Там, где ждёт Юстрица

Миссис Кто

Там, где ждёт Юстрица

Глава 1

3 октября

Я никогда не верила в мистику.

По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Сейчас я сижу за старым бабушкиным столом и записываю всё, что произошло со мной за последние несколько часов. Пишу торопливо, иногда пропуская слова и не замечая, как дрожит рука. Мне необходимо зафиксировать каждую подробность, пока память ещё принадлежит мне. Пока я всё помню. Пока могу отличить то, что действительно видела, от того, что мой разум, возможно, уже начал додумывать.

Я боюсь не столько того, что произошло, сколько того, что случится потом. Когда страх немного утихнет, сознание наверняка попытается защитить меня: сгладит воспоминания, найдёт разумное объяснение, превратит невозможное в нелепую случайность. Я знаю, как это работает. Всю жизнь я искала логику там, где другие предпочитали верить в чудеса.

Но теперь мне необходимо сохранить правду. Даже если впоследствии я сама откажусь в неё верить.

Меня зовут Елена Воронова. Мне двадцать семь лет, я работаю ведущим редактором в небольшом столичном издательстве и до недавнего времени считала себя человеком вполне рациональным. Я привыкла разбирать чужие тексты на составляющие, находить сюжетные нестыковки, замечать неубедительные детали и объяснять, почему даже самый невероятный вымысел не выдерживает столкновения с реальностью.

Как выяснилось, я слишком многое о ней воображала.

Три месяца назад умерла моя бабушка. После её смерти остался старый дом в глухой деревне, где выросла моя мать. Нужно было разобрать вещи, найти документы, решить, что делать с наследством. Ничего сложного – обычные хлопоты, которые неизбежно ложатся на плечи родственников после похорон.

Мама отказалась ехать туда наотрез.

Я до сих пор помню, как она собирала мне еду в дорогу. Слишком быстро, нервно, будто старалась занять руки, чтобы не думать о предстоящем разговоре. Когда я спросила, какие документы нужно искать в первую очередь, она ответила сухо, почти раздражённо:

— Разбери вещи, найди бумаги на дом и реши, что с ним делать. Только ничего не выбрасывай, пока не проверишь.

— А почему ты сама не хочешь поехать? — удивилась я. — Это же твой родной дом. Ты там выросла.

Мама замерла с термосом в руках.

За окном медленно темнело. В стекле отражалась наша кухня, и на мгновение мне показалось, что мама смотрит не на меня, а на кого-то, стоящего у меня за спиной. Я обернулась, но там, разумеется, никого не было.

Она долго молчала, глядя куда-то мимо меня.

— Потому что некоторые места, Лена, лучше не посещать дважды.

Её голос прозвучал так тихо и надломленно, что я невольно улыбнулась. Не насмешливо – скорее растерянно. Я решила, что мама слишком тяжёло переживает смерть бабушки. Возможно, возвращение в родные места поднимало болезненные воспоминания. В конце концов, у каждого из нас есть прошлое, к которому не хочется возвращаться.

Тогда мне казалось, что я понимаю её.

Теперь я в этом не уверена.

Дом стоял на самом краю деревни.

За последние двадцать лет здесь почти ничего не изменилось, если не считать того, что время окончательно добило всё, что люди когда-то пытались поддерживать в порядке. Покосившиеся заборы, заросшие огороды, пустые окна соседних домов. На обочинах разрослась крапива, а тропинки между участками исчезли под пожухлой травой. Несколько строений выглядели заброшенными настолько давно, что я не удивилась бы, обнаружив внутри проросшие сквозь пол деревья.

Бабушкин дом был последним перед лесом.

Одноэтажный сруб потемнел от сырости. Между брёвнами местами зияли узкие щели, обшивка потрескалась, а крыша, покрытая толстым слоем мха, тяжёло нависала над стенами. Казалось, дом сутулился под собственной тяжестью, пытаясь спрятать лицо от холодного октябрьского неба.

Окна были почти чёрными.

Не просто тёмными из-за отсутствия света – именно чёрными, словно за мутными стёклами не существовало комнат, мебели и стен. Я несколько раз пыталась разглядеть хоть что-нибудь внутри, но всякий раз видела только собственное отражение.

