Развод: Ты свою жизнь уже прожила!

Глава 1. Ты свою жизнь уже прожила

Глава 1. Ты свою жизнь уже прожила

Я застегнула последнюю пуговицу на платье и повернулась к зеркалу боком, придерживая волосы над шеей. Синий пояс немного перекрутился, и я расправила его, стараясь не втягивать живот слишком заметно. В магазине платье показалось нарядным, почти неприлично нарядным для обычной поездки с подругой, а дома понравилось ещё больше. Мягкая ткань доходила до середины икры, рукава прикрывали локти, и в нём хотелось выпрямиться, надеть серьги и куда-нибудь выйти. Я улыбнулась своему отражению, потом прислушалась к шагам в коридоре. Олег вернулся раньше обычного, и мне захотелось, чтобы он увидел меня до того, как я переоденусь.

Чемодан лежал раскрытым на кровати. В одной половине уже были уложены брюки, бельё и две кофточки, во второй оставалось место для платья и лёгких туфель. Тамара настойчиво советовала взять только удобную обувь, но я всё-таки собиралась хотя бы один вечер провести красиво. Мы выбрали небольшую гостиницу недалеко от Фонтанки, рассматривали фотографии комнаты, спорили, хватит ли нам десяти дней, и обе понимали, что непременно устанем раньше, чем выполним всё задуманное. До отъезда оставалось три дня, а я временами ловила себя на желании проверить билеты ещё раз. Мне всё казалось, что я неправильно прочитала дату или случайно перепутала фамилию.

Олег появился в дверях спальни с телефоном в руке. Он остановился, окинул взглядом чемодан, затем посмотрел на меня, и я машинально поправила пояс. За последние месяцы муж редко замечал, во что я одета. Обычно его интересовало, готов ли ужин, успела ли я заехать к матери и где лежит рубашка, которую он собирался надеть утром. Сейчас мне было неловко от того, насколько сильно хотелось услышать от него что-нибудь приятное.

- Купила всё-таки? - спросил он, кивнув на платье. Телефон коротко завибрировал, и Олег опустил глаза к экрану, прежде чем я успела ответить. - Ты к маме сегодня загляни. Она просила купить хлеб, творог и яблоки, я записал, сейчас перешлю. Только яблоки возьми помягче, в прошлый раз она половину оставила.

Я некоторое время смотрела на его склонённую голову, потом потянулась к пуговицам на груди. Час назад я договорилась с Тамарой зайти в маленький магазин возле её дома и выбрать дорожную сумку для мелочей. Мы собирались после этого посидеть в кафе, окончательно решить, что берём с собой, и просто поговорить. Накануне тоже не получилось: Олег обещал Юле провести вечер с Машенькой, а потом позвонил мне и сообщил, что задерживается. Я забрала внучку из сада, накормила, вымыла ей голову и просидела с ней до половины десятого, пока дочь с мужем не вернулись.

- Я сегодня с Тамарой договорилась, - сказала я, расстёгивая манжету. Пуговица выскользнула из пальцев, и я раздражённо дёрнула рукав. - Вчера ты тоже обещал сам побыть с Машей. Я весь вечер собиралась разобрать вещи, а в итоге снова отложила. Ты можешь один раз заехать в магазин по дороге?

Олег поднял на меня глаза. В пятьдесят восемь он по-прежнему держался прямо, следил за стрижкой и умел одним выражением лица показать, что собеседник отвлекает его от чего-то существенного. Когда-то мне нравилась эта его собранность. Я смотрела на мужа в мастерской, видела, как к нему прислушиваются мужчины, и гордилась, что дома он становится мягче, позволяет мне поправлять ему воротник и жалуется на усталость. Теперь привычный взгляд всё чаще доставался и мне.

