Изгой

Копытная раса – любимцы богини-Матери, ее наместники на земле. Почиталось любое их ремесло – резьба по рогу, сыроварение, кожевенное дело. А вот мясо рогатых животных никто не ел. Не по завету это – только Землю гневить.

Разговор перебила девичья болтовня за дверью. Она звучала громче, чем следовало. Хорунна и Деон невольно замолчали и прислушались.

– Ну как хорош хозяйский сын! Сухо́та девичья. Красив, как идол! Пусть и брюха не нарастил, как у настоящих богачей. Ну ничего, с годками заматереет еще. Эх, я б за него пошла! – щебетала работница. Хорунна узнала голос поломойки.

– Кто ж тебя возьмет! Он небось только с копытками готов.

– Так ведь он и сам только полукровка. Да и какая разница, не о том я сейчас. Я б его так окрутила, что взял бы! Одна только беда – сестрица его.

– А, брако́вка?

– Ну да. Как-то не хочется к красавцу-богачу такой довесочек.

Работницы захихикали.

– Ну ладно, тихо ты.

Сколько раз Хорунна слышала о себе гадости, а привыкнуть все никак не могла. Каждый раз как по живому. Только вот Деона, казалось, оскорбление сестры всякий раз задевало еще сильнее. Его точеные скулы напряглись от злости, стальные глаза вспыхнули гневом. Он вскочил из-за стола так, что едва не опрокинул стул. Деон вырвался из кабинета, преграждая работницам путь. Хорунна рванула за ним.

– Почему не за работой? – ледяным тоном осведомился Деон, скрещивая на груди руки.

– Так мы… это… Думали, хозяин, вы еще не тута… – невинно прощебетала та, что грозилась его захомутать. Кажется, девицы готовы были провалиться сквозь землю.

Хорунна узнала в работницах Тики – поломойку из народа мышей и И́лке – ткачиху с бледными крыльями мотылька. Видимо, мать мальчика, который сегодня проник к Хорунне в спальню.

Илке была последней работницей цеха из рас Ветра. Многие в царстве Земли больше не хотели иметь с крылатыми дел.

– Обе без обеда сегодня! – отрезал Деон.

Покрасневшие работницы быстро скрылись с глаз. Раздраженно ударяя копытами о пол, Деон вернулся в кабинет.

– Не слишком ли сурово? – засомневалась Хорунна, закрывая дверь изнутри.

– Ничего, в самый раз. Отрастили себе не языки, а метелки! Как будто змей ядовитых в цех понабрал. – Деон раздраженно зашагал по кабинету взад и вперед, как зверь в клетке.

Хорунна знала: брат стыдится ее. Но в то же время защищает – против воли матери. Она с виноватой благодарностью вскинула на Деона глаза. Он каждый раз смущался любых лишних проявлений своих чувств. Вот и теперь пытался поскорее придать покрасневшему лицу прежний деловитый вид.

Девицы стали липнуть к Деону, едва у него начали расти рожки. Но с каждой он оставался ледяной глыбой – сколько девок об него зубы обломало. Благопристойный копытный не должен ложиться с женщиной до свадьбы. А Деон всегда вел себя крайне благопристойно.

При мыслях о привлекательности брата Хорунну колола тайная зависть. Интересно, каково это, когда кому-то нравишься, когда о тебе мечтают? Парни всегда пугливо обходили Хорунну стороной.

У стола вытянулось вверх пустое бревно с полками внутри. Деон выхватил оттуда учетную книгу и хлопнул ею по столу. Пытаясь перебороть раздражение, Деон уселся и полистал страницы. Деловые записи всегда его успокаивали. Обмакнув в чернильницу перо, он внес пометку об увольнении Джуро.

– Так, а о чем ты хотел со мной поговорить? – вспомнила Хорунна.

Наконец, брат поднял на нее глаза. На Хорунну снова глядел прежний Деон из металла:

– Есть кое-что. Как бы ты ни избегала полузверей, сегодня тебе придется с ними общаться.