И каждый раз мне казалось, что оно движется с едва заметным опозданием.

Я списала это на усталость после дороги.

Так проще.

За гнилым забором начинался лес. Он подступал к участку настолько близко, что несколько толстых ветвей нависали над крышей, цепляясь за неё во время ветра. Деревья стояли плотно, заслоняя друг друга, а их тёмные стволы терялись в глубине подлеска. Даже днём там, должно быть, царил полумрак.

Сегодня лес казался совершенно неподвижным.

Ни шелеста листвы, ни скрипа веток, ни птичьего крика. Только холодный ветер временами касался моего лица, словно проверяя, действительно ли я решилась сюда приехать.

Я остановилась перед калиткой.

И вдруг поняла, что боюсь войти.

Это было нелепо. Я стояла перед старым деревянным домом, в котором провела немало детских каникул. Я знала, где находится кухня, где бабушка хранила варенье и на какой половице в коридоре нужно было наступать осторожнее, чтобы не разбудить её по утрам. Здесь не было ничего незнакомого.

И всё же я не могла заставить себя протянуть руку к калитке.

Наверное, потому, что помнила этот лес.

Мне было шесть лет, когда я потерялась в нём.

Взрослые потом рассказывали, что случилось это глубокой осенью. Меня искали почти сутки. Прочёсывали лес, звали по имени, обращались за помощью к местным жителям. Подробностей я почти не помнила, а те немногие обрывки воспоминаний, которые иногда всплывали в сознании, были похожи на чужие сны.

Белое платье, испачканное землёй и травой.

Холодные босые ноги.

И девочка, стоявшая между деревьями.

Я не помнила её лица. Иногда мне казалось, что его вообще не было – только бледное пятно под спутанными волосами. В другие дни я была уверена, что видела глаза. Большие, тёмные, неподвижные.

Но самое странное заключалось в другом.

В моих воспоминаниях девочка всегда стояла спиной к лесу и смотрела прямо на меня. И сколько бы я ни пыталась представить её лицо, мне никак не удавалось вспомнить, какой она была.

После того случая бабушка несколько дней не выпускала меня из дома. Даже на веранду. Она запирала дверь, задвигала шторы и вздрагивала каждый раз, когда за окном трещала ветка.

На четвёртый или пятый день, когда она наконец разрешила мне выйти во двор, бабушка схватила меня за плечи.

Так крепко, что мне стало больно.

— Если когда-нибудь снова увидишь её у забора, — сказала она, глядя мне прямо в глаза, — не подходи. Слышишь меня, Лена? Не подходи и не разговаривай с ней. Даже не смотри в ту сторону.

Я испугалась её сильнее, чем самой истории о пропавшем дне.

— С кем, бабушка?

Её пальцы сжались ещё крепче.

— Ни с кем. Там никого нет.

Она отпустила меня и отвернулась, словно сама испугалась собственных слов.

Впоследствии я убедила себя, что память сыграла со мной злую шутку. Детское воображение способно превращать обычные события в страшные истории, а взрослые порой говорят такое, что ребёнок запоминает не смысл, а собственный страх.

Я почти двадцать лет не вспоминала об этом всерьёз.

Но теперь стояла перед тем же лесом и чувствовала, как давно забытый ужас медленно поднимается из глубины памяти.

Он не исчезал. Просто ждал.

Я толкнула калитку.

Петли отозвались протяжным скрипом. Звук показался непривычно громким и быстро растворился среди деревьев. Я невольно обернулась, ожидая увидеть в глубине леса какое-нибудь движение.

Ничего.

Только стволы, переплетённые ветви и темнота между ними.

Я заставила себя пройти к крыльцу.

Ключ с трудом повернулся в замке. Дверь поддалась лишь после того, как я навалилась на неё плечом. Петли застонали, и из открывшегося проёма потянуло холодом.

Я замерла на пороге.

Запах был знакомым: сушёные травы, старая древесина, олифа и сырость. Но под ним скрывалось что-то ещё – слабый, едва уловимый аромат, который я не могла определить. Не гниение и не плесень. Скорее запах мокрой земли, долго пролежавшей под снегом.

Я перешагнула порог.

Половицы жалобно скрипнули под ногами. Где-то в глубине дома отозвался глухой стук, будто под полом упало что-то тяжёлое.

