Изгой

Казалось, жрице Рогатого храма ничего не стоило выглядеть по-настоящему царственно. От нее исходила такая неподдельная мощь, что Фергилий сразу показался рядом с ней нескладным, капризным мальчонкой. Хилый орешник в тени коренастого бука.

Молва о жрице Рогатого храма ходила по всей Глыби. Она пережила двух мужей. Болтали, будто супруги так боялись ее силы, что предпочли лечь в скорбную постель богини Земли, чем в ее.

В утробе жрица носила девятое дитя. На косточке над каждым пальцем темнело восемь вытатуированных точек – по числу рожденных детей. Такие точки делали себе все в царстве Земли – и женщины, и мужчины.

Откуда у жрицы взялись последние двое детей – никто не знал. Ее последний муж захлебнулся в Вязи еще до их зачатия. Впрочем, одиноких матерей порицать не смели. Их отцами считались сами Звериные духи. Одинокая мать могла рассчитывать на приют и полную помощь жрецов. Материнство свято и неприкасаемо, ведь уподобляет богине.

В мире духов жили не только боги четырех стихий – там обитали еще и духи каждого из Звериных тотемов. И единственной силой в Глыби, которая могла хоть как-то противостоять жрецам Земли, были служители Рогатого духа.

По закону Земляные жрецы стояли выше, именно они управляли светской жизнью царства. Ведь богиня Земли была куда важнее и старше духов Зверей. Жрецы Земли владели умами народа, они вкладывали в головы науки и законы. Вмешивались во все дела и проблемы царства, вели суды.

В то время как жрецы Звериных тотемов владели сердцами. Их уделом стала жизнь ритуальная, тайная, интимная. К ним обращались, чтобы найти пару, провести свадьбу или погребение, принять роды, следить за беременностью, получить мудрый совет. Многие из них умели врачевать. В народе жрецы – и особенно жрицы – Звериных духов пользовались каким-то мистические расположением. Их таинственные ритуалы вызывали трепет.

Но как ни крути, власти у последних осталось куда меньше. Тотемные храмы постепенно умирали. Каждый год в Глыби разрушали храмы Зверей – кроме тех, где молились Рогатому духу.

Жрецы Земли терпеть не могли Звериных – ведь последние могли разделить народ, сбить его с пути объединения верой Земли. Звериные отличия стали пережитком варварских, диких времен. Если все равны – то никакие храмы, кроме Земляных, не нужны. Жрецы Земли мечтали стереть полузвериные отличия, уподобив всех своей богине. Единство противилось Зверю.

Жрецы Земли считали Звериных обычными шутами и кривляками – тарабанящими в бубны и тупеющими от дурманных дымков. Терпели только храмы Рогатого духа. Ведь всем известно, богиня Земли – женщина-корова.

Народ уважал и любил жрицу Рогатого духа. Многие жалели, что она не пошла по пути служения Земле, чтобы теперь руководить светской жизнью Глыби и окрестностей.

И теперь жрица прибыла к цеху. Несколько последних минут она, прислушиваясь, таилась за воротами – и вот решила войти.

– Неужто не уважишь святое имя, Фергилий? – Грудной голос жрицы прокатился по двору низкими раскатами. Даже негромкие, они пробирали до нутра. – Это и мое имя в том числе.

– Жрица Хорунна… Что ты тут делаешь? – Фергилий явно занервничал.

– Да вот пришла посмотреть, как ты тут вершишь… правосудие. – Полные губы жрицы тронула легкая усмешка.

За ней вразвалочку проковылял хромоватый толстячок-слуга. Он принадлежал народу коал: здоровые пушистые уши, крохотные глазки, серая кожа.

– Я уважаю святое имя. Но эта семейка не заслужила поблажек! Ты ведь и сама о них слышала. – Фергилий нервно ерзал, будто в штаны ему запустили жука.

Хорунна не отводила от жрицы восторженных глаз. На ней даже святое имя звучало величественно, по-царски. А на Хорунне… Святое имя она будто украла.