– Ты о чем? – Хорунна напряженно отступила назад.

– Вечером я еду в гильдию Шерстяных дел.

– Опять?

Подув на запись, Деон решительно захлопнул книгу.

– У внучки главы именины. Мы отправляемся втроем – ты, я и матушка. Прошел месяц с кончины нашего деда – положено снимать траур. Теперь с гильдейскими надо поддерживать отношения вместо него. Ты должна хотя бы показаться. Какая бы ни была. – Деон скорбно отвел глаза.

От ужаса Хорунна судорожно ухватила ртом воздух:

– Но вы всегда держали меня тут, в сукновальне! Только в храмы и пускали.

– Не мы, а матушка. Сейчас, когда деда не стало, все поменялось. Теперь мы владельцы цеха. Нам вот-вот выдадут знаки членов гильдии – мы перестанем считаться просто подмастерьями. Я обо всем договорился. – Деон глядел на Хорунну тяжело, будто его глаза наливал свинец. – Так что гильдейским надо нравиться. Смеяться над их шутками, распивать с ними сидр, поздравлять с праздниками всех их внучек, дочек, жучек.

Хорунна отказывалась это слышать:

– Но я-то вам там зачем? Получите знаки сами. А я просто буду работать! – Хорунна замотала рогатой головой. – Я бракованная, забыл? Полузвери никогда в жизни не примут меня, не посчитают своей! На что ты надеешься?

– И не такие в народ выбирались, с полузверьми дела решали. – Голос Деона притих, будто он не верил собственным словам. – Вспомни купца Хавеля.

– Это который из народа червей? Горбатый, мелкий? Оловом торговал?

– Он самый. Таким только детей пугать – а на всех пирах первый гость. Еще и под каждую юбку умудрялся залазить, старый развратник. – Деон брезгливо скривился.

Отчаявшаяся Хорунна рванула к столу и стукнула по нему побледневшим кулаком.

– Ну так потому что он из рас Земли. А я… Не понять кто! – Она не заметила, как перешла на крик.

Удар оказался сильнее, чем Хорунна ожидала. Чугунная подставка с погашенной лучиной, качнувшись, стукнулась о стол.

– У этого Хавеля все равно не было такого изъяна, как у меня! И я уже не о глазах. Матушка не зря все это время держала меня в цеху! Забыл? Я приношу только беды!

Удивленный Деон поглядел на упавшую лучину.

– Возьми себя в руки, Хорунна, – недовольно велел он, приподнимаясь над столом. – Пора взрослеть. Хватит себя жалеть. Перестань уже прятаться в этой большой суконной скорлупе. Ты думаешь, мир холоден только с тобой? Заблуждаешься, сестра. Рано или поздно тебе придется говорить с полузверьми. Я не всегда окажусь рядом, чтобы быть твоим голосом.

Хорунна растерянно отступила:

– Я говорю с полузверьми через дело! Сукно за меня все расскажет. Мне к этому добавить нечего!

Деон твердо уперся ладонями о стол. Его слова рубили, как секира:

– Ты еще юна, Хорунна, и не знаешь, как устроено общество. Здесь все решают личные отношения. Репутация. Любезность. Союзничество. Ты никто, если ты одна. Ты никто, если не располагаешь.

– Но я не одна! У меня есть ты и матушка. Моя Грелка… – бессильно возражала Хорунна. Вся она будто сдулась.

Стыд снова заставил Деона отвести глаза:

– Да, ты действительно… не такая. Но что может быть важнее цеха? Ради него ты должна выйти к народу. – Деон вернул подставку с лучиной на место. Собравшись с силами, он решил поставить точку. – К вечеру ты нарядишься в лучшее платье. Подготовишь для подарка одну из своих вышивок с узорами – с этими, как они… Что ты там постоянно вышиваешь…

– Чертополохи. – Хорунна понуро осела на лавку у двери. Ее худые плечи поникли, будто на них взвалили по мешку зерна.

