Ты видишь меня?

Тишина.

Где-то в углу, кажется, зажужжала муха.

Улыбка сползла с моего лица. Стул подо мной скрипнул, когда я медленно выпрямился, переводя взгляд с Тома на Иру и обратно.

Она выглядела так, будто ей только что сообщили, что спасти её может только брак с инопланетянином.

— Что? — мой голос прозвучал на пол-октавы выше обычного. — Том, это шутка? Потому что если это шутка, то я не понял, где смеяться.

— Я абсолютно серьёзен.

— Ты что, мать Тереза? — я вскочил со стула и сделал шаг к нему. — Ты хочешь жениться? На ней? — я ткнул пальцем в сторону Иры, даже не глядя в её сторону. — Нравится экзотика чтоли? Ты вообще в своём уме?

— Более чем, — Том был невозмутим, как скала. — Схема простая: я — совершеннолетний гражданин Франции. У меня есть паспорта и гражданство двух стран и достаточно средств на счету, чтобы соответствовать всем требованиям. Формально — мы подаём документы, расписываемся, она получает визу и вуаля. Всё чисто, законно и без единого подлога.

— Законно? — я почти закричал. — Ты называешь фиктивный брак законным?

— Фиктивный брак — это когда ты платишь незнакомому человеку за регистрацию. А здесь — официальный союз двух граждан, основанный на… — он сделал короткую паузу и позволил себе тонкую улыбку, — взаимном уважении и общих творческих интересах.

— Да я бы, на твое месте, скорее женился на почтовом ящике! — выпалил я. — У него, по крайней мере, характер лучше!

— Да ты и сам не цветочек аленький, — раздался ледяной голос.

Я резко обернулся.

Ира стояла, скрестив руки на груди, и прожигала во мне дыру. Наши взгляды встретились, и воздух между нами едва не заискрился от напряжения.

— А ты вообще не вмешивайся, — я театрально развёл руками поворачиваясь к Тому. — Полный НЕметч! Ни ты, ни она не хотите этого. Пусть ищет себе другого француза. Проблема решена, все свободны, я вызываю такси.

Я уже почти дёрнулся к выходу, но Том перегородил дорогу.

— Тим, — сказал он спокойно. — Я должен это сделать.

В комнате стало невыносимо душно. Парни на диванах, кажется, вообще перестали дышать.

Я уже открыл было рот, чтобы разразиться новой гневной тирадой, якобы какого черта он ей что-то должен, и что не он должен решать эту проблему, но Том вдруг подошёл ко мне вплотную, взял за локоть и отвёл в комнату со звукопоглощением. Ира проводила нас подозрительным взглядом, но с места не сдвинулась.

— Послушай меня, — заговорил Том вполголоса.

Я замер. Он отпустил мой локоть и заглянул мне прямо в глаза — без привычной усмешки, самодовольства, и всего того, что обычно бесило меня в нём.

— Ты сохнешь по Герде уже очень давно, Тим. Я вижу, как ты смотришь на телефон, когда думаешь, что никто не замечает. Как ты выпадаешь из разговора, когда кто-то случайно произносит её имя. Ты не живёшь. Ты существуешь в режиме страдальца.

Я хотел возразить, хотел спросить — причем здесь вообще я, но слова застряли во рту.

Потому что это было правдой. Неудобной и унизительной правдой.

— А тут нам падает на бошку практически готовый сценарий, — продолжил он тихо, но настойчиво. — Уехать во Францию на несколько месяцев, со мной вместе. Мы отдохнем, сменим обстановку, выдохнем, развеемся, проведем нормально время с семьей и, главное, с Жизель. Перестанем бежать от неизбежного. Побудем в наших любимых Париже, Лионе, Марселе — поедем куда захотим. Впервые за долгие годы, без рабочей суеты. Я не привязан к их студии и не обязан тусоваться с группой. Просто подпишу бумажки — пятнадцать минут позора, не больше — и всё. Дальше мы свободные люди с французским паспортом в кармане и целой страной перед глазами. У нас есть хорошие знакомые, которые, в случае чего, и там подкинут нам работы, ты это и сам знаешь.

Он сделал паузу и чуть понизил голос.

— Я даже видеться с ней не обязан. Формально мы будем мужем и женой, но фактически — я просто поставлю подпись и пойду пить вино на набережную. Она занимается своим альбомом, а я и ты — своей жизнью. Может, это именно то, что нам нужно, братец. Передышка. От Герды, от России, от нашего бешеного образа жизни. Когда мы последний раз были в отпуске?