- У меня ещё встреча, Надь. Ты же рядом, тебе туда пятнадцать минут, - ответил он и убрал телефон в карман. По голосу я поняла, что продолжать спор ему не хочется. - К семи я её привезу к нам, Юля тоже подъедет. Надо кое-что обсудить всей семьёй. Ты посиди с мамой немного, потом домой иди, я сам её заберу.

Я замерла с расстёгнутой манжетой. Олег редко собирал нас для каких-то разговоров: обычно ставил перед свершившимся фактом по отдельности и считал вопрос решённым. Я спросила, что случилось, но он только поморщился и ответил, что вечером всё объяснит. Потом поинтересовался, осталось ли что-нибудь на ужин, и ушёл в кухню. Я сняла платье, осторожно повесила его на спинку стула и написала Тамаре, что сегодня опять не получится.

У свекрови пахло свежим чаем и лавровым листом. Антонина Павловна сама открыла дверь, забрала из моих рук лёгкий пакет с хлебом и пошла на кухню, придерживаясь пальцами за косяк. После операции она долго передвигалась с трудом, но теперь вполне справлялась с обычными домашними делами, могла приготовить себе завтрак и разогреть обед. Я продолжала ходить к ней почти ежедневно: приносила продукты, убирала, сопровождала к врачам, иногда просто сидела рядом, потому что одной ей было скучно. Когда у неё впервые получилось самостоятельно дойти до магазина возле дома, я радовалась вместе с ней. Мне тогда показалось, что скоро и у меня появится больше свободного времени.

Пока я раскладывала покупки, свекровь спросила, всё ли у меня собрано. Я рассказала о платье, о гостинице, о том, как Тамара составила список мест, которые нам обязательно надо увидеть. Антонина Павловна слушала, помешивая чай, и несколько раз хотела что-то сказать, но только поджимала губы. Я решила, что она переживает из-за моего отъезда, и напомнила: Олег обещал приезжать, а необходимые продукты я куплю заранее. Он сам согласился на это ещё в марте, когда мы с Тамарой только выбирали даты.

- Ты особенно много не готовь, - сказала свекровь, отодвигая блюдце. Она поправила рукав кофты и посмотрела в сторону окна. - Устала уже, всё бегаешь. И вечером к столу ничего такого не выдумывай, у тебя вчерашний суп, наверное, остался. Мы ведь свои, нам разносолов не нужно.

Я поблагодарила её за заботу и ушла с неожиданным облегчением. Мне захотелось верить, что после поездки всё постепенно устроится: свекровь уже гораздо крепче, внучка подросла, можно искать работу и хотя бы несколько вечеров в неделю оставлять себе. В мастерских я когда-то справлялась с заказами, сотрудниками и бесконечными звонками. Последние два года там обходились без моего постоянного присутствия, но я всё ещё умела работать и чувствовала себя вполне способной начать где-нибудь заново. По дороге домой я даже достала телефон, чтобы отметить адрес центра неподалёку от остановки, где на двери висело объявление о вакансии администратора.

Дома я успела переодеться в обычную блузку, нарезать хлеб и разогреть суп. Платье так и осталось на спинке стула возле открытого чемодана. На кухне было душно от плиты, и я приоткрыла окно, впуская запах нагретой за день листвы. Внизу кто-то звал ребёнка с площадки, хлопала подъездная дверь, по подоконнику ходил голубь. Я расставляла чашки и думала, что вечером всё-таки надо примерить платье с серёжками. Можно будет отправить Тамаре фотографию, раз встретиться снова не получилось.

Юля пришла первой, без Машеньки. Я по привычке выглянула ей за плечо и спросила о внучке, но дочь ответила, что та осталась с отцом, после чего быстро сняла туфли и прошла в гостиную. Она не предложила помочь, не заглянула в чемодан, хотя ещё несколько дней назад обещала проверить, достаточно ли я взяла тёплых вещей. Юля села на край дивана и начала теребить ремешок сумки. Я заметила, что она бледная, и сразу подумала о какой-нибудь неприятности у них дома.