Ее лось величественно прошелся мимо частокола. Жрица закатила глаза:

– Рушить цех – что за варварство! Надо дать этой семье шанс. Пусть девушка покажет себя. Видишь же, она не так проста – как и все Хорунны, – улыбнулась жрица.

– Из этих шансов у них все равно ничего не выйдет! – не то шипел, не то пыхтел Фергилий. Его лицо побагровело. – Три месяца ничего не решат. Только отсрочат неминуемое! Эта семейка всю жизнь провела под клеймом. Разве три луны смогут сотворить чудо? Что может изменить такой жалкий срок?!

– Да, эта семья запятнала достоинство нашей расы. Но Рогатый дух все равно живет в них, пусть и… в искаженном виде. Да и кому станет лучше от разрушения цеха? Богиня Земли и ее верный слуга – Рогатый дух – прежде всего, кормильцы и строители. Не разрушители. И эта семья служит обществу сукном. – Раскинув полные руки, жрица обратилась к народу. – Ну же! Разве кто-нибудь здесь желает, чтобы цех разгромили?

Полуволк, хмурый и злой, снова что-то хрипло буркнул – это походило на недовольство. Но на этом все.

Внезапно свой дерзкий голос проявил тот, о ком Хорунна успела напрочь забыть – купец Гордай. Он шагнул вперед развязно и нагло, как и прежде.

– Жрец Фергилий! А как же другие нормальные копытные, завязанные на этих сукновалов? Им вы тоже готовы подпортить дело? Я рассчитывал на эту торговлю! Дела у грешников шли отлично – несмотря на репутацию. Взяли качеством. Вы же не станете портить дело такому, как я? Вы ведь не единственный жрец Земли в совете! – Гордай намекнул на своего отца.

Фергилий уже побелел от злости:

– А ты и вовсе не жрец, – проскрипел он зубами.

– Ну это пока! А там кто меня знает – может, пару раз еще палки в колеса вставят – и надоест торговать. – Гордай развязно тряхнул бурой гривой. – Рвану я тогда к вам, в жрецы, судьбы вершить! Кажется, я уже понял, как это делается. Я, знаете ли, весьма талантлив.

– Заступаешься за тряпье, пропитанное грехом! Я никогда не носил их сукна, – тихо шипел Фергилий.

– А я носил. И знаете, одно из лучших в царстве. Эти недокопытные знают свое дело, – хмыкнул Гордай.

Жрица вновь подала голос:

– Кто я такая против закона, против величественного жреца самой Земли? – лукаво склонила она рогатую голову. – Но надо дать этой семье шанс. Шанс моей тезке. Пусть это станет моей личной просьбой, Фергилий.

Полужираф злился и беспокоился. Он явно не ожидал внезапного явления жрицы и смуты, которую она внесла.

Быстрым, опытным взглядом Фергилий обежал глазами собравшихся. Они тревожно шептались, по лицам гуляло сомнение.

Даже глава гильдии теперь уже не знал, за кем идти – за Фергилием или за Рогатой жрицей. Полужираф слишком ценил народную любовь, чтобы сейчас потерять хотя бы ее часть. Уж очень любил нравиться.

Фергилий, чуть ли не зеленый от переполнившего его яда, повернулся к семье Квинта:

– Ровно три луны, отщепенцы! Я вернусь через три луны. И своими руками разворочу киркой вашу богодельню! Лично я абсолютно не верю в то, что ты, помесь или хоть кто-то из вас на что-то способны. Благодарите жрицу Хорунну! У нее слишком мягкое сердце. – Злобно щурясь, Фергилий поглядел на жрицу-лосиху. – Интересно, до чего может довести такая мягкость? Скоро, быть может, мы сядем распивать сидр вместе с крылатыми мятежниками?

Фергилий злобно сплюнул на землю.

Хорунна все глядела на свою тезку и не могла понять – почему? Почему она ей помогает? Полный недоумения взгляд вопрошал жрицу сквозь вуаль. А та только стояла, глядела ей прямо в глаза и мягко, загадочно улыбалась.

