Развод: Ты свою жизнь уже прожила!

- Нашего ребёнка, Надя, - поправил он и положил ладонь рядом с моей, будто собирался удержать меня от нового всплеска. Я сразу отдёрнула руку, и на его лице мелькнуло недовольство. - Я уже сказал Кристине, что с этим трудностей не будет. Она очень переживает, как всё совместить, а я объяснил, что на тебя можно положиться. Ты ведь всегда любила помогать.

Он замолчал, ожидая ответа. Антонина Павловна поправила чашку возле локтя, Юля прижала сумку к животу и подняла на меня мокрые глаза. Я перевела взгляд с дочери на мужа и увидела, как он снова коротко кивнул, поощряя меня согласиться. Так Олег смотрел на меня вчера, когда сообщал, что с Машенькой вечером останусь я, и сегодня, когда отправлял за яблоками для матери.

Глава 2. Ты знала и молчала

Олег первым отодвинул стул. Он посмотрел на часы, поднял со стола телефон и несколько секунд что-то читал, пока я сидела перед ним с мокрым лицом и скомканной салфеткой в руке. Потом убрал телефон в карман и повернулся к матери. По тому, как быстро он начал собираться, я поняла, что свою часть разговора муж считает законченной. Мне оставалось принять сказанное, успокоиться и заняться тем, что он поручил.

- Мам, ты с Надей дойдёшь? - спросил он, забирая со спинки стула пиджак. Антонина Павловна подняла на него глаза, и Олег добавил уже тише, словно объяснял ей причину какой-то обычной задержки: - Мне сейчас надо ехать, меня ждут. Тут близко, вы потихоньку прогуляетесь. Надь, проводи маму, пожалуйста, она всё-таки переволновалась.

Я посмотрела на него, но он уже продевал руку в рукав. Мне хотелось встать поперёк двери, схватить за пиджак и заставить остаться хотя бы до тех пор, пока я смогу задать все вопросы, которые путались в голове. Ещё хотелось, чтобы он сам заметил, в каком я состоянии, отложил телефон, подошёл ко мне. Олег оправил воротник, проверил карман с ключами и спросил у матери, взяла ли она свою сумку. Я сидела неподвижно, чувствуя, как влажная салфетка расползается под пальцами.

Юля поднялась вслед за ним. Она поцеловала бабушку в щёку, подошла ко мне и замялась, придерживая ремешок сумки на плече. Я смотрела на её руки и думала о том, что ещё вчера этими руками она обнимала меня на пороге, забирая Машеньку. Благодарила за помощь, рассказывала, как хорошо они провели вечер, обещала на днях забежать. Ей было известно всё, что я услышала сегодня, а она позволяла мне спокойно говорить о поездке и перебирать внучкины рисунки.

- Мам, я завтра приеду, - произнесла дочь, наклоняясь ко мне. Я невольно отстранилась, и Юля остановилась, так и не коснувшись губами моей щеки. - Мы поговорим, когда ты немного успокоишься. Сейчас ты всё равно меня не слышишь, а я не хочу ещё больше тебя расстраивать.

Я подняла голову, но ответить не успела: в прихожей Олег позвал дочь. Юля бросила на меня испуганный взгляд и вышла, торопливо поправляя волосы. Некоторое время до меня доносились их приглушённые голоса, потом щёлкнул замок. Я услышала, как двери лифта закрылись за ними, и продолжала смотреть в пустой коридор. Антонина Павловна осторожно подвинула к себе чашку и сказала, что от переживаний у неё совсем пересохло во рту.

Я встала, налила ей воды и только потом заметила, что снова делаю всё как обычно. Убрала со стола хлеб, накрыла оставшийся суп, нашла свекровин плащ. Антонина Павловна попросила переложить ей немного еды на завтра, чтобы утром не пришлось готовить, и я достала контейнер. Руки действовали сами, пока я пыталась понять, почему никто из ушедших даже не спросил, смогу ли я сегодня остаться одна. В спальне по-прежнему лежал открытый чемодан, и, проходя мимо двери, я отвернулась от него.

На улице было ещё светло. Антонина Павловна шла медленно, держась за мой локоть, и время от времени просила немного подождать. Я несла сумку с контейнером, её покупки, которые она зачем-то забрала с собой от нас, и собственную сумочку, постоянно соскальзывавшую с плеча. Возле детской площадки свекровь остановилась перевести дыхание. Я стояла рядом и смотрела, как мужчина подхватывает маленькую девочку, съехавшую с горки, а та визжит и требует повторить. Антонина Павловна проследила за моим взглядом и тяжело вздохнула.