- У вас всё нормально? - спросила я, остановившись перед дочерью. Она подняла голову, но посмотрела куда-то мне на плечо, и от этого я встревожилась сильнее. - Юль, с Машей ничего не случилось? Ты какая-то совсем другая. Если что-то произошло, скажи сейчас, я же всё равно буду переживать.

- С Машей всё хорошо, мам, - ответила дочь, крепче сжав ремешок. Потом она провела ладонью по колену и всё-таки встретилась со мной взглядом. - Папа сейчас приедет. Давай его дождёмся, ладно? Он попросил нас сначала вместе поговорить.

Я хотела спросить, о чём именно, но в прихожей повернулся ключ. Олег вошёл следом за матерью, помог ей снять лёгкий плащ и повесил его на вешалку. Он был непривычно внимателен, даже наклонился поправить подвернувшийся край её брюк, а затем спросил, удобно ли ей будет сидеть на обычном стуле. Антонина Павловна ответила, что вполне, и прошла к столу. Я смотрела на них и чувствовала, как тревога постепенно вытесняет всё, о чём я думала ещё несколько минут назад.

От супа отказались все трое. Олег налил себе воды, Юля положила телефон экраном вниз, свекровь разгладила салфетку возле своей чашки. Я осталась стоять у стола с хлебницей в руках, пока муж не попросил меня сесть. В его голосе прозвучала такая старательная мягкость, что у меня похолодела спина. Я поставила хлебницу и опустилась на стул, продолжая смотреть на Олега.

- Надя, нам нужно спокойно обсудить, как дальше жить, - начал он. Муж обхватил стакан ладонью, повертел его на столе и наконец поднял глаза. - У меня есть другая женщина. Это серьёзно, поэтому я не хочу больше тянуть и обманывать тебя. Мы с ней решили быть вместе.

Я слышала каждое слово, но некоторое время продолжала ждать, что он добавит что-нибудь ещё. Что я неверно поняла начало, что речь идёт о чужой истории, что сейчас Олег рассердится на моё выражение лица и объяснит всё привычным раздражённым голосом. Он сидел напротив в рубашке, которую я гладила позавчера, и возле запястья у него была маленькая белая нитка. Мне зачем-то захотелось её убрать. Я даже шевельнула рукой, прежде чем поняла, что собираюсь сделать.

- Какая женщина? - спросила я, и собственный голос показался мне слишком тихим. Олег отвёл глаза к стакану, а я подалась вперёд, стараясь поймать его взгляд. - Ты сейчас о чём говоришь? У нас что-то случилось, а я не знаю? Ты домой каждый день приходишь, мы с тобой за этим столом ужинаем. Когда ты успел решить, как нам дальше жить?

Олег выдохнул и потёр большим пальцем край стакана. На мгновение мне показалось, что ему стыдно, и я вцепилась в эту мысль с такой силой, будто от неё что-то зависело. Хотелось, чтобы он сказал, что ошибся, запутался, испугался старости, сделал глупость. Я была готова слушать тяжёлые, обидные объяснения, только бы они не заканчивались тем, что он уже всё решил. Но муж расправил плечи, и знакомое деловое выражение снова вернулось на его лицо.

- Её зовут Кристина, - произнёс он. Потом сделал паузу, словно выбирал, какую из приготовленных новостей сообщить следующей. - Она ждёт ребёнка, срок в начале октября. Надя, я понимаю, что тебе неприятно, но ситуация уже такая, какая есть. Мне нужно отвечать за неё и за малыша.

Я повернулась к Юле раньше, чем успела что-нибудь сказать. Мне хотелось увидеть на её лице хотя бы часть того ужаса, который сейчас поднимался во мне, услышать возмущение, вопрос, любое живое участие. Дочь сидела, опустив глаза, и медленно тёрла пальцем пряжку на сумке. Антонина Павловна придвинула к себе чашку, хотя чай я ещё не налила. Никто не переспросил, правильно ли услышал Олега.