– Ты еще поможешь мне. Ты и твой безрогий друг – Звериный дух так мне поведал, – ответила жрица на незаданный вопрос. Ее голос звучал негромко, но Хорунна все поняла – почти прочитала по губам.

– Ну что встали, как вкопанные? Целуйте ручки своему благодетелю! – скривился Фергилий.

Хорунна бросилась к жрице. Но вовремя опомнилась, когда жираф выставил свою обтянутую перчаткой руку. Она резко остановилась и опустилась перед Фергилием на колени. Ее дрожащие губы коснулись холодной перчатки. Жрец брезгливо отдернул кисть и торопливо обтер ее кружевным платочком, будто Хорунна могла его заразить.

Позади послышался голос Долоросы:

– Перстень. – Хорунна растерянно обернулась. Она не поняла, о чем говорит мать.

– Благодарно отдай жрецу Земли свой перстень, – повторила Долороса. Ее голос дрожал плохо скрываемым раздражением.

Хорунна носила дедов перстень на шее, чтобы он не испортился в сукновальном труде. Она достала из-под одежды цепочку. Сиреневый аметист окаймляло нежное серебро. Откуда дед достал этот перстень – оставалось тайной. В царстве Земли ювелиры такое не мастерили. Отчего-то дед дорожил этой вещицей сильнее всех других.

Взглядом Хорунна взмолила мать, чтобы главная женщина рода отменила свой приказ. Но в глазах Долоросы просквозило нечто такое, чему Хорунна не могла противиться – обещание скорого наказания. Если Хорунна отдаст перстень – строгого. Если не отдаст – жестокого.

Дрожащие пальцы с трудом сняли аметистовое колечко. Цепочка не поддавалась, не хотела прощаться с украшением.

– Прошу Земляного жреца принять дар нашей семьи, – все еще стоя на коленях, Хорунна протянула Фергилию перстень. Она пониже склонила голову – чтобы слезы не катились по лицу, а сразу падали в землю.

Глава 5. Сарай

До разрушения цеха 3 месяца

«Матушка всегда любила выдумывать мне изощренные наказания за любую мелкую провинность. Иногда даже за несуществующую. То я должна была стоять коленями на мелких камнях. То вместе со мной она всю ночь молилась, запрещая смыкать глаз. То заставляла часами стоять с вытянутыми руками и следила, чтобы они не опускались. Когда же ты вспомнишь про меня? Когда оторвешься от своих дурацких важных дел?! Когда заберешь отсюда?»

Хорунна полувслепую царапала письмо гвоздем на подгнивших досках пола. Буквы выходили кривыми, часть вообще не получалась. Вокруг сгустилась полутьма, грязная солома колола лицо. Изо рта вырвалось слабое облачко пара – сарай выстудила осень. Уже второй день она валялась здесь, запертая. Кара главной женщины рода за то, что Хорунна посмела дерзко говорить со жрецом Земли.

Ее лихорадило и трясло, тело горело от жара. Совсем скоро после того, как Фергилий ушел, ее подкосила простуда. Для чего Хорунне силы, если, скорее всего, цеха скоро не станет?

От голода сводило живот. Все корили Хорунну за худобу – но как она должна располнеть с такими-то наказаниями?! Тонким полусернам и без того непросто накопить жир.

Что-то заскреблось в дверь со стороны улицы – будто маленькие колючие когти тихонько царапали деревяшку. Хорунне было совершенно наплевать, кто там снаружи. Наверное, зверь выбежал из Сухоборья в поисках еды – здесь такое случалось.

Скрежет то затихал и вовсе прекращался, то становился навязчивее. Снаружи глухо забряцала чугунная ручка – кто-то дергал ее, будто пытаясь открыть.

Лязг звучал все нетерпеливей. Хорунна в недоумении оторвала голову от соломы. Стало ясно, что это не зверь… Значит, там сейчас стоял кто-то чужой. Свои знали, что дверь заперта снаружи на ключ.