Я молчал. Смотрел куда-то поверх его плеча, на поролоновую обшивку, и чувствовал, как внутри что-то медленно сдвигалось с мёртвой точки. Не потому что я вдруг мысленно согласился, а потому что он был прав.

Я действительно застрял. Застрял как муха в липкой ленте, и этот клей с каждым месяцем становился только прочней. И у нас, в самом деле не было отпуска, казалось, целую вечность.

— Ты закончил сеанс психотерапии? — выдавил я наконец, пытаясь вернуть голосу привычную язвительность. — Ты точно уверен, что готов такое провернуть? Мы же можем плюнуть на эту пигалицу и ее цирк уродцев и просто метнуться в отпуск?

— А почему бы, попутно, не помочь одной Дюймовочке? — Том слабо улыбнулся. — К тому же, я был на их концерте и мне понравилось что я услышал. От их популярности, в дальнейшем, мы могли бы извлечь выгоду.

— Слушай, может тогда я за тебя…?

— Даже не думай. — Не дал мне договорить Том. — Вы друг друга поубиваете раньше, чем распишитесь. Я, в целом, не понимаю вашу ненависть друг к другу, но того, что я увидел — мне достаточно.

Он похлопал меня по плечу и вернулся к остальным, оставив меня стоять у стены с совершенно пустой головой и странным, давно забытым чувством. Кажется, это был страх. А может, надежда.

Чёрт их разберёт.

— О чём шептались? — тут же спросила Ира, переводя подозрительный взгляд с Тома на меня.

— О твоей неземной красоте и ангельском характере, — бросил я на автомате, всё ещё глядя в стену. — Решали, достоин ли мой брат такого счастья.

И тут меня накрыло.

Будто тихим щелчок в голове, словно кто-то наконец переключил тумблер, который барахлил последнее время.

А почему бы и нет?

Мысль была простой и отрезвляющей, как пощёчина. Я стоял у стены, смотрел в глаза этой колючей, невыносимой девчонки и вдруг понял: мне надоело.

Надоело просыпаться с мыслью о той, которая на меня не посмотрит так, как я хотел бы.

Надоело быть тенью человека, которым я когда-то был. Герда сделала свой выбор — пора бы и мне его сделать.

Эта девчонка — со своим скверным характером, острым языком и ростом метр с кепкой, была не просто вариантом.

Она была билетом. Инструментом. Способом разорвать порочный круг, в который я сам себя загнал. А проводником ко всему этому был Том.

Фиктивный брак?

Ему конечно, видней, но тут явно попахивало абсурдом. Хотя, это даже лучше — никаких обязательств, никаких «давай попробуем», никаких разбитых сердец.

Чистая сделка. Он помогает ей, она — сама того не зная — помогает нам.

Выдернуть нас из бешеного ритма, и швырнуть в новую, более спокойную жизнь, где есть только Париж, знакомые места и полная свобода.

И Жизель…

Я отлепился от стены. Медленно, не сводя с неё глаз, пересёк комнату.

Каждый шаг отдавался в тишине студии.

Все замерли.

Даже Том, обычно контролирующий всё и вся, выглядел так, будто не до конца понимает, что сейчас произойдёт.

Я остановился вплотную к ней. Так близко, что снова почувствовал запах ирисок и кофе.

Она задрала голову, потому что иначе смотреть на меня не могла. В её глазах читалась целая гамма эмоций: растерянность, недоверие, готовность укусить, если понадобится. Но было там и то, что я заметил еще в прошлый раз: мимолетный страх.

Я медленно поднял руку и легонько щёлкнул её по кончику носа.

Она вздрогнула. Моргнула. И на секунду — всего на одну драгоценную секунду — стала похожа не на боевую фурию, а на обычную растерянную девчонку, которую жизнь закинула куда-то не туда.

Это будет очень интересное путешествие.

— Ну что, любимая невестка, — протянул я, глядя на неё сверху вниз и позволяя своей фирменной ухмылке расползтись по лицу. — Пора обменяться кольцами с моим братцем. И только попробуй его обидеть.

В комнате повисла такая звенящая тишина, что я, кажется, услышал, как у кого-то на диване ёкнуло сердце.