Мгновение – и Хорунну оглушил жуткий звон. Осколки хлынули справа смертоносным водопадом – и все в сторону Деона. Окно разлетелось вдребезги. Что-то тяжелое отлетело из окна в угол кабинета.

В цеху уже не раз случались несчастные случаи с оборудованием – действовать приходилось молниеносно. Вот и сейчас тело Хорунны сработало само. Она даже не успела сообразить, что делает.

Хорунна кинулась под стеклянный дождь, заслоняя брата. Осколки ссыпались с нее, звеня об пол.

Стеклянная молния угасла так же мгновенно, как блеснула. Воцарилась звенящая тишина. Только осенний ветер со свистом врывался в кабинет сквозь остатки окна.

Деон даже не успел понять, что произошло. Сидя на стуле, он ошарашенно стряхнул с себя блестящие стекляшки. Глаза Деона немо поднялись на Хорунну, отгородившую его от окна.

Он побелел, как мрамор, и не мог вымолвить ни слова – как и Хорунна. В его неморгающих глазах застыл ужас за сестру.

Оцепенение вдруг спало с Деона. Он вскочил к Хорунне и смахнул остатки стекла с ее одежды. Они со звоном попадали на пол. Сзади раздутую душегрейку поверх платья изрезало несколько дыр.

– Ну как там, испорчена одежда? – неуверенно нарушила тишину Хорунна, пытаясь сделать вид, что ничего особого не случилось.

– Никакой крови… – со странной задумчивостью понял Деон.

Хорунна пожала плечами:

– Ну так у меня одежка в четыре слоя – вот стекла и не достали. Сам-то как?

В ответ Деон лишь молча кивнул. Он попытался спрятать ладони, на которых уже выступили красные капли.

Хорунна выглянула в разбитое окно, но кроме ошарашенных работников цеха под ним никого не было.

– Нет, – сощурился Деон, задумчиво глядя на Хорунну. – Я видел – кусок стекла попал тебе в кисть. Но оно тебя не ранило…

Фыркнув, Хорунна отмахнулась:

– И когда ты там успел все это разглядеть? Вот, гляди, руки как руки! – Хорунна покрутила ладонями перед лицом Деона. – Я не ранена, все со мной в порядке. Видно, стекло тупое. Или бросили слабо.

– Что бросили? – непонимающе нахмурился Деон.

– А ты не заметил? – посерьезнев, Хорунна направилась в другой конец кабинета и нашла, что искала. – Камень.

Мрачный как туча, Деон шагнул за Хорунной. Они оба задумчиво поглядели на откатившийся булыжник. Его обмотали нити.

– Это сделали не просто так, Деон, – мрачно заключила Хорунна. Она ухватилась за плечи, будто замерзла.

– Кому это могло понадобиться? – он недоуменно сморщил высокий лоб.

– Известно, кому. Крылатым ублюдкам, – злобно фыркнула Хорунна. – Кто еще может осмелиться на такой бедлам?

– Я бы не торопился с выводами, – потер скулу Деон. – В городе найдутся те, кому наша семья не по нраву. Чистокровным копытным.

Он нагнулся к булыжнику:

– На нем что-то есть. – Он поднял камень и покрутил в руках.

Хорунна побелела, когда поняла, что именно привязано к булыжнику. Деон вытащил из-под нитей вялый бутон чертополоха.

Хорунна вдруг сорвала с себя душегрейку так ожесточенно, будто она горела, и швырнула ее на стол. Вся ткань на ней была расшита чертополохами.

Колючий цветок – пурпурный, как стыд. Как яд, как тревога. Враждебный, надменный, противоречивый. Хорунну раздражал этот цвет – но она отчего-то упрямо носила на любой одежде тканные пурпурные заросли. И все в цеху знали об этом.