Дома она переобулась в тапочки и сразу прошла на кухню. Я разогрела суп, нарезала хлеб и достала из холодильника сметану. Свекровь села на своё привычное место возле окна и предложила мне поесть вместе с ней, но от запаха еды у меня свело желудок. Я налила себе чаю и осталась стоять у столешницы, обхватив чашку ладонями. Мне всё ещё казалось, что сейчас она отложит ложку, посмотрит на меня и скажет хотя бы несколько простых слов о том, как жестоко поступил её сын.

- Ты на него сейчас особенно не дави, - заговорила Антонина Павловна, отламывая кусочек хлеба. Она произнесла это негромко, почти доверительно, и я поначалу даже не поняла, к чему она ведёт. - Олег у нас упрямый, сама знаешь. Если начнёшь скандалить, он назло ещё больше туда потянется. Тебе надо терпения набраться, Наденька, сгоряча ведь столько можно наговорить.

Я медленно поставила чашку на столешницу. Свекровь продолжала есть, изредка поглядывая на меня поверх тарелки, словно давала полезный совет, который я должна была хорошенько обдумать. Мне вспомнилось, как после операции она боялась оставаться ночью одна и я спала на раскладушке рядом с её кроватью. Олег тогда уверял, что мне проще отоспаться днём, а ему нужно ехать в мастерскую. Я соглашалась, хотя днём были продукты, уборка, внучка и десятки мелких дел, которые почему-то тоже проще было сделать мне.

- Он сказал, что я свою жизнь прожила, - произнесла я, глядя на её руки. Ложка замерла возле тарелки, и Антонина Павловна наконец подняла голову. - Вы слышали, что он сказал? При Юле, при вас. А потом объяснил, что я должна сидеть с ребёнком его любовницы. Мне сейчас за что именно терпения набираться?

- Надя, мужчины иногда сами не понимают, что говорят, - ответила она, осторожно положив ложку. По её лицу было видно, что мой тон ей неприятен, но она старалась сохранить мягкость. - Сейчас ему всё там кажется новым, хорошим. А начнутся пелёнки, бессонные ночи, капризы, вот тогда он и вспомнит, как ты о нём заботилась. Ты главное оставайся рядом, по-человечески с ним обращайся. Он ещё оценит.

Я потянула за край кухонного полотенца, висевшего на ручке духовки. Мне хотелось чем-нибудь занять руки, потому что иначе я могла начать стучать ими по столу. Свекровь рассуждала о возвращении Олега с таким спокойствием, словно речь шла о задержавшемся рейсе, который нужно просто дождаться. Я попыталась представить, как буду встречать мужа после того, как другая женщина ему надоест, готовить ужин и радоваться, что он наконец вспомнил о моей заботе. От этой мысли стало так тяжело, что я отвернулась к окну.

- А если я не хочу ждать? - спросила я, всё ещё теребя полотенце. Антонина Павловна поджала губы, и я услышала, как она отодвинула тарелку. - Я сейчас даже не знаю, как завтра проснуться и что делать. Мне больно, понимаете? Он столько лет со мной жил, а сегодня просто распределил, кому моя комната достанется и за кем я буду ухаживать.

- Наденька, ну зачем ты опять себя заводишь, - сказала она и с усилием поднялась со стула. Я машинально шагнула к ней, но свекровь уже выпрямилась и взялась за спинку. - Мне тоже этот разговор легко не дался. Посиди сегодня со мной, пожалуйста, а то сердце как-то неспокойно. Одной оставаться совсем не хочется, вдруг ночью плохо станет.

Я посмотрела на неё и поняла, что уйти сейчас всё равно не смогу. В мыслях сразу возникли ночной звонок, Олегово раздражение, собственная вина, если свекровь действительно почувствует себя хуже. Я спросила, приняла ли она вечерние лекарства, принесла из спальни очки и помогла найти нужную упаковку. Потом убрала со стола и расстелила себе диван в маленькой комнате. Антонина Павловна успокоилась заметно быстрее меня, включила телевизор и через некоторое время позвала посмотреть знакомого певца.

Я легла поверх простыни, подложив под голову слишком высокую подушку. В комнате пахло сухим деревом, старой бумагой и шерстяными вещами, которые свекровь хранила в шкафу. На письменном столе стояла школьная фотография Олега: худой мальчик с серьёзным лицом, ещё совсем не похожий на мужчину, за которого я вышла замуж. Я смотрела на неё и вспоминала собственный открытый чемодан, оставшийся дома. У меня с собой не было даже сменной одежды, но именно здесь муж собирался устроить мою дальнейшую жизнь.