Лязг резко стих. Воцарилась неестественная тишина. Хорунна уже почти успокоилась и легла обратно на солому. Как вдруг спокойствие нарушил тоненький, противный скрип двери. Она открылась. Но Хорунна не слышала, как поворачивался ключ.

Сквозь дверной проем лился свет полной луны – неестественно яркий, даже фосфорный. В проеме закопошилась чья-то скрюченная фигура, гнутая, как коромысло. Хорунна хотела вскочить с места, но тело повиновалось слабо. Слабее, чем при обычной простуде или голоде.

– Знаю-знаю. Не любишь меня, – противно прошепелявил тихий голос. Хорунна даже не смогла понять, мужской он или женский. – …маленькая соплюшка.

Хорунна оторопела от такого приветствия. Она присмотрелась – горбатая фигура принадлежала старухе.

– Я вас не знаю. Идите прочь, кем бы ни были, – прохрипела она. Горло раздирала простуда.

Старуха похихикала – будто противно заскрежетала когтем по стеклу – и неуклюже присела на копну сена.

– Вот так вот стараисся, даешь им свои семечки, а они… У-у, неблагодарное племя! Семечки-то ценненькие, отборненькие.

– Какие семечки? Вы кто?! – совсем растерялась Хорунна.

– Ка-ак? Не признала?! – ахнула старушонка так обиженно, что на миг Хорунна даже устыдилась. Она начала перебирать в голове знакомых старух. – Все только и знаете, что бранить меня да пилить! А хоть бы раз спросили – почему я так сделала?

– А что вы сделали?.. – недоумевала Хорунна.

– Эх. Несмышленка ты еще! Головешкой-то, конечно, в деда пошла. Скудный умишко-то твой еще так ничего и не понял.

Хорунна начала злиться:

– Что вы себе позволяете! Я вас в свой сарай не приглашала. Либо говорите ясно, либо уходите!

Незнакомка покачала головой, будто разочаровавшись:

– Личико у тебя мое, детонька. Щечки мои, ручки мои. Зубки скоро тоже станут как у меня. Бабуленька ж я твоя родная – кровь от крови, косточка от косточки! Ну иди ж к старушечке, обымемся! – Кряхтя, скрюченная фигура поднялась, и на нее упал лунный свет. Только сейчас Хорунна смогла разглядеть старуху.

Уродливая, сморщенная, она походила на гнилую сливу – или на чернильную кляксу. Руки и ноги изрезали поперечные бороздки, как у ее предков-пиявок. На лице протянулись полосы из пятен цвета болотной тины. Зрячим у нее остался только один глаз, другой скрыло веко.

Старуха из народа пиявок – какое зрелище отвращало бы сильнее? И из какой только канавы выползла эта хрычовка?!

От брезгливости и страха Хорунна забилась в угол.

– Вы не можете быть моей бабкой! Моя давно померла, к счастью…

– Радуйся – жива, жива твоя бабуленька! Ну иди сюда. Поцелуемсо! – Страшная карга широко раскинула руки, ковыляя к Хорунне.

– Вы пиявка! А у меня другие корни, из других водников!

– Ох, не знаешь ты своих корней, дитятко! Вот я тебе все и расскажу. И даже покажу!

– Поди прочь! – Хорунна в страхе вжалась в стену. С полупияками шутки плохи. Все знали, что от звериных предков они сохранили любовь к крови.

Старуха разочарованно опустила руки. В голосе послышалась угроза:

– Ах, значит, вона как заговорила. Не желаешь бабусю приветить. Ну тогда давай сразу к делу, внученька!

Бабка рванула к Хорунне с поразительной для почтенных лет скоростью. Только что она казалась хилой и дряхлой, будто вот-вот развалится. А теперь костлявые руки схватили Хорунну за голени крепко, как щипцы. Полупиявка рванула на себя копыта Хорунны и потащила через весь сарай.