Хорунна забрала чертополох из рук Деона:

– Эта угроза. И предназначалась она лично мне, – задумчиво разглядывая цветок, поняла она. – Кто мог желать дурного такой, как я? Хм, да кто угодно.

Глава 3. Сластолюбцы из стойла

«Иногда мне снятся сны. Слава, признание, величие – наше сукно покорило народ. Город признал меня своей. Полузвери улыбаются мне, хотят поговорить – без опаски, без брезгливости, по-настоящему. Будто никогда меня не сторонились и не шептались за спиной. И я счастлива. Мне снится то, чего наяву мне никогда не видать».

На улице Хорунна проверяла, не просушилось ли сукно. По всему огромному двору у цеха полотна свисали с деревянных рам. Оценивая качество, она уткнула нос в шерстяную ткань, вдохнула любимый запах. Мыло, щелочь, ореховая скорлупа, немного звериного жира. Главное, чтобы плесенью не пахло.

Хорунна всеми силами пыталась притупить ужас перед предстоящим праздником с членами гильдии. Да еще этот проклятый камень… Она осмотрела место под разбитым окном, но не обнаружила ничего, кроме осколков.

Кто мог его бросить? В цеховой двор пробрался крылатый? Ведь не посмел бы камень швырнуть кто-то из работников. Или на это решился уволенный Джуро? Вряд ли: он обижен на Деона, а она не при чем. Тогда какую беду и от чьей руки ей грозило это предупреждение?

Несколько серн и пара оленей сонно щипали жухлую травку вокруг цеха. Среди них гордо расхаживал тотемный олень брата. Деон назвал его Венец – из-за роскошных рогов. Здесь же бродила пугливая Спица – тотемная серна матери.

Началась поздняя осень. В их северных землях в это время обычно уже давно лежал снег. Но только не в этом году. Впрочем, для дела оно и лучше: до морозов сукно можно сушить на улице, а остальное Хорунну и не беспокоило.

В последнее время небо над городом будто переменилось: потяжелело, словно бы даже поменяло цвет. Но в чем дело, Хорунна понять не могла. Впрочем, какая разница? Быть может, ей просто почудилось.

Она заметила Тайо – молодого работника из народа зебр. Все его юное, поджарое тело расчерчивали полоски. От лба до самой спины, как щетка, тянулась узкая полоска волос. По сторонам от них торчали уши. Черная кисточка хвоста лениво била по бедрам.

Для ворсования Тайо чесал ежовой шкуркой высохшее сукно. Хорунна окликнула его и недовольно ткнула пальцем в висящее полотно:

– Тайо! Это как пропустили? Тут же перекос и колтуны. А вот на том прокрасилось плохо. Куда только смотрите… – цокнула языком Хорунна, а затем указала на соседние полотна. – А вот те зеленые забирай, просохли.

Точный глаз Хорунны отлично примечал изъяны. Сукно должно было выглядеть безукоризненно.

* * *

Цех приткнулся к Ларец-горе на выселках, за городской стеной. Вместо крыши каменное здание покрывал цельный кусок коры исполинского ясеня.

К цеху пристроился небольшой дом семьи Квинта. Хорунне разрешалось заходить туда по праздникам.

Ларец-гора закрывала полнеба – оттого цех часто тонул в тени. Скалы кольцом обогнули столицу с трех сторон. Многие верили, что это не гора, а окаменелые остатки полого пня исполинского ясеня. Такого необъятного, что он смог вместить в себе целый город. Другие считали это байками – не может дерево вырасти размером с город.

Таких гор-колец и гор-пней в царстве Земли находили много. Но столица Глыбь заняла самую огромную из них. Крылатые говорили, что с воздуха Ларец-гора похожа на женское чрево, в котором вынашивается город.

Байки или правда – в любом случае таких огромных живых ясеней теперь точно было нигде не сыскать. Разве что по всему царству теперь росли внуки тех ясеней. Крошечные рядом с невероятными предками, но все еще внушительные в сравнении с другими деревьями. Такие разом не обнимут даже несколько полузверей.