Я резко обернулась.

— Мыши, — произнесла я вслух.

Собственный голос прозвучал непривычно громко.

Я повторила это слово про себя, словно оно могло что-то исправить, и потянулась к выключателю. Щелчок раздался в темноте, но лампочка не загорелась.

Конечно.

Электричество в деревне отключили ещё летом. Мама предупреждала меня об этом, однако я всё равно надеялась, что смогу включить хотя бы свет в одной комнате.

Пришлось воспользоваться фонариком телефона.

Узкий луч прорезал полумрак коридора. Я медленно двинулась вперёд, заглядывая в комнаты.

На кухне всё выглядело так, словно бабушка вышла всего на минуту.

На столе стояла фаянсовая чашка с засохшим чайным налётом. Рядом лежала сложенная вчетверо салфетка, а на подоконнике темнел глиняный горшок с высохшим растением. На старом буфете висели связки трав, почти рассыпавшихся от времени.

И тикали часы.

Я остановилась.

На стене над буфетом висели старые ходики с резной деревянной кукушкой. Маятник медленно раскачивался, отсчитывая секунды с безупречной точностью.

Тик-так.

Тик-так.

Я подошла ближе и посветила на циферблат., часы шли.

Я проверила время на телефоне.

Половина шестого, часы показывали без пяти минут шесть.

В гостиной вся мебель была накрыта выцветшими простынями. Под тканью угадывались очертания дивана, кресел и небольшого журнального столика. В полумраке они напоминали человеческие фигуры, неподвижно сидящие вдоль стен.

Я старалась не задерживать на них взгляд.

На стенах висели фотографии. Старые, чёрно-белые, в потемневших деревянных рамках. Я знала некоторые лица: бабушка в молодости, дедушка, которого я почти не помнила, мама с двумя косичками. Остальные родственники были мне незнакомы.

Я направила на них фонарик.

Лица на снимках казались неприветливыми. Или это просто тени падали неудачно. В любом случае смотреть на них долго не хотелось.

Особенно на одну фотографию.

На ней стояли три женщины перед крыльцом. Бабушка была совсем молодой, рядом с ней находилась незнакомка в длинном светлом платье, а чуть поодаль – девочка с распущенными волосами.

Я поднесла телефон ближе.

Девочка стояла спиной к объективу.

Снимок был старым, края фотографии пожелтели, а изображение местами расплылось. Возможно, она просто отвернулась в момент съёмки.

Я уже собиралась идти дальше, когда заметила кое-что ещё.

На фоне заборчика, прямо за спиной девочки, темнела узкая полоска леса.

Между двумя стволами стоял кто-то высокий и неподвижный.

Разглядеть лицо было невозможно.

Я нахмурилась, наклонилась к фотографии, но тут свет фонарика мигнул. На секунду изображение исчезло, и мне пришлось отвести телефон, чтобы фонарик снова заработал.

Когда я вернула луч на стену, мне уже не хотелось рассматривать снимок.

Я убедила себя, что разберусь с фотографиями позже.

Сейчас нужно было найти документы и закончить с вещами.

Дверь в бабушкину спальню оказалась закрыта на защёлку. Я взялась за круглую латунную ручку и тут же отдёрнула руку.

Металл был ледяным.

Не просто холодным, как бывает с предметами в неотапливаемом доме, а настолько промёрзшим, что пальцы на мгновение заболели.

Я потёрла ладонь о свитер и прислушалась.

Тишина.

Ни шагов, ни шорохов. Даже часы на кухне словно перестали тикать.

Я стояла перед дверью и чувствовала себя глупо. В доме не было никого, кроме меня. Я приехала сюда днём, чтобы выполнить простое поручение, и не собиралась позволять старым воспоминаниям превратить обычную поездку в дешёвый фильм ужасов.

Я повернула ручку и дверь открылась.

В спальне оказалось темнее, чем в остальных комнатах. Плотные занавески были задёрнуты, а тяжёлый воздух словно впитал в себя запах лекарственных трав и старой бумаги.

Я первым делом нашла на столике масляную лампу.

Коробок спичек лежал в ящике рядом. Я чиркнула спичкой, поднесла её к фитилю и дождалась, пока тот загорится. В комнате появился тёплый, дрожащий свет.