Хорунна простуженно кричала. Она пыталась лягнуть каргу, но та проявляла удивительную силу.

– Ну что за мо́лодежь пошла. Никакого уважения к старости! – цокнула языком бабка, выволакивая Хорунну из сарая. – Как-никак, это я – главная женщина твоего рода.

– Меня услышат! Меня хватятся! – вопила Хорунна. Она ждала, что вот-вот ее крик перебудит весь дом. Но никто так и не поспешил ей помочь. – Део-о-он! Якко!

Но брата забрали в темницу, а друг не мог ее услышать.

– Горлышко-то не дери так! И без того болезное.

Старуха все дальше волокла Хорунну по траве. Платье задралось, ногти бороздили землю. Ветки и камни до крови царапали руки. Хорунне удалось схватить какой-то булыжник и швырнуть его в старуху – но той было хоть бы хны. От злости Хорунна зарычала.

– Вижу уже зернышки твои терновые! Еще увидишь, как мы с тобой похожи. Увидишь – ты такая же потаскушка, как и я!

– Чокнутая кровососка, – хрипела Хорунна. – Только отпусти – я тебя копытами затопчу!

Старуха дотащила ее к ручью, который вытекал из цеха после сукновальных колес.

– Таких девочек, как ты, я, бывало, ела! Когда везло. Как весело похрустывали на зубах их маленькие, сладкие хрящички, м-м-м! Ну прямо семечки. Тебе б тоже понравилось. Но ты не волновайся – тебя я не съем! Ты ж роднулька моя. Своя, пиявичья, кровь – она ж невкусная совсем.

У самого ручья старуха остановилась. Крюки пальцев прижали горло Хорунны к земле. Карга наклонилась совсем близко и замерла, вглядываясь в ее лицо.

Взгляд единственного мутного глаза всосался Хорунне в нутро. Секунда за секундой он выскребал ее изнутри, как дочиста выедают из скорлупы яйцо. Рот карги медленно изогнулся в безобразной улыбке. Он растянулся неестественно широко даже для полупиявки.

От ужаса Хорунна будто вросла спиной в землю. Она не могла оторвать глаз от жуткого рта. Его набили ряды мелких колючек, которые складывались в узор, словно цветок скверны.

– Теперь ты принадлежишь мне. И не противься, детонька! Сейчас покажу твои зернышки. Сейчас ты у меня все увидишь! – грозилась старуха с каким-то изощренным удовольствием. Ее толстый, склизкий язык в предвкушении облизывал иссохшие губы.

Хорунна и сама не поняла, как целиком оказалась в ручье. Старуха забралась на нее и всем весом прижала к каменистому дну.

Вода обожгла пронзительным холодом – будто сотни ледяных игл впились ей под кожу. Воздух мгновенно вышибло из легких.

Что-то гладкое противно скользнуло по шее, обвило ногу. Хорунна в ужасе распахнула глаза. Кто-то длинный и мерзкий извивался в ее волосах, щекотал лицо. Гигантские пиявки? Осьминожьи щупальца? Змеи?..

В глазах у Хорунны темнело. Жизнь покидала ее.

* * *

Очнулась Хорунна снова в сарае. Никакой чокнутой кровососки рядом не оказалось. Сквозь доски сочился дневной свет. Было тихо – только не уснувшая к осени муха жужжала на подоконнике.

Обессилевшая Хорунна валялась на соломе, пытаясь восстановить произошедшее. Неужели старуха пощадила ее? Или просто решила, что Хорунна умерла, и бросила ее? И почему она снова оказалась в сарае, как ни в чем ни бывало? Видимо, слуги нашли ее у ручья и перетащили обратно в сарай.

И откуда только вылезла эта самозванка? Сочинить, что она ее бабка! И эти чокнутые бродят среди них, порядочных полузверей. Такое отребье должны отлавливать и держать вместе с бродячими псами!