- Вы знали? - спросила я, глядя на дочь. Юля вскинула голову, губы у неё дрогнули, и мне стало страшно ещё до ответа. - Ты знала, что у отца другая женщина? Поэтому ты мне сейчас в глаза не смотришь? Юля, скажи хоть что-нибудь.

- Мам, пожалуйста, давай без крика, - ответила она, и я с изумлением поняла, что действительно повысила голос. Дочь протянула руку через стол, но остановилась, так и не дотронувшись до меня. - Папа хочет всё нормально объяснить. Я понимаю, как тебе сейчас тяжело, просто нам надо сначала его выслушать.

Я отодвинулась от края стола. Юля продолжала смотреть на меня тем жалобным, осторожным взглядом, с которым в детстве признавалась в испорченной вещи и ждала, что я сначала рассержусь, а потом всё равно обниму. Только сейчас мне самой отчаянно требовалось, чтобы кто-нибудь подошёл и обнял меня. Я хотела позвать дочь по имени, попросить её пересесть ко мне, но горло свело, и слова не вышли. Олег воспользовался паузой и снова заговорил.

- Я тебя на улицу не выгоняю, Надя. Давай сразу это проясним, - сказал он, положив ладонь на стол. Он смотрел на меня уже увереннее, словно перешёл к той части разговора, где чувствовал себя на знакомой территории. - У мамы хорошая двухкомнатная квартира. Вторая комната пустует, можно убрать оттуда старый диван, поставить твою кровать, перевезти вещи. Тебе будет удобно, и мама постоянно под присмотром.

Я посмотрела на свекровь. Антонина Павловна сидела очень прямо и старательно расправляла край салфетки, словно именно сейчас ей потребовалось добиться безупречной ровности. Комнату, о которой говорил Олег, я знала до последней полки: сама протирала там пыль, меняла шторы, складывала чистое бельё. У стены стояли коробки с его старыми журналами, в шкафу висели зимние пальто, а возле окна сохранился письменный стол, за которым муж занимался ещё до нашей свадьбы. Я никогда не представляла себе, что мне предложат переселиться туда с чемоданом.

- А здесь кто будет жить? - спросила я, медленно обводя взглядом стол, шкаф у стены и открытую дверь в нашу спальню. Ответ уже был понятен, но я хотела, чтобы Олег произнёс его целиком. - Ты с ней? В нашей квартире? Ты сейчас при дочери предлагаешь мне собрать вещи и освободить тебе место?

- Здесь больше пространства, рядом парк, поликлиника, - ответил муж, явно раздражённый моей формулировкой. Он указал рукой в сторону коридора, будто я сама не знала расположения комнат. - Юлина бывшая комната подойдёт для детской. Маме большой переезд ни к чему, а тебе одной зачем столько помещений? Мы же можем договориться разумно, без этих обвинений.

Я вспомнила, как мы выбирали эту квартиру, как Олег ходил по пустым комнатам и прикидывал, где поставит шкаф, а маленькая Юля бегала из кухни в спальню, радуясь, что у неё будет собственное окно. Первые месяцы мы ели за складным столиком, потому что на нормальную мебель денег ещё не хватало. Я шила шторы по вечерам, а Олег придерживал карниз, пока я отмечала карандашом места для креплений. Сейчас он сидел напротив и объяснял, почему всё это гораздо лучше подойдёт другой женщине. Мне захотелось схватить его за руку и заставить посмотреть на меня как следует.

- Мне одной? - повторила я и почувствовала, как слёзы всё-таки выступили на глазах. От этого стало ещё обиднее, потому что Олег сразу нахмурился, будто я намеренно осложняла разговор. - Ты тридцать два года прожил со мной. Ты хоть понимаешь, что сейчас говоришь? Я тут живу, Олег. Я сюда каждый вечер возвращаюсь, я в этой спальне с тобой сплю. Ты когда успел решить, что мне всё это больше не нужно?