Он не столько разогнал темноту, сколько обозначил её границы.

По углам остались густые тени. Они лежали неподвижно, и всё же мне казалось, что стоило отвернуться, как они начинали медленно расползаться по стенам.

Я выключила фонарик телефона, чтобы сэкономить заряд, и подошла к платяному шкафу.

Дубовые створки поддались не сразу. Когда я наконец распахнула их, наружу вырвался резкий запах нафталина и сушёной лаванды.

Внутри висела одежда.

Я перебирала её, откладывая в сторону вещи, которые можно было отдать, и те, что следовало выбросить. Бабушкина шерстяная шаль, тёплая и колючая. Строгое тёмное платье, в котором она ходила в церковь. Старый кардиган с деревянными пуговицами.

Я поймала себя на том, что помню каждую из этих вещей.

Вот шаль, в которую бабушка укутывала меня зимой. Вот кардиган, от которого всегда пахло ромашковым чаем. Вот платье, в котором она стояла у окна в тот день, когда я уезжала после летних каникул.

Память возвращалась кусками, и от этого становилось только хуже.

Я никогда не считала себя особенно близкой с бабушкой. В детстве она казалась мне суровой, иногда даже пугающей. Она не любила лишних вопросов, редко объясняла свои поступки и могла часами молчать, если считала разговор бессмысленным.

Но теперь, перебирая её вещи, я чувствовала себя так, словно снова потеряла кого-то, кого не успела по-настоящему узнать.

На самом дне шкафа, под стопкой старых отрезов ткани, обнаружилась картонная коробка.

Я вытащила её и поставила на кровать.

Внутри лежали письма, перевязанные выцветшей бечёвкой, несколько школьных тетрадей и толстая книга в потрёпанном кожаном переплёте.

Дневник.

Я узнала его сразу. В детстве несколько раз видела, как бабушка писала в этой книге, но стоило мне спросить, что именно она записывает, как она захлопывала обложку и убирала дневник подальше.

Тогда я решила, что это её личные секреты.

Теперь тетрадь лежала у меня на коленях, и я впервые могла узнать, что она скрывала.

Я осторожно раскрыла обложку.

На первой странице знакомым мелким почерком было написано:

«Если ты читаешь это, значит, меня больше нет».

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

Ниже, после небольшого промежутка, шла следующая строка. Почерк оставался тем же, но буквы были неровными, словно рука, державшая ручку, дрожала от усталости или страха.

«Леночка, прежде чем продолжишь читать, запомни три вещи».

Я замерла.

Бабушка обращалась ко мне. Не к неизвестному читателю, не к кому-то из родственников. Ко мне.

Я перевернула страницу. Под пожелтевшим краем бумаги располагались три коротких правила. Каждое было подчёркнуто одной резкой линией.

1. Не открывай дверь после трёх ударов.

2. Не отвечай, если услышишь своё имя.

3. Никогда не произноси её имя после заката.

Я перечитала записи ещё раз.

Потом ещё.

Сначала мне захотелось рассмеяться. Затем – закрыть тетрадь и немедленно позвонить маме. Но обе реакции казались одинаково нелепыми. Что я должна была ей сказать? Что нашла в бабушкином дневнике инструкции по выживанию в доме, где, судя по всему, обитает нечто сверхъестественное?

Я работала с вымышленными историями достаточно долго, чтобы распознать очевидную завязку.

Три запрета. Неизвестное существо. Предупреждение, которое герой обязательно нарушит.

Слишком знакомо.

Я перевернула следующую страницу.

Она была почти чистой.

Посередине, крупными буквами, словно автор хотел не просто написать слово, а вдавить его в саму бумагу, стояло одно-единственное имя.

Юстрица.

Я невольно провела пальцем по буквам.

Чернила были густыми, почти чёрными. В некоторых местах бумага оказалась продавлена так сильно, что подушечки пальцев ощущали бороздки.

Я не знала такого слова.

Ни в одном словаре, ни в одной книге, которую я редактировала, оно мне не встречалось. Может быть, это местное название какого-нибудь духа? Деревенская легенда, о которой бабушка узнала ещё в детстве?

Я уже собиралась перевернуть страницу, когда пламя лампы резко дрогнуло.