Ночью я несколько раз брала телефон. Проверяла, не написал ли Олег, не спросил ли хотя бы через дочь, как я себя чувствую. В переписке с Тамарой оставались сообщения о погоде, туфлях и маленьком термосе, который она собиралась взять в дорогу. Я открыла одно из них, начала набирать ответ и стёрла. Рассказать случившееся означало ещё раз произнести, что муж ушёл к другой женщине, а я после этого приготовила ужин его матери и легла спать в предназначенной мне комнате.

Под утро удалось ненадолго задремать. Проснулась я от звука чайника и сначала не поняла, где нахожусь, а потом увидела письменный стол и вспомнила всё сразу. Антонина Павловна уже ходила по кухне, переставляла чашки и разговаривала с кем-то по телефону. Услышав моё имя, я села на диване. Свекровь говорила, что ночь прошла спокойно и что я осталась у неё, а затем добавила: «Приезжай, она скоро встанет».

Юля появилась через полчаса с пакетом йогуртов и творожных сырков. Она поцеловала бабушку, заглянула ко мне в комнату и остановилась на пороге, увидев, что я уже одета. Я сидела на краю дивана и застёгивала часы, которые вчера сняла перед сном. Дочь спросила, как я себя чувствую, и от этого обычного вопроса мне захотелось рассмеяться ей в лицо. Вместо ответа я встала и прошла на кухню, где можно было сесть напротив друг друга.

- С какого времени ты знаешь? - спросила я, когда Юля устроилась за столом. Она положила перед собой телефон, потом убрала его в сумку и посмотрела в сторону комнаты, куда ушла бабушка. - Вчера ты мне так и не ответила. Сейчас ответь, пожалуйста. Когда отец сказал тебе про Кристину?

- В феврале, - тихо произнесла дочь. Она опустила глаза и начала разглаживать складку на рукаве, а я некоторое время просто смотрела на неё. - Мам, я тогда сама испугалась. Папа сказал, что расскажет тебе, только ему нужно выбрать момент. Я всё время ждала, что он сам с тобой поговорит.

С февраля прошло больше трёх месяцев. За это время Юля много раз бывала у нас, привозила Машеньку, советовалась со мной о покупках, звонила пожаловаться на работу. Мы вместе выбирали мне платье по фотографиям из магазина, обсуждали, какие вещи лучше взять в поездку, и дочь уверяла, что я обязательно должна отдохнуть. Она знала, что отец собирается уйти, и слушала, как я рассказываю о планах на лето. Я пыталась вспомнить хотя бы один момент, когда она могла решиться сказать правду, и таких моментов оказалось слишком много.

- Ты видела её? - спросила я, чувствуя, как под столом напрягаются ноги. Юля подняла голову, но по её лицу ответ был понятен ещё до слов. - Вы встречались, да? Он вас познакомил? Только не начинай сейчас объяснять, что мне будет тяжело это слушать. Я уже сижу здесь и слушаю.

- Один раз в кафе, - ответила дочь. Она сглотнула и придвинула к себе стакан с водой, но пить не стала. - Папа позвал пообедать, сказал, что хочет поговорить. Когда я пришла, она уже сидела с ним. Я не знала, что так получится, честно. Мне самой было очень неловко.

Я вспомнила тот день постепенно, по отдельным мелочам. Юля просила посидеть с Машей подольше, объясняла, что после работы собирается встретиться с коллегами. Внучка упрямо отказывалась есть рыбу, мы пекли с ней сырники, а потом долго отмывали муку со стола. Дочь вернулась довольная, принесла коробку пирожных и сказала, что давно так приятно не проводила время. Тогда я обрадовалась за неё, потому что в последнее время Юля часто жаловалась на усталость.

- Это когда ты к коллегам собиралась? - спросила я, и дочь вздрогнула. Она быстро посмотрела на меня, потом опять опустила голову. - Ты ещё пирожные принесла. Маша уже спала, я тебе сказала, что надо чаще выбираться куда-нибудь. Ты тогда с ней сидела, с Кристиной?