- Наденька, у меня тебе плохо не будет, - вмешалась Антонина Павловна. Свекровь наклонилась вперёд и положила ладонь поверх салфетки, приготовившись меня успокаивать. - Мы с тобой давно привыкли друг к другу, хозяйство знаешь, всё рядом. Вещи расставим, как тебе удобно. Ты сейчас переживаешь, это понятно, но одной оставаться в таком состоянии тоже тяжело.

Я повернулась к ней и некоторое время просто смотрела. Утром эта женщина слушала мой рассказ о платье и гостинице, позволяла обещать ей продукты на десять дней и просила особенно не уставать. Она уже знала, о каком переезде пойдёт речь вечером. Мне вспомнилось, как я помогала ей после больницы надевать чистую сорочку, как сидела рядом, когда она боялась уснуть, как звонила Олегу из аптеки и спрашивала, может ли он хоть раз приехать пораньше. Теперь свекровь предлагала мне утешиться тем, что я хорошо знакома с её хозяйством.

- Вы тоже решили, что так будет удобно? - спросила я, и голос снова начал повышаться. Антонина Павловна отняла руку от салфетки, а я уже не могла остановиться. - Вам удобно, ему удобно, ребёнку будет просторно. А меня кто-нибудь спросил? Я утром вам яблоки носила и рассказывала, как мы с Тамарой поедем. Вы сидели и слушали, зная, что он вечером скажет?

Свекровь прижала губы и посмотрела на сына. Олег с раздражением поставил стакан, от которого на скатерти осталось мокрое кольцо. Я машинально потянулась к салфетке и остановила руку на полпути. От этого привычного движения меня обдало таким стыдом, что я спрятала ладони под стол. Муж заметил только, что я плачу, и протянул мне бумажную салфетку из стоявшей рядом коробки.

- Маму сюда не приплетай, - сказал он, подвинув коробку ближе. Потом откинулся на спинку стула и заговорил медленнее, будто объяснял что-то человеку, который плохо соображает. - Я всё обеспечу. На продукты, лекарства, одежду деньги будут, ты без необходимого не останешься. Ты сейчас всё воспринимаешь так, будто я тебя бросаю на произвол судьбы.

Я даже не сразу нашла, что ответить. Тридцать два года мы жили вместе, двадцать лет назад продали мою комнату, чтобы открыть первую мастерскую, потом годами работали рядом. Я помнила сотрудников по именам, знала, у кого заболела жена, кому нужно выдать деньги раньше, кого нельзя оставлять одного с рассерженным клиентом. Последние два года ушли на его мать и нашу внучку, и теперь муж обещал покупать мне необходимую одежду. Я вытерла мокрые щёки и вдруг поняла, что больше всего сейчас боюсь услышать от дочери согласие с ним.

- Мам, папа же не собирается тебя совсем оставлять, - осторожно произнесла Юля. Она взяла со стола ложку, повертела в пальцах и тут же положила обратно. - Я тоже буду приезжать, Маша тебя любит. Ты у бабушки хотя бы одна не будешь. Давай сейчас не принимать всё настолько резко, пожалуйста.

Я посмотрела на неё и почувствовала, как во мне поднимается злость, сильнее прежнего испуга. Вчера я сушила Машеньке волосы, пока дочь проводила вечер с мужем. Позавчера забирала для Юли заказ, потому что ей было неудобно ехать после работы, а на прошлой неделе выслушивала её жалобы на усталость и обещала в выходные снова взять внучку. Мне нравилось помогать дочери, я любила маленькую тяжесть уснувшей Маши у себя на руках. Но сейчас Юля перечисляла их будущие приезды так, словно объясняла, чем будут заняты мои оставшиеся дни.