Из горы бил ключ – входил в цех и тут же, отработав, покидал его. Ниже по склону ключ собирался в реку Вязь.

Глыбь распухла от жителей, прорвалась и брызнула вокруг себя многочисленными деревушками. С горного склона, на который взобрался цех, Хорунне открывались затуманенные окрестности. Чужие цеха, дома, пашни, рощицы, сады, речки.

Проверяя сукно, Хорунна ходила от одного развешенного полотна к другому – пока не дошла до дома семьи. К нему прилегали стойла – для тотемных и обычных серн и оленей. Тут же расположился зверинец, если работники пришли со своими тотемными животными.

Сначала Хорунна решила, что странные звуки ей послышались. Чей-то глупый смех, незнакомый мужской голос. Хорунна навострила козьи уши. Голоса доносились из стойла.

Сухая трава смягчала звук ее копыт: Хорунна тихо приблизилась к зданию, заглянула в щель дверного проема. Внутри и впрямь кто-то копошился.

Этих двоих Хорунна никогда раньше не видела. Меднокожий парень из народа коней обрядился в кафтан цвета вина. Он прижимал к балке какую-то растрепанную деваху. За ее спиной свился в игривое колечко беличий хвост. Драный передник, рыжие лохмы – выглядела девчонка лет на четырнадцать.

Тотемные животные тревожно били копытами и тихонечко блеяли, не понимая, что происходит. Хорунна присмотрелась: полуконь задрал девчонке слоеные юбки. Судя по всему, под ними ничего не было. Медная мужская кисть углубилась в тепло между девичьих ляжек. Он что-то горячо нашептывал прямо в дрожащее беличье ушко. Хвост полуконя нетерпеливо бил по его собственным бедрам. Деваха хихикала – визгливо и даже как-то скудоумно.

– Ну щи́котно! Ну хватит! – пищала она, кокетливо поколачивая его кулачком по плечу. Впрочем, отстраниться девица даже не пытаясь. В какой-то момент меднокожий схватил ее за пояс и повалил на сено, вызвав новый всплеск визгов.

Когда до Хорунны окончательно дошло, что тут творится, внутри нее все обледенело. Натыкаться на чужие непотребства давно стало ее проклятьем.

Хорунна ворвалась внутрь, словно ураган. Перед глазами плыло от гнева.

– В моем стойле? Рядом с тотемными зверьми?! – кричала она. – Беспутники! Сластолюбцы!

Поняв, что их разоблачили, рыжая испуганно пискнула. Поскорее спустив юбки до шерстистых лодыжек, она юркнула вон из стойла. Хорунна попыталась поймать полубелку, но та оказалась слишком прыткой.

– Да вы вообще кто такие?! – возмутилась Хорунна. В стойле остался только полуконь, поэтому отвечать предстояло ему. Только вот он почему-то не спешил рассыпаться в оправданиях.

В отличие от своей суетливой подружки, незнакомец просто поражал невозмутимостью. В каждом его движении сквозила вальяжность вельможи. Он даже не взглянул на Хорунну, словно ее здесь просто не было.

Вместо этого меднокожий с удивительным интересом разглядывал свою руку – по-мужски изящную, тяжелую от перстней. Пальцы все еще хранили на себе девичье тепло и влагу.

Полуконь поднес руку к губам. Его язык неторопливо облизнул пару пальцев. На его лице возникло такое задумчивое выражение, будто он смаковал вино.

– Облепиха, – с удивлением заключил меднокожий. Его глаза подернулись пеленой мечтательности.

Запах сена вдруг вызвал у Хорунны удушье, показался приторным. Она ощутила, как к горлу подкатывает ком тошноты. Перед глазами невольно встали отвратительные воспоминания.

Трудилась раньше у них на сукновальне парочка молодоженов – ну совсем отшибленные. За годы работы несколько раз заставали их в цеху за распутными делами. При том, к своему несчастью, чаще всех натыкалась на них именно Хорунна.