Ира открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Ты… — начала она, и я видел, как в её голове с бешеной скоростью вращаются шестерёнки, пытаясь осмыслить происходящее. — Вы сейчас серьёзно? — Она перевела взгляд на Тома.

— Абсолютно, — я сунул руки в карманы брюк и слегка покачался с пятки на носок. — Мы тут подумали: Париж, круассаны, ты в белом платье, он в роли несчастного жениха. Что может пойти не так?

— Похоже у меня нет выбора, — процедила она ледяным тоном.

— У Тома, кажется, тоже. Значит, у вас уже есть общие интересы. Отличный фундамент для брака, Ириска. Как считаешь?

Она смотрела на меня так, будто пыталась понять, в какой именно момент реальность дала трещину. Затем перевела взгляд на Тома, словно ища поддержки, но тот лишь пожал плечами с лицом: «Ну я согласен».

— Вы ненормальные. Том, ты действительно готов на это? — выдохнула она наконец.

— Ну, почему бы и не помочь.

— Да, — согласился я, поправляя воротник белой рубашки. — Но он ненормальный с французским паспортом и работающей схемой получения визы. Выбирай: либо он, либо сиди здесь и смотри, как твоя группа записывает альбом мечты без тебя.

Ира замолчала. Я видел, как она просчитывает варианты — и как ни одного, кроме предложенного, не находит. Это было написано на её лице: гордость борется с мечтой, и мечта, кажется, начинает побеждать с огромным преобладанием.

На диване Мауи тихо присвистнул и пробормотал:

— Вот это я понимаю, шоу…

Глава 4

Marilyn Manson — This Is the New ShitИра

Я стояла, глядя на дверь, за которой минуту назад скрылись эти двое — чёртовы близнецы, будь они неладны, — и пыталась переварить всё, что только что произошло. В голове стоял такой гул, словно я не полчаса вела переговоры, а отстояла трёхчасовой сет на разогреве у хедлайнеров.

Я? Замуж?

За брата этого напыщенного индюка с ухмылкой, от которой у меня сводит зубы, и манерами, от которых хотелось то ли расхохотаться, то ли запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Желательно с острым краем. Да мы, практически станем родственниками, хоть и фиктивными.

Я медленно повернулась к диванам, где были парни, просидевшие весь разговор как мыши под веником, даже не пискнув в мою защиту.

Грёбаные предатели. Лучше бы у них были оправдания.

— Я вот только одного не могу понять, — я постучала пальцем по подбородку, переводя взгляд с одного на другого. — Почему вы, мои ненаглядные, вели себя так, будтов рот воды набрали? Зассали, что ли?

Джон — здоровая гора мышц и чернил, способный одной левой переломать рёбра любому, кто косо посмотрел бы в мою сторону, — вдруг стал размером с нашкодившего щенка. Он отвёл глаза и принялся изучать барабанную палочку с таким усердием, словно от неё зависела судьба человечества.

Мак, наш весельчак и вечно всем довольный красавчик, вообще уткнулся в свой блокнот и делал вид, что прямо сейчас сочиняет мелодию века.

А Димас… просто сидит в углу, сгорбившись над синтезатором, и, как и всегда, в конфликтах исчезал быстрее, чем утренний туман. Вот и сейчас — он старательно делал вид, что что-то настраивал, но я заметила, что синтезатор даже не был включён в розетку.

— Серьёзно? — я упёрла руки в бока. — Никто не хочет мне ничего сказать? Может, совет дать? Типа: «Ира, не делай этого» или «Ира, ты с ума сошла»? Нет? Ничего?

— Ну… — Джон прокашлялся, всё ещё не поднимая глаз. — Этот длинный… ну, Том который, он вроде нормальный, а вот его брат… он, конечно, та ещё заноза в заднице. Но в целом…

— Они оба длинные, если ты не заметил. Они близнецы, болван. Так что «в целом»? — как будто между прочим спросила я.

— В целом они не выглядят как убийцы или психи. Просто длинноволосый с паршивым характером. Вы, кстати, в этом с ним похожи.

Я задохнулась от возмущения.

— Мы?! Похожи?!

— Ну… — он беспомощно оглянулся на Максима в поисках поддержки, затем на Диму. Оба молчали.

Дима, не поднимая головы, тихо пробормотал что-то неразборчивое. Кажется, это было «извини». За что именно он извинялся — за то, что не вступился, или за то, что вообще существовал в этой неловкой ситуации, — я так и не поняла.