Юля кивнула, и я отодвинула от себя чашку. Мне стало тесно за маленьким кухонным столом, захотелось встать и пройтись, но я боялась, что дочь воспользуется этим, чтобы закончить разговор. Она начала рассказывать, что отец выглядел счастливым, что Кристина почти всё время молчала, что сама Юля растерялась и не знала, как себя вести. Я слушала и думала о том, что неловкость прошла достаточно быстро, чтобы остаться обедать. Потом дочь вернулась ко мне с пирожными и спокойно позволила себя обнять.

- Он говорил, что между вами давно всё плохо, - продолжила Юля, осторожно подбирая слова. Она потянулась к моему запястью, но я убрала руку под стол, и дочь замолчала на несколько секунд. - Что вы почти не разговариваете, живёте каждый сам по себе. Я видела, как он в последнее время раздражается, думала, может, ты тоже всё понимаешь. Мне казалось, вы просто мне не рассказываете.

Я посмотрела на неё и вдруг вспомнила другую историю. В марте Олег уезжал на два дня якобы по делам мастерской. Вечером он долго не отвечал, я волновалась и позвонила Юле, чтобы спросить, не связывался ли он с ней. Дочь тогда успокоила меня, сказала, что недавно разговаривала с отцом, что он добрался и был занят с людьми, ради которых поехал. Я легла спать, перестав каждые пять минут проверять телефон.

- Командировка тоже была выдуманная? - спросила я, уже понимая ответ. Юля закрыла глаза и потёрла переносицу, а у меня от её движения неприятно свело живот. - Ты мне сама сказала, что он доехал. Я тебя ещё благодарила, помнишь? Сказала, что от сердца отлегло, раз ты с ним поговорила.

- Папа написал, чтобы я тебя успокоила, - призналась она. Дочь заговорила быстрее, словно надеялась успеть объяснить всё прежде, чем я перебью. - Он сказал, что вернётся и обязательно с тобой поговорит. Просил не делать хуже, не рассказывать по телефону. Мам, я правда думала, что это ненадолго, что он сам всё решит.

Я встала так резко, что чашка звякнула о блюдце. Подошла к окну, положила ладонь на подоконник и несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь удержать слёзы. Мне вспомнился контейнер с едой, который я собирала Олегу в ту поездку, его просьба найти тёмный свитер, торопливый поцелуй перед уходом. Пока я беспокоилась, не случилось ли с ним чего-нибудь в дороге, дочь помогала ему оставаться недоступным. Юля знала, за кого я переживаю, и всё равно произнесла нужные ему слова.

- Ты ведь могла просто промолчать, - сказала я, повернувшись к ней. Голос дрожал, но теперь мне было всё равно, слышит ли нас свекровь. - Могла сказать, что сама ничего не знаешь, пусть он мне звонит. Но ты решила помочь ему обмануть меня. Юля, я тебе звонила, потому что доверяла. Ты моя дочь, к кому мне ещё было обращаться?

- А что бы изменилось, если бы я рассказала? - спросила она, и в её голосе впервые прозвучало раздражение. Дочь сразу испугалась собственного тона, однако продолжила, сжимая руки на коленях. - Ты бы плакала, они бы всё равно встречались. Папа сказал бы, что я вмешалась и всё испортила. Мне что, надо было вас окончательно поссорить?

Я смотрела на неё и чувствовала, как злость постепенно вытесняет желание немедленно простить. Юля рассуждала о моих будущих слезах, будто именно они были главным несчастьем, которого ей удалось избежать. Я подошла к столу, опёрлась на спинку стула и спросила, почему она так боялась отцовского недовольства. Дочь отвела взгляд и замолчала. Это молчание длилось достаточно долго, чтобы я поняла: есть ещё что-то, о чём она пока не сказала.

- Он нам помогает, мам, - наконец произнесла Юля. Она взяла бумажную салфетку, сложила пополам и начала мять уголок. - Ты же знаешь, у нас каждый месяц платёж. Папа переводит часть, и нам намного легче. Я боялась, что он обидится, перестанет давать деньги. Он ведь может решить, что я против него.

Я медленно села. Дочь торопливо объяснила, что отец не ставил никаких условий, не предлагал платить за молчание, что она сама испугалась возможной ссоры. Я слушала и пыталась совместить эти слова с тем, как Юля вчера просила меня подумать о будущем ребёнке. Выходило, что у отца она боялась потерять деньги, а у матери могла потерять доверие. На последнее она решилась значительно легче.

- Вы без его перевода не сможете заплатить за квартиру? - спросила я. Юля замялась, и я заставила себя дождаться ответа. - Я хочу понять, о чём ты сейчас говоришь. Вас оставили бы без жилья или пришлось бы меньше тратить? Это важно, Юля, ответь прямо.