- Я не хочу, чтобы ты приезжала меня навещать в комнате у бабушки, - сказала я, с трудом выговаривая слова. Дочь вздрогнула, а я выпрямилась и наконец посмотрела на Олега. - У меня есть дом. У меня через три дня поездка, которую мы полгода обсуждали. Ты обещал побыть с матерью, пока меня не будет, помнишь? Сам сказал, что десять дней как-нибудь справишься.

Олег провёл ладонью по лицу. Несколько секунд он молчал, и у меня снова мелькнула жалкая надежда, что хотя бы сейчас до него дошло, насколько жестоко всё выглядит. Я могла бы уехать, побыть с Тамарой, пройтись по чужому городу и перестать каждую минуту видеть перед собой этот стол. Мне отчаянно захотелось оказаться уже в поезде, чтобы вокруг были незнакомые люди и никто не просил принять удобное для него решение. Я повернулась к двери спальни, где на кровати лежал чемодан.

- Поездку сейчас придётся отменить, - сказал Олег, и я снова посмотрела на него. Он произнёс это буднично, даже слегка устало, словно мы обсуждали испортившуюся погоду. - Я не смогу разрываться между мамой, работой и Кристиной. Ей сейчас нужен покой, лишние переживания ни к чему. С Тамарой потом съездишь, когда всё устроится.

Я резко встала, задев коленом край стола. Стул скрипнул по полу, Юля испуганно отдёрнула руку, а свекровь охнула и приложила ладонь к груди. У меня горело лицо, под блузкой стало жарко, и хотелось расстегнуть ворот, чтобы легче дышать. Я смотрела на мужа и никак не могла совместить его знакомые черты с тем, что он говорил. Ещё утром я ждала, что он посмотрит на моё платье и улыбнётся.

- А мне что нужно, ты подумал? - спросила я уже почти криком. Олег дёрнулся было подняться, но остался сидеть, нахмурившись ещё сильнее. - Мне пятьдесят четыре года, я живая, я тоже устаю, мне тоже хочется куда-то поехать, красиво одеться, просто погулять с подругой! Я хочу работать, хочу из дома выходить по своим делам. Ты решил уйти к другой, а я теперь должна ещё удобнее устроить вам жизнь?

- Сядь, Надя, не надо так орать, - ответил он, кивнув на мой стул. Я продолжала стоять, и тогда Олег посмотрел прямо на меня, уже не пытаясь смягчить голос. - Ты свою жизнь уже прожила. У тебя всё было: муж, семья, ребёнок. Теперь дай другим пожить.

Я упёрлась пальцами в край стола. Под ногтем больно вдавилась крошка, оставшаяся от нарезанного хлеба, но я даже не отняла руку. Олег видел мои слёзы, видел, что мне трудно дышать, и всё равно ждал, когда я сяду и позволю ему закончить разговор. Я вспомнила его руки на своей спине в роддоме, огромный букет, который он принёс на выписку, его растерянную радость перед маленькой Юлей. Мне вдруг стало мучительно важно понять, в какой момент этот человек начал считать, что всё, чего я могла хотеть, уже осталось позади.

- А ты сколько прожил? - спросила я, не отрывая от него глаз. Слёзы текли по лицу, и я чувствовала их на губах, когда говорила. - Тебе пятьдесят восемь, Олег. Ты старше меня на четыре года. Почему тебе можно новую семью, ребёнка, другую женщину, а мне теперь полагается сидеть у твоей матери и ждать, когда кто-нибудь приедет?

- Потому что я ещё могу за всё это отвечать, - сказал он и сжал лежавшую на столе ладонь. На скулах у него выступили знакомые бугры, которые я видела всякий раз, когда муж сердился и старался говорить сдержанно. - Я работаю, зарабатываю, собираюсь растить ребёнка. Кристине тридцать пять, ей нужна нормальная семья. Ты же понимаешь, что у нас с тобой давно уже всё по привычке.