Я резко выдохнула и отвернулась, скрестив руки на груди.

Злость — это привычное состояние. Злость я понимала и умела с ней работать. Гораздо хуже было то, что пряталось под ней. То, что медленно и леденяще поднималось внутри.

Страх.

Я боялась. Не близнецов, ни даже французскую бюрократию.

Я боялась подвести этих трёх идиотов, которые последние несколько лет спали по четыре часа в сутки, чтобы довести нашу группу до ума. Которые вложили в этот проект каждую заработанную копейку и каждую свободную минуту.

Джон, который продал свою коллекцию винила, чтобы мы могли оплатить эту студию.

Мак, который бросил все свое очарование на различные подработки по типу ночного администратора в отеле с щедрыми гостями.

Дима, у которого богатенькие родители, а он большую часть своих средств отдавал в общий котёл на запись.

Они поверили в меня тогда, когда я сама в себя не верила.

Тогда, когда, кажется, я могла сломаться по-настоящему и никогда больше не выйти на сцену. Или чего еще хуже.

Да, у нас был общий заработок с концертов и стрим-площадок, но лично мои средства все уходили на группу, помощь маме и аренду своей квартиры-студии, ибо если бы я осталась жить с мамой после всего, то рехнулась бы от ее чрезмерной опеки. Я люблю ее и вижусь почти каждый день, но после случая много лет назад она стала чрезмерно впечатлительной и я бы просто задохнулась от ее заботы.

Поэтому за душой я имела лишь копейки на карманные расходы.

Париж был не просто шансом. Париж был вершиной горы, на которую мы карабкались, сбивая пальцы в кровь. И когда нас наконец заметили, когда лейбл прислал письмо, которое я перечитала раз двадцать, не веря своим глазам, я поклялась себе, что сделаю всё. Всё, что потребуется. Мы зашли слишком далеко, чтобы отступить сейчас из-за какой-то дурацкой бумажки с печатью.

И вот цена. Не деньги и не связи. Даже не унизительная просьба о помощи.

Замужество.

С человеком, которого я едва знала. И вдогонку, придется путаться с его братом, который щелкает меня по носу, как какую-то школьницу.

А на что ты надеялась, Ира, когда звонила Тому? Что он станет заниматься благотворительностью?

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Потом второй.

Перед глазами встала картинка: студия в Париже, о которой мы мечтали.

Пульт, за который сел настоящий профи. Звук, который наконец будет таким, каким мы его слышим в своих головах. Концерты и, наконец-то, мои парни.

Их лица, когда они впервые услышат наши треки в профессиональной студии.

И мама. В своём доме, наслаждающаяся жизнью на берегу реки.

Ради этого можно потерпеть.

Ради этого можно выйти замуж. Пусть даже за едва знакомого французешку.

Я открыла глаза и повернулась к парням. Они смотрели на меня — уже без притворного интереса к палочкам, блокнотам и выключенному синтезатору.

— Значит так, — сказала я, и мой голос прозвучал гораздо спокойнее, чем я ожидала. — Вы трое сейчас встаёте и идёте паковать чемоданы. Потому что скоро мы летим в Париж.

Джон моргнул.

— То есть ты… согласна?

— А у меня есть выбор? — я горько усмехнулась. — Не подводить же вас, придурков.

Дима наконец поднял голову и тихо спросил:

— Ира… ты точно этого хочешь?

Я не ответила. Не потому что не знала ответа.

Я этого не хотела, но мне нужно было пройти через этот фарс, чтобы мы вчетвером оказались в той парижской студии. Чтобы все наши мечты сбылись.

Ведь этот брак — всего лишь бумажка.

Правда ведь?

***

— Напомни мне, почему я это делаю?

— Потому что мы полетим в Париж и…

— Это был риторический вопрос, Джон.

Я сжала переносицу с такой силой, что перед глазами заплясали белые точки.

Может, если надавить как следует, я просто отключусь и пропущу весь этот сюр? Соблазнительная мысль. Крайне соблазнительная.

Когда Тим позвонил вчера вечером, я как раз дописывала аранжировку для третьего трека и почти убедила себя, что вся эта история с замужеством — просто дурной сон. Переутомление. Галлюцинация на фоне недосыпа.

Но нет. Его голос в трубке — до отвращения бодрый и самодовольный — развеял все иллюзии.