- Сможем, наверное, - сказала она после паузы. По щекам у дочери потекли слёзы, и она сердито вытерла их той самой измятой салфеткой. - Но тогда никаких поездок, никаких нормальных покупок. Мы кухню хотели доделать, ты сама знаешь, сколько там ещё нужно. Мы оба работаем, нам тоже хочется иногда пожить спокойно, а не считать каждую копейку.

Я опустила голову и посмотрела на свои руки. Вчера Олег объяснял, что я уже получила от жизни всё положенное, сегодня дочь рассказывала, почему ей нужно было сохранить возможность отдыхать и обустраивать квартиру. Я понимала желание Юли, потому что сама всегда старалась сделать её жизнь удобнее. Покупала Машеньке вещи, привозила готовую еду, освобождала дочери вечера. Сейчас каждое такое воспоминание причиняло боль, и мне было противно от того, что я начала мысленно пересчитывать собственную заботу.

- Вы мне всё это время улыбались, - произнесла я, поднимая глаза. Юля попыталась что-то сказать, но я впервые остановила её жестом. - Ты приходила, ела мой ужин, оставляла Машу и знала, куда потом уйдёт твой отец. А я спрашивала, как у тебя дела, и радовалась, если ты была довольна. Ты меня предала, Юля. Мне сейчас даже смотреть на тебя тяжело.

Дочь заплакала сильнее и встала, собираясь подойти ко мне. Обычно в такие минуты я сама тянулась к ней, обнимала, гладила по волосам, говорила, что всё обязательно устроится. Эта привычка отозвалась и сейчас, но следом я вспомнила кафе, пирожные и спокойный голос в телефонной трубке. Я отодвинула стул и попросила её остаться на месте. Юля замерла, прижимая мокрую салфетку к губам.

- Я тебя люблю, мам, - сказала она сквозь слёзы. Дочь стояла возле стола, беспомощно опустив плечи, и от этого мне самой хотелось разрыдаться ещё сильнее. - Я не хотела, чтобы тебе было больно. Я всё время надеялась, что он одумается, что ты вообще не узнаешь. Ты же не можешь теперь совсем со мной не разговаривать.

В дверях появилась Антонина Павловна. Она посмотрела на заплаканную внучку, потом на меня и тихо попросила перестать мучить друг друга. Я почувствовала, что ещё немного — и снова начну оправдываться за собственный голос, за обвинения, за Юлины слёзы. Мне стало страшно от мысли, что я сейчас обниму дочь только для того, чтобы прекратить этот тяжёлый разговор. Тогда она уйдёт с облегчением, а я останусь сидеть на той же кухне, не понимая, что делать с узнанным.

- Уезжай, Юля, - сказала я, с трудом удерживая голос ровным. Дочь покачала головой, но я повторила просьбу и отошла к окну. - Мне сейчас нужно побыть без тебя. Я не могу тебя успокаивать, у меня самой сил нет. Пожалуйста, оденься и иди домой.

Я слышала, как Антонина Павловна прошла за внучкой в прихожую, как шептала ей что-то, как Юля искала в сумке ключи. Дочь ещё раз позвала меня, но я не обернулась. Когда входная дверь закрылась, я прижала ладонь ко рту и долго стояла так, пока свекровь не вернулась на кухню. Она сказала, что Юля очень расстроена, потом остановилась, увидев моё лицо, и больше ничего не добавила.

День прошёл среди мелких домашних дел, за которые я хваталась, чтобы занять руки. Я вымыла посуду, протёрла стол, разогрела свекрови обед и сама почти ничего не съела. Антонина Павловна несколько раз пыталась заговорить об Олеге, но я просила оставить эту тему. Потом она ушла отдыхать, а я осталась в маленькой комнате возле письменного стола. На телефоне были два пропущенных звонка Тамары и сообщение о том, когда нам удобнее встретиться перед поездкой.

К вечеру я всё чаще возвращалась мыслями к мужу. Мне хотелось задать ему один вопрос, и я стыдилась его настолько, что несколько раз откладывала телефон, так и не набрав номер. После разговора с дочерью я чувствовала себя ещё более ненужной, чем накануне. Хотелось услышать от Олега хоть что-нибудь, что позволило бы перестать рассматривать себя как женщину, которую всем оказалось удобно заменить. Я понимала, насколько опасно сейчас обращаться к нему за утешением, и всё равно нажала на его имя.