И вдруг ее осенила пугающая мысль. А что, если никакой бабки и вовсе не существовало?.. Чем дольше Хорунна мыслями углублялась в произошедшее, тем безнадежнее ускользали детали. Тем больше все казалось только плодом ее ночного воображения. Может, все было только видением разгоряченного лихорадкой мозга? Или она начала терять рассудок, как ее мать?

Если бы Хорунну и впрямь кто-то держал под водой, она бы захлебнулась. Но нет, она жива, хоть и чувствует себя на редкость паршиво.

Да, руки рассекли царапины, но она постоянно обо что-то ранилась. Под ногтями чернела земля – но и сарай не блистал чистотой.

Чем дальше, тем сильнее Хорунна убеждала себя: это был сон. Жуткий, мерзкий, но все-таки сон. И не важно, что выглядел он слишком уж живым. Да и в конце концов, сейчас над ней нависли проблемы посерьезнее зубастой карги. Цех.

Хорунна осознала, что она в сарае не одна – шорох за крупным ворохом соломы выдал полузверя. Она поднялась на ноги и заглянула за копну: здесь на спине лежала ее мать.

Долороса крест-накрест сложила руки в ритуальном жесте: она безмолвно молилась. Бледные губы что-то беззвучно бормотали, глаза закрыты. Хорунна отлично знала: она молится за бедовую дочь. Сколько Долороса тут находилась? Весь тот час с тех пор, как Хорунна очнулась?

– Матушка, здесь холодно… Если мы все заболеем – кто станет трудиться в цеху? – по привычке заволновалась о работе Хорунна. Но тут же разочарованно поняла ошибку.

Она потянула мать за руки. Глаза Долоросы резко распахнулись, широко уставившись в потолок. От неожиданности Хорунна даже вздрогнула. Зрачки Долоросы походили на мелкие булавочные головки.

– Не тебе, вырожденка, рассуждать про цех, – все еще лежа, прошипела Долороса очень тихо, но Хорунну оглушили эти слова. Она отпрянула. – Ты опозорила семью перед лицом Земли – как и твой брат.

– Я уважаю Совет жрецов. Но ведь они хотят лишить нас цеха! Дед не для того рук не покладал! Разве это справедливо? – не сдержалась Хорунна.

Ее мать вскочила на ноги и тут же звонко ударила ее по лицу. Да так, что ослабленная Хорунна отшатнулась к деревянной балке.

– Не смей поганым языком трепать память деда! И молчи, когда говорит главная женщина рода! – взвизгнула Долороса. – Отец ушел из-за тебя. Ушел, потому что в семье родилось безобразное дитя. Из-за тебя он до сих пор уверен, что я легла с другим мужчиной, от которого и зачала такого уродца! Если бы не ты, мой чистородый муж сейчас остался бы с нами! Живи здесь он или мой отец – не стряслось бы никаких бед с цехом. Это ты виновата во всем!

– Я все решу! Я сделаю все, что могу! – стонала Хорунна, но мать не слышала ее. Долороса задыхалась и хрипела от яростного крика. С ее губ, словно кислота, брызгала горячая слюна. Ее лицо жутко перекосилось: одна половина неиствовала, а вторая омертвела от паралича.

Каждое слово, что выплевывала Долороса, уже давно слоями намоталось на Хорунну, как нить на прялку. С детства мать повторяла ей это раз за разом вместо сказки на ночь.

– Если бы не ты – остался бы жив мой чистородый отец! Ты не спасла его. Он умер из-за тебя. Тебя взяли с дедом в поездку только с одной целью – следить за ним! Но ты даже с этим не справилась. Убийца. Врешь, мол не помнишь, что там случилось. Но я-то знаю, что ты просто наплевала на деда! Все так его любили. А ты убила его!

– Да мне ближе него никого не было! – сипло кричала Хорунна. – На нас напали. Я ничего не могла сделать!

Но Долороса не слышала ее. Острые пальцы больно впились Хорунне в волосы.

– В тебе всегда жил порок. Ты кривая не только снаружи, но и изнутри! И как ты можешь спокойно ходить по цеху, который создал он? Как ты можешь вдыхать цеховой воздух? Воздух здесь не для тебя! Шерсть не для тебя!