Огонёк вытянулся в тонкую полоску, несколько раз мигнул и уменьшился, оставив после себя слабое синеватое свечение у основания фитиля.

Я почувствовала холод.

Он возник внезапно, словно кто-то распахнул окно в зимнюю ночь. По коже пробежали мурашки, а дыхание на мгновение застряло в горле.

Занавески оставались неподвижными.

Дверь была закрыта.

Я медленно подняла голову.

Тени в углах комнаты казались длиннее, чем прежде.

— Сквозняк, — прошептала я.

Голос прозвучал неубедительно даже для меня самой.

Я захлопнула дневник и отложила его на столик. Нужно было закончить разбор вещей и уехать до наступления темноты. В городе я посмеюсь над собственной впечатлительностью, закажу ужин и забуду об этом доме до следующего визита нотариуса.

Я сделала шаг к шкафу.

И тогда услышала стук.

Тук.

Я замерла.

Звук был негромким, сухим, словно костяшка пальца коснулась деревянной поверхности.

Я медленно обернулась, но в комнате ничего не изменилось.

Тук.

Второй удар.

На этот раз я точно знала, откуда он донёсся. Из тёмного угла, где на стене висел небольшой деревянный шкафчик.

Я посмотрела на него, пытаясь придумать хоть какое-нибудь разумное объяснение. Старые трубы? Мышь? Расшатавшаяся полка? Впрочем, шкафчик был слишком далеко от окна, а в доме не было ни отопления, ни работающего водопровода.

Тук.

Третий удар.

Я перестала дышать. Воздух в комнате будто мгновенно стал холоднее. Я увидела собственное дыхание – крошечное белёсое облачко, растворившееся перед лицом.

Три удара.

Три.

Я посмотрела на дневник.

Не открывай дверь после трёх ударов.

В голове вспыхнула мысль, от которой по спине пробежал ледяной холод.

Но ведь это не дверь. Это всего лишь шкафчик. Обычный старый шкафчик, в котором бабушка хранила полотенца и банки с вареньем. Я знала это. Наверняка знала.

Я заставила себя сделать шаг вперёд. Потом ещё один.

Лампа осталась за спиной, и моя тень вытянулась по полу, распласталась по стене и накрыла шкафчик целиком. На мгновение мне показалось, что у тени слишком длинные руки.

Я моргнула.

Обычная игра света.

Подойдя ближе, я взялась за круглую ручку.

Пальцы дрожали.

Я почти отпустила её, но раздражение оказалось сильнее страха. Мне хотелось немедленно доказать самой себе, что я не маленькая девочка, которую можно напугать несколькими ударами из-за старой стены.

Я резко распахнула дверцу.

Внутри стояли банки с вишнёвым вареньем. Рядом лежали аккуратные стопки махровых полотенец. На верхней полке обнаружилась жестяная коробка с пуговицами.

Ничего необычного.

Никаких мышей. Никаких упавших предметов. Никаких объяснений странному стуку.

Я шумно выдохнула.

— Господи, Лена. Ты серьёзно?

Улыбка, которую я попыталась изобразить, вышла жалкой.

Я уже собиралась закрыть шкафчик, когда заметила пыль.

Толстый серый слой покрывал полки, банки и полотенца. Пыль лежала нетронутой, словно сюда не заглядывали годами. На ней не было ни следов, ни отпечатков пальцев, ни малейших признаков того, что кто-то недавно открывал дверцу.

Но сами банки двигались.

Совсем немного.

Стекло мелко дрожало, а крышки едва заметно вибрировали, издавая тонкий, почти неслышимый звон. Я смотрела на них, не в силах понять, что именно вижу.

Звук исходил из-за задней стенки шкафчика.

Из пространства между деревом и стеной дома. Кто-то стучал с другой стороны.

Не по дверце. Не по полкам. Изнутри стены.

Я отступила, зацепившись пяткой за край половика, и едва не упала.

Сердце колотилось так сильно, что каждый удар отдавался болью под рёбрами.

Я хотела закрыть шкафчик, но тут заметила ещё одну деталь. На самой дальней полке, за банками, лежал кусочек ткани. Тонкий, почти прозрачный, с узким кружевным краем. Он выделялся на фоне серой пыли своей белизной.