Он ответил не сразу. В трубке послышался стук посуды, какой-то приглушённый голос, затем стало тише. Олег спросил, всё ли нормально у матери, и я машинально ответила, что с ней всё хорошо. После этого между нами повисла пауза. Муж ждал, зачем я позвонила, а я сидела на краю дивана и смотрела на свою ладонь, лежавшую на колене.

- Скажи мне, когда это случилось, - попросила я. Голос сразу стал тихим и жалким, совсем не таким, каким я разговаривала утром с дочерью. - Я не про Кристину сейчас. Когда я тебе настолько опротивела? Что со мной стало, Олег, что ты решил, будто можешь просто убрать меня из дома?

- Надя, ну зачем ты так ставишь вопрос, - ответил он с усталым раздражением. Я слышала, как он выдохнул, и невольно представила знакомое движение: ладонь по лицу, взгляд в сторону, желание поскорее закончить неприятный разговор. - Никто не говорит, что ты противная. Ты хорошая мать, о маме моей заботилась, я это помню. Просто всё меняется, мы столько лет вместе прожили.

Я закрыла глаза. Мне хотелось, чтобы он сказал, что всё ещё видит во мне женщину, что случившееся связано с его поступком, а не с каким-то окончательным изъяном во мне. Вместо этого Олег начал перечислять мои полезные качества. Я слушала, как он благодарит за помощь, и чувствовала, что ещё немного — сама начну соглашаться, лишь бы он продолжал говорить со мной мягко. От этой готовности стало стыдно, но остановить разговор я пока не могла.

- Ты же сама посмотри, как мы жили последнее время, - продолжил муж. Он говорил всё увереннее, словно наконец нашёл объяснение, которое считал справедливым. - Ты вечно уставшая, всё у тебя какие-то заботы, пакеты, лекарства. Прихожу домой, а ты то с Машей сидишь, то к маме собираешься, то уже засыпаешь на ходу. Мы даже поговорить нормально перестали.

- Это твоей матери я лекарства покупала, - ответила я, сжимая телефон. По щеке потекла слеза, и я вытерла её рукавом, сердясь на себя за то, что снова плачу. - И Машу вчера ты обещал забрать. Я же просила тебя помочь, Олег. Я говорила, что хочу вернуться на работу, что мне тяжело всё время бегать между домами. Ты отвечал, что сейчас так всем удобнее.

- И что, я тебя заставлял совсем перестать за собой следить? - спросил он, и мне показалось, что воздух в комнате стал горячим. Муж помолчал, затем заговорил тише, как будто старался придать словам деликатность. - Надь, тебе пятьдесят четыре года, ты прекрасно понимаешь, что всё требует больше внимания. Ты очень изменилась. Я тоже живой человек, мне хочется рядом видеть женщину, которой самой интересно жить.

Я посмотрела в маленькое зеркало, стоявшее на столе между фотографией и коробкой с нитками. В нём отражалась только половина моего лица, припухший глаз и прядь волос, выбившаяся возле виска. Я вспомнила платье, пояс, серьги, которые так и не успела надеть. Накануне я стояла перед мужем, надеясь, что ему понравлюсь, а он попросил купить матери мягких яблок. Мне захотелось напомнить ему об этом, но я уже знала, что любое объяснение он сумеет повернуть так, чтобы я снова оказалась виноватой.

- Я тебе вчера платье показывала, - всё-таки сказала я. Слова давались трудно, и мне пришлось вытереть лицо ладонью, чтобы договорить. - Ты даже не посмотрел толком. А теперь объясняешь, что я тебе недостаточно интересна. Я на десять дней хотела уехать, просто отдохнуть, и ты сразу нашёл, почему мне опять нельзя.

Олег помолчал, а потом сказал, что у него нет сил заново обсуждать всё по кругу. В его голосе уже не осталось прежней мягкости. Он спросил, собираюсь ли я завтра зайти за вещами, и напомнил, что у матери нужно освободить шкаф. Я слушала, как разговор о моей внешности и нашей близости превращается в обсуждение перевозки одежды, и вдруг поняла, что больше не выдержу ни одного его совета.

- Там твои зимние вещи висят, мама их в большую комнату уберёт, - добавил муж. Он говорил спокойно, будто уже получил моё согласие и теперь уточнял подробности. - Всё сразу тащить не надо, начни с самого необходимого. И давай без новых сцен, Надя. Мы же взрослые люди, можно это пережить нормально.