– Что еще я должна сделать, чтобы вы назвали меня сукновалом?! – Хорунна едва сдерживала слезы, которые уже жгли глаза. Она не имела права заплакать при матери.

Долороса уже вцепилась в ее плечи обеими руками и трясла, словно плодовое дерево.

– Захотела бумаги на цех! Своего добра не нажила – на чужое заришься!

– Я просто хотела, чтобы в цеху наша семья все вместе…

– Радуйся, что я вообще признала тебя дочерью и дала имя семьи Квинта! Но я-то знаю правду – ты не моя дочь. Тебя в колыбель подкинули скверные духи! Я вру честно́му народу, что мы одной крови. Но внутри тебя течет не кровь, а ядовитая сера. Ты обманом проникла в наш добрый мир! Тебя сюда никто не звал!

Долороса резко замолкла, отпустила плечи Хорунны. Она рассеянно огляделась, будто только что увидела это место, и принялась копаться в карманах.

Она достала и развернула тряпичный сверточек. Внутри хранился стручок красного перца. В ужасе Хорунна не отрывала от него глаз. Она знала, что Долороса любит каждый раз придумывать новые наказания.

– Матушка, зачем это?.. – Хорунна с испугом отступала назад. Долороса задумчиво крутила в руках красный стручок.

– Твой язык стал слишком дерзким. Его нужно усмирить. Ты должна научиться молчать – я преподам тебе этот урок.

С непоколебимой решимостью Долороса двинулась на дочь. Хорунна сперва помедлила – противиться матери запрещалось. Но затем все-таки ринулась куда смогла – за полки с седлами, за дровяницу.

– Что вы собираетесь делать? Остановитесь! – Хорунна уткнулась спиной в угол. Она схватила со стены грабли, отгораживаясь ими от наступавшей матери.

Но Долоросу грабли не пугали. В водянистых глазах горела безумная решимость.

– Такого животного, как твое, не существует. У тебя нет зверя-покровителя в мире духов. И защитить тебя некому – кроме матери. Не противься – ты станешь лучше в моих руках. Если Земля прокляла меня больным ребенком – я вытку из дрянной пряжи лучшее, что позволит богиня.

Долороса схватилась за древко граблей – и откинула их слишком легко. Не потому, что Хорунна сейчас настолько ослабела. Мать бы она пересилила. Просто в царстве Земли запрещалось противиться воле главной женщины рода.

Хорунна не понимала, что именно на этот раз собирается сотворить с ней мать. Неизвестность наказаний всегда ужасала больше всего. Хорунна вжалась в заросший паутиной угол.

– Мама… Не надо… – шепотом взмолила она. Но Долороса уже ничего не слышала.

Мать зажала Хорунне нос. Ей пришлось распахнуть рот, судорожно выхватить им воздух. В тот же миг на язык Хорунне лег красный перец. Она тут же попыталась выплюнуть его, но ладонь матери плотно зажала ей рот.

Второй рукой Долороса сняла с собственных волос широкую ленту. Она на удивление ловко и крепко обвязала ткань вокруг рта Хорунны, чтобы та не выплюнула перец. А затем концами этой же ленты соединила ее запястья за спиной.

Хорунна упала на колени. От неистового жжения по лицу градом покатились немые слезы. Во рту разразилось настоящее пекло. Язык будто прижгли каленым железом. Маленький, гладкий перечный отросточек – а сколько боли он способен причинить. Хорунне стало трудно дышать, будто даже нос изнутри опух. Рот заполонила слюна, уже пропитавшая ленту матери.

Жар вместе с невообразимой горечью разошелся по телу Хорунны. Для матери она не отличалась от очередного ткацкого станка, который можно было крутить и так, и эдак. От которого требовалось лишь служить. В царстве Земли любая мать свята, потому что дала жизнь. В царстве Земли любая мать – немного жрица богини.