Юля тихо произнесла моё имя, но я едва её услышала. Я вспомнила, как несколько недель назад сама придвинулась к Олегу в постели, положила руку ему на плечо, а он сказал, что устал и хочет спать. Утром я приготовила его любимый омлет и ни о чём не спросила, потому что боялась показаться навязчивой. Теперь он объяснял при дочери и матери, что наш брак давно существовал по привычке. Я опустилась на стул, поскольку ноги начали слабеть, и прижала салфетку ко рту.

- Наденька, ты сама мать, - заговорила Антонина Павловна. Она подвинула ко мне стакан с водой и осторожно коснулась моего предплечья. - Сейчас уже о ребёнке надо думать. Он ведь ни в чём не виноват, ему спокойно родиться нужно. Ты всегда у нас разумная была, не доводи себя до такого состояния.

Я отняла руку, и свекровь замолчала. Вода дрожала в стакане, потому что я задела стол локтем, и мне пришлось смотреть на неё, чтобы хоть немного собраться. Меня всё время просили подумать о ком-нибудь ещё: о пожилой женщине, которой нужна помощь, о беременной Кристине, о будущем ребёнке, о дочери, которой тяжело видеть мои слёзы. Я пыталась найти на этих лицах сочувствие к себе и видела главным образом тревожное ожидание. Им хотелось, чтобы я наконец успокоилась и разговор можно было продолжить.

- Мам, там маленький будет, - сказала Юля, и голос у неё задрожал. Дочь снова потянулась ко мне, на этот раз коснувшись пальцев. - Я понимаю, что папа виноват, правда понимаю. Просто сейчас уже всё случилось, и нам надо как-то жить дальше. Ты ведь любишь детей, ты сама всегда говорила, что они за взрослых отвечать не должны.

Я медленно повернула голову к дочери. Её пальцы лежали на моих, тёплые, знакомые, с маленьким шрамом возле ногтя, оставшимся ещё со школьных лет. Я столько раз держала эту руку, вела её через дорогу, согревала зимой в своих ладонях, что привычка отозвалась даже сейчас. Но обнять Юлю я не смогла. Мне хотелось спросить, когда именно она успела пожалеть ту женщину и почему за всё это время не нашла способа пожалеть меня.

Олег, кажется, решил, что я понемногу прихожу в себя. Он подвинул ко мне коробку с салфетками, откашлялся и заговорил мягче. По этому тону я узнала, что муж собирается сообщить ещё что-то, заранее рассчитывая на согласие. Я вытерла лицо и посмотрела на него, уже боясь каждого следующего слова. Олег указал на Юлю, словно дочь должна была подтвердить разумность приготовленного им предложения.

- Ты с Машей прекрасно справляешься, опыт у тебя огромный, - сказал он. Муж даже попытался улыбнуться, но я продолжала смотреть на него, и улыбка быстро исчезла. - Кристина надолго дома оставаться не собирается, работу терять ей нельзя. Первое время сама побудет с малышом, а потом ты сможешь помогать. Мама у нас уже ходит, целыми днями возле неё сидеть не требуется.

Я смотрела на его губы и чувствовала, как снова подступает тошнота. Перед глазами стояло платье на спинке стула, незакрытый чемодан, две пары туфель, между которыми я выбирала каких-то несколько часов назад. Теперь мне объясняли, как распределить время между свекровью и ребёнком женщины, ради которой муж решил избавиться от меня. Юля убрала руку, но продолжала сидеть рядом, опустив голову. Никто за столом не сказал, что Олег перешёл всякую границу.

- Ты предлагаешь мне сидеть с её ребёнком? - спросила я, стараясь говорить достаточно отчётливо, чтобы он услышал каждое слово. Олег нахмурился, словно ему не понравилось местоимение, которое я выбрала. Я подалась к нему через стол, уже не заботясь о слезах на лице. - Ты уходишь к другой женщине, выселяешь меня к своей матери и хочешь, чтобы я потом приезжала сюда нянчить вашего малыша?