«— Раз у вас с Томом будет свадьба, Ириска, то её непременно надо сделать красивой. Хотя бы для вида. И для праздника души, разумеется. Все согласовано. Завтра в одиннадцать. Адрес скину сообщением. Не опаздывай, терпеть не могу ждать».

Я тогда хотела спросить — зачем? Зачем весь этот цирк с платьями, если брак будет существовать только на бумаге? Но он уже повесил трубку. А когда я перезвонила — сбросил и написал вдогонку: «Выбора у тебя нет, помнишь?» — с дурацким подмигивающим смайликом.

Смайлик! Он прислал мне! Чёртов смайлик!

Я чуть не разбила телефон о стену.

Потом пришло сообщение от Тома:

«Ира, пожалуйста, сделай как Тим просит. Считай, это некой платой за мою помощь».

Еще ничего не началось, а эти братья Дюран уже стояли поперек горла.

И вот теперь, я стояла напротив витрины свадебного салона и чувствовала, как земля медленно уходила из-под ног.

Это было одно из тех мест, куда я никогда бы не зашла по собственной воле. Даже если бы у меня были деньги и я выходила замуж по любви. Даже если бы мир перевернулся вверх тормашками.

Огромные окна, приглушённый золотистый свет, манекены в облаках белого шёлка и кружева — всё это напоминало декорацию к сопливому фильму.

Слишком дорого.

Слишком красиво.

Ну слишком не про меня.

Джон топтался рядом, засунув руки в карманы джинсов, и всем своим видом напоминал медведя, которого привели на выставку фарфора.

Он боялся лишний раз вздохнуть, не то что слово сказать.

Он знал, что я на взводе, и что от одного неосторожного слова я вспыхну как спичка. И за это молчание я была ему благодарна.

Я решила притащить с собой Джона не из жажды компании.

О нет.

Просто из чистой вредности. Не мне же одной мучиться в этом балагане. Если эти два француза решили устроить спектакль, то пусть у него будет зритель.

— Ладно, — выдохнула я, опуская руку от переносицы. — Чем быстрее зайдём, тем быстрее выйдем. Пошли.

Джон кивнул и открыл дверь. Я стиснула зубы и шагнула внутрь.

Салон был именно таким, каким я его себе представляла и успела разглядеть с улицы.

Высокие потолки, хрустальные люстры, мягкий кремовый ковёр, в котором мои ботинки на плоской платформе утопали почти полностью. Вдоль стен тянулись ряды вешалок с платьями, каждое из которых, казалось, стоило больше, чем всё оборудование нашей студии.

В углу — огромное зеркало в позолоченной раме, такое высокое, что в нём можно было увидеть себя в полный рост и весь салон в придачу.

А посреди всего этого великолепия, вальяжно развалившись в светлом бархатном кресле, сидел Тим. В безупречно сидящем черном пиджаке, черных джинсах, с ленивой ухмылкой на лице и бокалом шампанского в руке. Рядом с ним суетилась консультант — женщина средних лет с приклеенной улыбкой и глазами, полными обожания. Видимо, он уже успел её очаровать. Наверняка отпустил пару комплиментов на французском. Наверняка она уже считала его самым милым клиентом за всю историю салона. Ох, знала бы она...

— А, Ириска! — он поднял бокал, приветствуя меня, как старую знакомую. — Пунктуальна. Уже плюс в твою пользу. И ты привела своего цербера. Какая прелесть.

— Я не цербер, — буркнул Джон, но тут же осёкся, когда Тим перевёл на него взгляд.

— Конечно, не цербер. Цербер хотя бы страшный. А ты — просто большой и лохматый. — Он сделал глоток шампанского и повернулся к Джону. — Спасибо, что сопроводил невесту. Можешь быть свободен.

— Что? — я шагнула вперёд. — Никуда он не уйдёт.

— Уйдёт. — Тим поднялся из кресла. Медленно, с грацией хищника, который только что заметил добычу и наклонился, чтобы поставить бокал. — Потому что, видишь ли, Ира, если ты хочешь спокойно записывать свой альбом в Париже, тебе нужно привыкать к моему брату и ко мне без группы поддержки.

Он подошёл ближе, чем мне бы того хотелось. От него пахло едва уловимым приятным одеколоном. Это раздражало ещё сильнее.

