприятно вспоминать.

До сегодняшней ночи.

— Ну же, Леночка, — снова позвала мама из коридора. — Мне тяжело стоять. Пожалей маму.

Я открыла глаза.

Дверь была на месте. Ручка неподвижна. В узкой щели под порогом не виднелось ни света, ни тени.

Я должна была остаться на кровати.

Должна была помнить предупреждения Веры Петровны, бабушкины записи, правила, которые теперь казались единственным, что отделяло меня от смерти.

Но вместо этого я медленно спустила ноги на пол.

Не знаю, что заставило меня двигаться. Любопытство? Страх за маму? Или нечто, чему я пока не могла подобрать названия. Я будто наблюдала за собой со стороны: вот я встаю, вот делаю шаг, другой, вот босые ступни касаются ледяных половиц.

Я не хотела идти. И всё же шла.

В комнате пахло старой хвоей и гниющим деревом. С каждым шагом запах становился сильнее, словно где-то поблизости лежала куча мокрых лесных листьев, под которыми уже начала разлагаться земля.