То в чулане жались, то голые плескались в ручье у цеха, то залезли прямо на бочки с красителями. А однажды Хорунна обнаружила наглецов, забавляющихся прямо в ее постели! После того случая пришлось сжечь матрас.

Сколько этих прелюбодеев журили, сколько раз штрафную плату взыскивали. Даже до жрецов Земли дело дошло – пришлось им жаловаться, чтобы вразумили. Молодожены каялись, клялись, что больше ни-ни, а сами… Как полоумные. Ничем их было не пронять. Терпел их дед Диодот только потому, что дело они свое очень уж хорошо знали.

Только вот и его терпение после одного случая кончилось. Последней каплей стало то, что наглецы как-то умудрились залезть на крышу их дома и начали сношаться прямо там! До тех пор, пока дощатая крыша не надломилась. Тут уж даже добрый дед не выдержал – выгнал обоих. А молодым, свалившимся, хоть бы хны – ни перелома.

Каждый раз, когда Хорунна заставала молодоженов за скабрезностями, она цепенела. Дерганья парочки в такие моменты ее просто отвращали. Она не понимала – и почему полузверей так тянет снять одежду, что-то высунуть или куда-то всунуть? Почему так не терпится кого-нибудь где-нибудь облизать? Что им там, в самом деле, медом намазано?! А еще Хорунна не понимала, отчего те сумасброды так пыхтели и стонали – особенно женщина. По ее лицу и голосу казалось, что ей больно. Тогда зачем она снова и снова соглашалась на эти глупости?

Внутри у Хорунны все сжималось от страха даже при одной мысли, что надо перед кем-то снять одежду. В их царстве ценились женщины дородные, пыщущие здоровьем и сытостью. Мягкие, раздутые, как тесто в кадке. Чтобы груди колыхались, чтоб живот выпирал. А бедра – так вообще чтоб с коромысло. А такую худышку, как Хорунна, кто себе захочет?

Жрецы Земли учили, что сношение нужно для чадородия. Других преимуществ Хорунна в этих глупых содроганиях не видела. А с учетом, что такая, как она, может тоже породить невесть кого… Хорунна все больше склонялась, что мужчина для нее так никогда и не отыщется. Состарится она в цеху – одно сукно ее ночами согреет.

Наверное, той парочке до ужаса не терпелось зачать дитя – другого объяснения Хорунна не видела.

Но что тогда этот полуконь? Зачем он трогал девушку ТАМ? Конечно, жрецы говорили, что частичка богини живет в женском лоне. Но вряд ли этот меднокожий искал богиню.

Для чего же тогда он трогал ту полубелку? От такого ведь она не забеременеет – уж Хорунну-то было не провести. Ей скоро исполнится девятнадцать – она уже кое-что да знала. Правда, практически все – благодаря той самой парочке. Подробности же рассказывали молодым жрецы перед свадьбой.

Из нахлынувших воспоминаний Хорунну вывел раздраженный голос полуконя. Незамысловатый, но такой сладкий леденец вынули прямо из его рта.

– Тебе не говорили, девочка, что зависть – грех? – задумчиво начал меднокожий. Его пальцы неторопливо снимали с кафтана прилипшие соломинки. – Ну чего, снаружи подождать не могла? Так хотелось подглядеть? А-а-а, или попробовать? Ну так потерпела бы тихонько в очереди – и тебя б не обделил. Кстати, твоими стараниями я сейчас совершенно свободен. Если уж тебе ТАК невтерпеж.

Таких похабностей Хорунне раньше никто сказать не смел. Меднокожий искривил рот в ухмылке. Она выглядела настолько паскудной, что Хорунна оцепенела. Винные глаза блеснули похотливыми искрами, оценивающе обдали ее с головы до копыт.