— Или ты думаешь, что никакой проверки в Париже не будет? — продолжил он тише, но от этого его слова прозвучали только весомее. — Что вы просто поставите подписи, и вас оставят в покое? Как бы не так. Французские иммиграционные службы обожают внезапные визиты. Они могут заявиться без предупреждения — проверить, спите ли вы в одной постели, знаете ли привычки друг друга, как зовут соседскую кошку и какого цвета зубные щётки, — он остановился в шаге от меня, глядя сверху вниз, — ты готова к тому, что однажды утром в дверь позвонят, а ты даже не сможешь ответить, какой Том пьет кофе? Потому что вы ни разу не завтракали вместе. Потому что ты от каждого чиха бегала прятаться за спины своих парней.

Ну знаешь ли.

В горле застыл ком размером с кулак. Я ненавидела его за этот тон, за эту ухмылку, за то, как легко он разбивал аргументы в моей голове, даже не прикладывая усилий. Но больше всего я ненавидела то, что он был прав.

— Мы не будем жить вместе, — выдавила я наконец. — Том сам сказал. Бумажки — и разбежались.

— Бумажки — и разбежались, если повезёт, — он склонил голову набок. — А если не повезёт — вам придётся играть счастливую пару. И чем раньше ты начнёшь репетировать, тем меньше шансов, что вас раскроют. Плюс ко всему, тебе надо будет где-то жить. Так что, — он кивнул на дверь за моей спиной, — Джон сейчас уходит. А ты остаёшься. И мы начинаем.

Я стояла, сжимая и разжимая кулаки, и считала про себя до десяти. На восьми поняла, что не помогает. На пятнадцати — что хочется всё-таки запустить в него вон той хрустальной вазой со стойки администратора.

Хмм…выглядит достаточно увесистой.

Джон переминался с ноги на ногу. Я видела, как он разрывался между желанием остаться и осознанием того, что этот напыщенный хлыщ только что привёл аргументы, против которых у меня не нашлось возражений. Французская бюрократия. Внезапные проверки.

Какого хрена? Надо будет узнать об этом.

Иммиграционные службы.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

— Джон, — сказала я, не оборачиваясь. — Иди.

— Но Ира…

— Иди, — повторила я твёрже. — Я справлюсь. Это всего лишь примерка платья. Не на эшафот же меня ведут.

Хотя, если честно, эшафот сейчас казался более привлекательной перспективой. Там хотя бы всё быстрей.

Джон помедлил ещё секунду, бросил на Тима взгляд, обещавший мучительную смерть при случае, и вышел. Дверной колокольчик звякнул, и я осталась один на один с человеком, которого скоро буду называть родственником, хоть и фальшивым. От этой мысли внутренне передёрнуло, и затылок покрылся мурашками.

— Вот и умница, — Тим вернулся в своё бархатное кресло и закинул ногу на ногу в дорогих черных кросах. — А теперь, может, приступим? Мадам, — он обратился к консультанту, которая всё это время талантливо делала вид, что происходящее её не касается, — невеста готова. Покажите нам что-нибудь… достойное.

Женщина оживилась и защебетала что-то про последнюю коллекцию. Я не слушала, а смотрела на Тима.

— Я не понимаю, почему этим занимаешься ты? И вообще, может, всё-таки обойдёмся без всего этого идиотизма? — спросила я, когда консультант отошла за платьями. — Весь этот цирк. Салон, платье, шампанское. Мы с Томом могли бы одеться по-простому. Есть же такие пары, которые не наряжаются.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Ухмылка на секунду сползла, обнажив что-то другое. Но оно исчезло так же быстро, как появилось.

— Во-первых, если уж вляпываться в историю, Ира, то делать это красиво и дорого. Или ты предпочитаешь дешёвый цирк? Нет уж. Если кто-то будет проверять — они должны увидеть нормальную свадьбу. С платьем, цветами и слезами умиления. А не два хмурых лица в спортивках, которые едва знают друг друга. А во-вторых, — он сделал глоток шампанского, — в консульстве понадобятся фотографии. — Он развёл руками. — А в-третьих, мы с Томом не будем ничего говорить нашим родителям по поводу фикции. Для них всё будет по-настоящему. Чем меньше людей знает — тем лучше для вашей легенды. Поэтому, будь добра, постарайся изобразить радость. Хотя бы на пару часов. И ради человека, который согласился тебе помочь.

Хренов манипулятор.

Я ничего не ответила. Просто стояла и переваривала услышанное. С каждым словом эта авантюра обрастала всё новыми деталями, и каждая из них была противнее предыдущей.