Я наклонилась, пытаясь разглядеть его. Ткань казалась совершенно чистой, словно её положили сюда всего несколько минут назад. Я не помнила, чтобы бабушка хранила в этом шкафчике что-то подобное.

Осторожно протянула руку.

И остановилась. Из-за задней стенки донёсся новый стук. На этот раз их было пять.

Тук-тук-тук-тук-тук.

Быстро. Неровно. Торопливо.

Будто кто-то пытался привлечь моё внимание. Или предупредить меня.

Я медленно убрала руку. Стук повторился. Пять ударов. Пауза. Ещё пять.

Мне захотелось выбежать из комнаты, захлопнуть входную дверь и бежать по дороге до тех пор, пока дом не исчезнет из виду. Но я не могла пошевелиться. Мой взгляд был прикован к задней стенке шкафчика.

Там не должно было быть никакого пространства.

С другой стороны находилась наружная стена дома – толстые брёвна, которые я видела с улицы. Между ними и шкафчиком могло остаться несколько сантиметров пустоты, не больше.

Этого было недостаточно даже для мыши. В памяти отчётливо прозвучал бабушкин голос:

«Не открывай дверь после трёх ударов».

Я захлопнула дверцу.

Резкий грохот прокатился по комнате. Масляная лампа дрогнула, стекло звякнуло, а из глубины шкафа донёсся звук, похожий на короткий, приглушённый смешок.

Я отшатнулась.

Нет.

Нет, этого не было.

Я ничего не слышала.

Я просто испугалась и приняла скрип дерева за чей-то голос. Старые дома полны звуков. Они трещат, оседают, отзываются на перепады температуры. В этом нет ничего сверхъестественного.

Я повторяла эти объяснения про себя, но с каждым разом они звучали всё менее убедительно.

Схватив дневник со стола, я прижала его к груди и направилась к двери спальни.

Мне нужно было уйти.

Немедленно.

Я уже почти добралась до коридора, когда краем глаза заметила движение в углу.

Тень.

Она шевельнулась за моей спиной.

Не дрогнула от пламени лампы. Не вытянулась вслед за моим движением.

Она словно отделилась от стены и сделала шаг вперёд.

Я застыла, не решаясь обернуться. Несколько секунд ничего не происходило. Потом за спиной тихо скрипнула половица. Так, словно кто-то только что перенёс на неё свой вес.

Я рванула к двери.

И выбежала в коридор, даже не оглянувшись. Только там, прижавшись спиной к холодной стене, я позволила себе вдохнуть.

Глава 2

4 октября

03:12

Стук раздался снова.

Я знаю точное время, потому что всё это время не выпускала телефон из рук. Экран был единственным источником света, которому я ещё доверяла, хотя к утру даже его холодное свечение стало казаться мне враждебным.

На этот раз стучали не в шкаф.

Звук донёсся снаружи – со стороны леса, – а затем раздался прямо у окна спальни.

Я лежала под тяжёлым ватным одеялом, свернувшись в комок и вцепившись пальцами в край матраса. Смотреть на окно я не решалась. Вместо этого уставилась в потолок, где дрожали блеклые тени от почти догоревшей масляной лампы.

Мне казалось, что стоит пошевелиться, сделать слишком глубокий вдох или случайно скрипнуть кроватью, как тот, кто находился снаружи, сразу поймёт: я не сплю.

И тогда он войдёт.

Я не знала, почему была уверена именно в этом. Никто не пытался открыть дверь. Никто не дёргал ручку. Но страх подсказывал мне, что всё происходящее – лишь проверка. Кто-то терпеливо выяснял, насколько крепко заперты двери, насколько тонки стёкла и как долго я смогу оставаться в тишине.

Первый удар. Сразу же последовал второй.

Я считала их про себя, боясь даже беззвучно шевелить губами.

Всего раздалось семь ударов. Последний оказался длиннее остальных и закончился протяжным скрежетом. Что-то медленно провело по стеклу сверху вниз, словно проверяя его остриём длинного когтя.

Я зажмурилась. Скрежет повторился, но на этот раз медленнее. Затем наступила тишина.

Не та обычная ночная тишина, к которой привыкаешь в загородном доме. Эта была другой – плотной, давящей, словно весь мир за пределами спальни перестал существовать.