Хорунна опустила глаза на его штаны. Под бордовой тканью будто спряталась пихтовая шишка. Полуконь еще не остыл после конопатой девахи. А если теперь он захочет восполнить то, что недополучил?.. Нет, не посмеет – да и не пожелает.

По телу Хорунны пробежала волна страха. Она-то и отрезвила ее, вернув прежний гнев. Мгновенно приметив в стороне ушат воды, Хорунна решительно направилась к нему.

– Ну сейчас ты у меня остудишься… – пробурчала она под нос, намереваясь выплеснуть на голову наглецу все до последней капли.

Схватив ушат, Хорунна с гневом рванула обратно, чтобы окатить нахала, и… замерла рядом с ним в последний миг, облив разве что себя.

Внутренний голос отрезвил Хорунну. Глаза вцепились в детали одежды – в ней-то она понимала. Слишком уж дорого лоснилась парча. Слишком искусно расшиты бисером гранаты на кафтане. Слишком хорошими заколками перехвачена узкая грива, а конские уши – серьгами. Слишком дорогой медью окрашены копыта. Да и все какое-то не на здешний манер. Этот полуконь походил на избалованного сынулю какого-нибудь знатного толстосума. Хоть и воспитания дурнее у копытного Хорунна еще не встречала.

Нет, нельзя было совершить ошибку. С важными полузверьми шутки кончались плохо. А с важными копытными – втройне. Этот-то, в отличие от Хорунны, родился чистокровным. Иначе бы на его теле прикрепили колечко клейма, как у нее на роге.

Щурясь, Хорунна разглядывала медное лицо. Оно казалось поразительно знакомым, словно Хорунна раньше видела эти черты. И все же она была уверена, что встретила наглеца впервые.

И этот запах… Удушливый, приторный запах, который навязывался в нос. Миндальное масло, перемешанное с гарью. Хорунна тоже его откуда-то знала. Что-то пыталось пробиться в ее сознание сквозь пелену забытья. Хорунна чувствовала, что что-то упустила.

Так она и застыла с ушатом в руках и ступором в лице.

– Ну наконец-то догадалась подать мне воды. Эх, все-таки толковую прислугу теперь днем с огнем не сыщешь. Я давно говорил – всех вас плетьми надо драть! Для воспитания, – фыркнул меднокожий, принимая в руки ушат с водой. Прежде чем отпить, он приосанился. – Там, откуда я прибыл, дорогого гостя встречают серебряным кубком с медовым вином!

Хорунна нервно вздрогнула: в их землях запрещалось обсуждать порядки чуждых царств. На всех один устав – богини Земли.

Меднокожий добавил что-то на чужеземном языке – судя по тону, ругательство. Он запрокинул ушат к лицу – студеные струйки сорвались с гладкого подбородка.

– Там, откуда я, – заговорила Хорунна, как только преодолела новую волну шока. – Гости не обжимаются с девицами в чужих стойлах.

Отпивая, меднокожий удивленно вскинул из-за ушата фигурные брови, но, набрав в рот воды, не успел ничего ответить. Пользуясь этим, Хорунна добавила:

– А «дорогим» гостем ты стал только потому, что после ваших грешных утех придется сносить стойло!

– Иш, какая дерзкая, – напившись, он утер рукой рот и отставил на пол ушат. Несмотря на враждебность Хорунны, меднокожий оставался так же невозмутим.

– И я не прислуга, – процедила она сквозь зубы.

Полуконь задрал брови к самой гриве:

– В самом деле? – театрально удивился он. – А выглядишь как прислуга.

Он вновь оценивающе оглядел Хорунну с рогов до копыт, будто раздевая глазами. Она съежилась от неловкости, ощутив себя, как в передвижном цирке. Его взгляд остановился у нее на клейме – грубом кольце поверх рога. Но дольше пытливый взгляд пытался пробиться сквозь вуаль на ее лице.

Меднокожий сделал шаг к Хорунне и оказался к ней почти вплотную. Он шумно втянул ноздрями воздух у ее шеи. Хорунна вздрогнула.