Изгой

Долороса же стала удивительно спокойна. Перекошенное лицо озарилось безмятежностью. Холодные губы задумчиво поцеловали Хорунну в красный, покрытый испариной лоб. Затем Долороса присела на лежащее рядом перевернутое корыто.

– Когда ты родилась, то даже не плакала, как здоровые дети, – заговорила Долороса совсем тихо. Отрешенные глаза затуманились. – Мелкая, хилая. Ты смотрела на меня безобразными разноцветными глазами. Дрыгала своими ублюдочными маленькими ножками. Мне хотелось тебя придушить. Тогда я поняла, что мне не нужна дочь уродка. Я отнесла тебя на улицу, чтобы ты закоченела на морозе, чтобы великая Земля забрала тебя обратно под свой подол. В первый раз тебя притащил обратно тотемный зверь, и я выбросила тебя еще раз. Но мой юный Деон, мой сын – совершенный во всем, кроме слабодушия, – зачем-то побежал за тобой в мороз, прямо в одной рубахе. Отчего-то он дорожил тобой даже тогда, в младенчестве. До сих пор не понимаю почему. Деон подобрал тебя, положил у печи. Ты жива только потому, что твой мягкотелый брат умолял сохранить тебе жизнь. Он всегда был слабым. Деон еще месяц болел после того случая. А тебе хоть бы хны, не чихнула ни разочку. Так и хотелось надавить тебе на голову мешком с зерном, чтобы ты перестала дышать. Ведь ты заставила моего мальчика страдать. Помимо молитв Деона, я оставила тебя потому, что ты родилась в святое время – на стыке зимы и весны, ночи и утра. Святое имя спасло тебя от гибели. Это единственная ценность, которая у тебя есть. И это только моя заслуга, что я родила тебя в нужный час. Береги свое имя. Кроме него, у тебя ничего нет.

Сейчас Хорунна не знала, что жжет ее сильнее – перец или слова матери.

Потрепывая в пальцах соломинку, Долороса задумчиво продолжала:

– Никогда я не понимала, как у такой красивой, умной девушки родилась такая дочь? Ты могла бы прославить семью именем – но твое уродство затмило даже его. С ночи твоего рождения я знала, что нам не жить спокойно, пока ты в доме. Я оказалась права. Помеси приносят лишь беды. Вот и теперь ты виновата в том, что нас лишают цеха.

В тот миг Хорунну озарило. А что, если ее мать права? Может, сесть верхом на Грелку и умчаться на другой конец света? Но что она знает в жизни, кроме шерсти? Да и кем она будет там, в чужих краях? Такой же помесью.

– Лучше бы мир никогда не увидел тебя. Но хотя бы себе я смогу облегчить эту долю. Не смотреть на тебя.

Хорунна не поняла, о чем говорит ее мать. Как вдруг Долороса поднесла к глазам свои ладони – все они измазались перцем. Она коснулась жгучими пальцами век и ожесточенно втерла перцовый жар в глаза. Из них брызнули слезы. Застонав, Долороса упала на колени, а затем и на спину.

– А-а-а, жжет, жжет, как грех! Я тоже виновата во всем. Я накажу себя-я-я! – Катаясь по соломе, она выла и шипела она от боли. Ногтями Долороса вцепилась в собственное лицо. – Пусть глаза горят… так же, как мой сты-ы-ыд! О-о-ох! Хоть на время тебя не видеть…

Хорунна не могла выносить страданий матери, жалела ее сильнее себя. Язык – не глаза. Мыча и рыдая сквозь ткань, Хорунна подползла к матери. Она хотела помочь, но не понимала как. Воды в сарае не оказалось.

Она рванула к двери, но та оказалась заперта изнутри. Метнулась обратно к матери, кое-как пытаясь отыскать в ее одежде ключ. Но со связанными руками это оказалось невозможно.

Хорунна уткнулась лицом в дверную щель и попыталась кричать, чтобы позвать на помощь слуг. Но выходили лишь невнятные стоны. Впрочем, даже если слуги ее услышат – они подчиняются Долоросе и не откроют. Помочь мог только Деон. Но стража забрала его в темницу и до сих пор так и не выпустила.

Для каждого ребенка его родители – боги. Даже если эти боги жестоки и безумны.

* * *

За дверью, напрямик ведущей в дом, кричал Деон. По шуму Хорунна поняла: он оттолкнул слугу. Тот по приказу матери никого не пускал в сарай. Деон отпер дверь и распахнул ее с таким грохотом, что та грозила сорваться с петель. Красный, он ворвался в сарай, словно ураган. На скуле у него запеклась кровь, на высоком лбу чернел синяк.

Глаза Деона горели неистовством. Он ошеломленно оглядел сестру и мать.

– Да какого скверного духа здесь творится?! – зарычал он.

Хорунна просто валялась в углу, как забытая ветошь. Все еще связанная, с перцем во рту. Она научилась жить с болью – своим старым спутником.

В такие минуты она представляла, что настоящая Хорунна отдельно, а тело – отдельно. Что тело – это совсем не ее. Так, ветхий панцирь от жука. Она давно поняла: тело – только источник страданий. Мало того, что ему постоянно нужно есть или спать, держаться в тепле. Так через него еще и можно влиять на нее, настоящую Хорунну. Болью выжимать из нее нужные слова и действия – как это делала мать. А такое тело, как ее, было вдвойне нежеланным. Именно оно стало источником всех страданий. Выгляди ее тело иначе – беды бы исчезли. Хорунна лишь гостила в нем, как незваный чужак. Она не хотела больше чувствовать ни боли, ни удовольствия.

Деон растерянно переводил глаза со связанной сестры на стонущую мать – напряженно размышлял, кого же спасать первой. И, наконец, кинулся к матери.

Едва Деон коснулся Долоросы, попытавшись поднять, она обезумела. Начала лягаться, верещать что-то несуразное, пнула Деона копытом в голень. Тот безмолвно взвыл сквозь зубы. Он выволок беснующуюся Долоросу из сарая и вверил кому-то из слуг. А затем вернулся, чтобы развязать сестру: