Версаль закрытая школа

Я спустилась. Подвал был не просто помещением. Это был лабиринт. Низкие сводчатые потолки, грубые кирпичные стены, оплетенные трубами и проводами. Вода где-то капала, создавая жутковатый, размеренный soundtrack. И тут я увидела свет. Не электрический, а теплый, дрожащий – свет нескольких переносных LED-ламп, расставленных на полу.

Их свет выхватывал из мрака стену. Вернее, то, что было на ней.

Это была фреска. Гигантская, бушующая, незаконченная. Она занимала всю торцевую стену подвала, метров десять в длину и три в высоту. На ней был изображен «Версаль» – но не тот, что сверху. Это была сюрреалистичная, гротескная картина. Центральную башню школы сдавливали гигантские тиски, выкрашенные в золото. Из окон вместо света лились потоки монет и бумажек с оценками «А+». Ученики в изящных формах-панцирях маршировали строем, а их лица были заменены зеркалами, отражающими одно и то же высокомерное, пустое выражение. А внизу, в трещинах фундамента, среди паутины труб и корней, жили другие фигуры. Стипендиаты. Но они не были жалкими. Они были разными. Один, с лицом, скрытым капюшоном, взламывал код из нулей и единиц, плывущий по трубе (Артем?). Другая девушка, похожая на Алину, держала в одной руке маску с улыбкой, а в другой – фотографию мальчика. И в самом центре, из трещины, пробивался росток – хрупкий, но упрямый, и на его единственном листке было нарисовано лицо… моё. Схематичное, но узнаваемое, с глазами, полными вопроса, а не страха.

Я застыла, потрясенная. Это было не вандализм. Это была диагностика. Холодный, яростный, блестящий анализ больного организма под названием «Версаль».

«Нравится?» – раздался голос из темноты.

Кира вышла из-за угла, вытирая руки об испачканную краской тряпку. На ней была не форма, а потертые комбинезон и толстовка. В свете ламп ее лицо казалось сосредоточенным и живым, совсем не таким, как днем.

«Это… невероятно, – выдохнула я. – И опасно. Если найдут…»

«Найдут, – спокойно согласилась Кира, подходя к стене и изучая участок с марширующими зеркалами. – Все находят. Вопрос – когда. И успею ли я закончить. Ты первая, кто видит это целиком. Даже Призрак (она кивнула в сторону, имея в виду Артема) знает только по кускам, которые я ему скидываю».

«Зачем ты это делаешь?» – спросила я, подходя ближе. Краска пахла едко и прекрасно.

«Чтобы не сойти с ума, – просто сказала она. – Чтобы помнить, кто мы на самом деле. Не расходный материал, не «присадка для оздоровления крови», как любит говорить наш декан. Мы – трещина в системе. И рано или поздно, если трещин будет достаточно, вся эта красивая, гнилая конструкция…» – она щелкнула пальцами, – «даст течь».

Она взяла баллончик с краской и добавила несколько алых штрихов в поток монет из окна, сделав его похожим на кровь.

«Алина знает об этом месте?»

Кира фыркнула.

«Алина? Нет. Алина играет в свою игру. Она старается не пачкать руки. Буквально. – Кира повернулась ко мне. – А ты? Зачем пришла? Не из чистого любопытства же».

«Я… не знаю. Мне сказали, что это место настоящее. А сверху все кажется… бутафорским. Как дорогой спектакль, где у меня роль статиста».

«Умно подмечено, – кивнула Кира. – Спектакль. И у них там свои звезды. Твоя новая подруга, де ла Руа, кстати, не самый худший актер. По крайней мере, он иногда смотрит в зал, а не только на свой грим».

«Он не моя…»

«Не важно. Он тебя отметил. Это факт. И знаешь что самое интересное? – Кира присела на ящик, достала пачку сигарет, затем, взглянув на краски, передумала и сунула ее обратно. – Мне кажется, ему этот спектакль осточертел больше, чем нам. Он просто не знает, как соскочить со сцены, не сломав декорации, под которыми похоронен с рождения».

Я молчала, разглядывая фреску. Мое схематичное лицо на листке.

«Почему я здесь? На твоей стене?»

«Потому что ты – переменная, – сказала Кира. – Новый элемент в уравнении. Пока непонятно, станешь ты катализатором распада или тебя просто поглотит и переварит. Но ты нарушила скучный баланс. А я это уважаю».

Вдруг где-то далеко, вверху, гулко хлопнула дверь. Мы замерли. Послышались шаги – не осторожные, как наши, а твердые, уверенные. И голоса.

«…проверить надо. Дежурный сказал, что видел свет».

Голос был мужским, взрослым. Охрана.

Кира мгновенно выключила одну из ламп, погрузив часть стены в тень.

«Надо уходить. Есть второй выход. За мной».

Мы крались между грудами хлама, петляя по лабиринту. Кира знала каждый поворот. Шаги и голоса позади становились все ближе. Луч фонаря мелькнул на стене в паре метров от нас.

«Тут кто-то есть!» – крикнул голос.

Мы рванули бежать. Я споткнулась о какую-то трубу, но Кира схватила меня за руку, не давая упасть. Мы влетели в какую-то низкую арку и оказались в узком служебном тоннеле. Кира толкнула тяжелую заслонку на другом конце, и мы вывалились наружу – в промозглый ночной воздух. Оказались мы за пределами главного корпуса, у глухой стены, заросшей плющом. Звезд не было видно за плотными облаками.

Мы стояли, прислонившись к холодному камню, и тяжело дышали. Адреналин звенел в ушах.

«Близко, – прошептала Кира, и в уголке ее рта дрогнула улыбка. – Забавно. Не находишь?»

«Не очень, – я вытерла пот со лба. – Они найдут фреску?»

«Найдут следы. Лампы, краски. Но саму фреску… я думаю, нет. Она в дальнем углу. Они не полезли так глубоко. Но теперь они в курсе, что подвал обитаем. Придется затихнуть на время». Она посмотрела на меня. «Спасибо, что не впала в истерику».

«Я в истерику впадаю только на уроках математики, – сказала я, и мы обе тихо хмыкнули. Странное, хрупкое чувство camaraderie повеяло между нами в холодном воздухе.**

«Ладно, принцесса из башни, – Кира выпрямилась. – Теперь ты в курсе. У тебя есть выбор: забыть дорогу сюда или стать частью трещины. Не торопись с ответом».

Она кивнула и растворилась в темноте, направляясь к общежитию по тенистой тропинке.

Я же осталась стоять, глядя на черный силуэт «Версаля» против ночного неба. Огней в окнах почти не было. Казалось, он спит. Но я-то теперь знала. Он не спит. Он дремлет. А в его подвалах, в его цифровых щелях, в комнатах вроде моей – зреет тихое, яростное неповиновение.

И у меня теперь был выбор. Идти проторенной, унизительной дорогой стипендиата, стараясь быть незаметной. Или… позволить себе стать той самой трещиной.

Я посмотрела на свою руку, все еще чувствуя, как грубая ткань формы натирает запястье. А потом вспомнила ключ, который дал Артем. И фреску. И вопрос в глазах Киры.

Спектакль продолжался. Но я уже перестала быть просто зрителем. Я вышла за кулисы. И обратной дороги, кажется, не было.

Когда я тихо вернулась в комнату, Алина уже спала, или делала вид, что спит. Я легла и долго смотрела в потолок, где играли отблески уличных фонарей. В ушах все еще стоял запах краски и звук шагов охраны. И тихий, настойчивый шепот: трещина.

ГЛАВА 5: КЛЮЧ И ЗЕРКАЛО

Утро было серым и недружелюбным. Я проснулась от того же металлического звона колоколов, но в этот раз он врезался в виски, как удары молотка. Каждая мышца ныла от напряжения после ночного побега. Я быстро проверила одежду – ни пятен краски, ни следов пыли. Только легкий запах сырости, от которого я старательно надушилась духами Алины, пока та была в душе.

За завтраком я ловила на себе взгляды. Обычные, оценивающие. Ничего нового. Но мне чудилось, что охрана, которую мы с Кирой слышали, уже разнесла весть о нарушителях, и теперь каждый смотритель в столовой знал в лицо одну из них. Я заставляла себя есть овсянку, которая казалась безвкусной пастой.

Алина, напротив, была необычно молчалива. Она пила кофе, уставившись в пространство, ее безупречный макияж не мог скрыть легкую тень под глазами.

«Что-то случилось?» – не удержалась я.

Она медленно перевела на меня взгляд.

«Брат. У него была ночью температура. Мама звонила». Она отпила еще глоток. «Говорят, лекарство помогает. Но нужно следующее. Оно дороже». Она сказала это ровно, без эмоций, как констатируя погоду. Но в ее голубых глазах стояла такая ледяная, отчаянная решимость, что мне стало не по себе. Она была готова на все. Абсолютно на все.

«Алина, я…»

«Не надо, – она резко поднялась, беря поднос. – Сохрани свои сочувствия. Они здесь бесполезны. У тебя сегодня семинар у Львова. Не опаздывай».

И она ушла, оставив меня с тяжелым комом в желудке. Ее беда была реальной, осязаемой. Мои же ночные приключения с фресками вдруг показались ребячеством, игрой в бунт.

Это произошло в тот же день, но до семинара у Львова. После завтрака, в перерыве между парами, я решила зайти в главный холл, чтобы найти справочник по архивам в витрине. Холл был полон народу, смесь элиты и стипендиатов, старающихся держаться своих углов.

Именно там я наткнулась на них. Вернее, они наткнулись на меня.

Марк стоял в центре небольшой группы, куда входили Данила, София и еще пара его приспешников. Они громко смеялись над чем-то. Я попыталась обойти их по краю, уткнувшись в пол, но мой нелепый, мешковатый жакет зацепился за ручку тяжелой дубовой скамьи. Раздался неприятный звук рвущейся ткани – подкладка на локте расходилась по шву.

Я замерла, пытаясь освободиться, чувствуя, как жар стыда заливает лицо. Смех вокруг стих. Я подняла глаза и встретилась взглядом с Марком.

«Осторожнее, – произнес он, и его бархатный голос был нарочито громким, чтобы слышали все вокруг. – Мебель здесь пережила войны и революции. Вряд ли она устоит перед натиском… энтузиазма новенькой».

Его друзья захихикали. Я дернула рукав, и ткань порвалась еще больше, обнажив дешевую синюю подкладку.

«Боже, посмотрите на это, – с фальшивым сочувствием сказала София, прикрыв рот рукой. – Кажется, форма не выдержала столкновения с версальским дубом. Может, она не рассчитана на такую активность?»

«Напротив, – парировал Марк, делая шаг ко мне. Его глаза скользнули по рваной ткани, по моему пылающему лицу. – Она рассчитана именно на это. На износ. На стирку в общих прачечных. На незаметное существование. Просто наша мисс Светлова, кажется, еще не усвоила, что здесь нужно двигаться… тише. Меньше. Скромнее».

Каждое слово было точно отточенным лезвием. Он не кричал. Он вещал. И каждое его слово приковывало к нам все больше внимания.

«Оставь ее, Марк, – лениво бросил Данила, но в его глазах светилось веселье. – Она же еще не знает правил».

«Правила как раз для того и существуют, чтобы их учить, – мягко возразил Марк. Он подошел так близко, что я снова почувствовала его запах – дорогой, холодный. Он наклонился, будто изучая повреждение. – Видишь, – сказал он, уже тише, но так, чтобы слышала я и его ближайшее окружение, – это не просто разрыв. Это символ. Ты пытаешься пройти там, где тебе не положено. И система… дает тебе сигнал. Ткань рвется. Понятно?»

Его дыхание касалось моего виска. От унижения и ярости у меня потемнело в глазах. Я хотела крикнуть, дать ему по лицу, но сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Слезы предательски подступили к горлу, но я проглотила их.

«Я поняла, – прошипела я, глядя ему прямо в глаза. В его серых глазах я увила не просто насмешку. Я увидела испытание. Он ждал, взорвусь ли я, заплачу ли, унижусь еще больше. – Система дает сигнал. Спасибо за разъяснение».

Я рванула рукав, окончательно оторвав клочок подкладки, и, отцепившись от скамьи, отшатнулась. Я держалась максимально прямо, чувствуя, как все смотрят на мой рваный рукав.

«О, и она еще и благодарна! – воскликнул Данила с хохотом. – Слышишь, Марк? Тебе спасибо сказали!»

Марк не отвечал. Он следил за мной взглядом, пока я отступала. На его лице не было торжества. Была та же хищная заинтересованность. Я выдержала. Не сломалась публично. И это, похоже, разочаровало его и одновременно… заинтриговало еще больше.

Я вышла из холла, чувствуя, как сотни глаз жгут мне спину. Я не побежала. Я пошла медленно, с гордо поднятой головой, хотя внутри все дрожало. Этот кусок оторванной подкладки болтался, как клеймо. Но теперь в ярости был и страх. Страх, смешанный с адреналином. Он не просто насмехался. Он демонстрировал власть. Показывал мне и всем остальным, что я – ничто. Пыль, которую можно стереть одним движением.

И именно после этой сцены, с трясущимися руками и кипящей от ненависти кровью, я решилась. Решилась на отчаянный шаг. Если система, чьим лицом он был, хочет раздавить меня – я полезу в ее самое сердце. Я воспользуюсь этим чертовым ключом.

И пусть он наблюдает. Пусть следит за мной со своих камер. Я ему что-нибудь покажу.

…После того публичного унижения я не пошла на следующую пару. Я заперлась в уборной на третьем этаже, том самом, куда редко заглядывает даже прислуга, и трясущимися руками пыталась как-то закрепить оторванную подкладку булавкой. Каждое прикосновение к грубой, рваной ткани вызывало прилив новой волны ярости. Его лицо, его насмешливый, бархатный голос, хихиканье его свиты – все это стояло перед глазами.

«Ты пытаешься пройти там, где тебе не положено».

Хорошо. Хорошо, король. Если уж пролезать, так пролезать туда, куда действительно не положено.

Холодный металл ключа в кармане жгло пальцы. Теперь это был не просто рискованный шаг. Это была месть. Пусть маленькая, пусть опасная, но моя.

Я дождалась, когда коридоры опустеют после звонка, и двинулась к кабинету Львова. Адреналин, подогретый злостью, притупил страх. Щелчок замка прозвучал для меня как выстрел стартового пистолета.

Кабинет Львова был таким, каким и должен был быть: цитаделью порядка и подавляющего интеллекта. И он мгновенно приглушил мой гнев, сменив его трезвым, леденящим ужасом. Я – в логове волка. Я порылась в столе, нашла папки, увидела пометку у своего имени («наблюдать. Незаурядно.») – это вызвало странный, горький трепет. Увидела дело Алины и холодный анализ Львова. Система видела все. Все знала. И ничего не меняла.

Именно тогда, когда я уже собиралась уходить, подавленная и растерянная, я увидела в зеркале отражение потайной двери. И за ней – его.

Марк.

Он сидел там, как паук в центре паутины, глядя на экран, где я, такая гордая и мстительная пять минут назад, кралась по его кабинету, как воришка. Вся моя ярость, все мое «вызов» испарились, сменившись ощущением полнейшей, абсолютной глупости. Он все это видел. И позволил. И ждал.

Когда я споткнулась и грохот разнесся по комнате, я уже не чувствовала ничего, кроме ледяного стыда.

Он появился в проеме, блокируя выход. На его лице не было торжества, которое я ожидала. Было… удовлетворение ученого, чей эксперимент дал предсказуемый результат.

«Пунктуальность – вежливость королей, мисс Светлова, – сказал он. Голос был тихим, интимным, после той публичной сцены это звучало особенно издевательски. – Хотя, судя по состоянию твоего рукава, с пунктуальностью у тебя проблемы. Ты задержалась, чтобы зашить раны?»

Я инстинктивно прикрыла рукой рваный локоть, чувствуя, как щеки пылают.

«Это ловушка», – прошипела я, пытаясь сохранить остатки достоинства.

«Тест, – поправил он, делая шаг ближе. Я отступила к столу. – На устойчивость к стрессу. На любопытство. На… злопамятность. Ты провалила первый пункт в холле – позволила эмоциям взять верх. Но второй и третий сдала на отлично. Ты пришла сюда злая. И это… похвально».

«Перестань говорить загадками!» – голос мой сорвался. – «Что тебе от меня нужно? Чтобы посмеяться еще раз? Посмотри, я уже здесь, в твоей ловушке! Смейся!»

Он нахмурился, будто мой всплеск искренности был неожиданным и немного дурным тоном.

«Смех – привилегия дураков вроде Данилы. Мне это неинтересно. Мне интересны механизмы. Ты, например. Ты видишь несправедливость – и идешь не жаловаться, не плакать в подушку. Ты идешь воровать информацию. Примитивно, топорно, но суть верна. Ты пытаешься найти рычаг. Пусть даже не понимая, как он работает».

«Я не…»

«Не ври. – Он перебил меня. – Ты видела дело Зарецкой. И в твоих глазах было не только сочувствие. Была мысль: «Это можно использовать». Не против нее. Против… системы, которая это позволяет». Он снова посмотрел на мой рваный рукав. «Ты думаешь, этот жакет – случайность? Его уродство – дизайнерский провал? Нет. Это продуманная деталь. Чтобы ты всегда помнила, кто ты. Чтобы ты никогда не чувствовала себя комфортно. И знаешь что? Ты не смирилась. Ты его порвала. Буквально».

Он подошел совсем близко. Слишком близко. Я чувствовала исходящее от него тепло.

«Я предлагаю тебе не сделку, – сказал он, и его голос стал почти шепотом, ядовитым и соблазнительным. – Я предлагаю тебе оружие. Информацию. Доступ. Защиту от Виктории, которая уже роет тебе яму за то, что ты посмела посмотреть на нее в столовой. В обмен…»

«В обмен на что?» – выдохнула я. Сердце колотилось где-то в горле. Он пах опасностью и властью.

«В обмен на твое неповиновение, – улыбнулся он. – Я хочу смотреть, как ты ломаешь правила. Как ты идешь против течения. Чем изощреннее, тем лучше. Я дам тебе инструменты, а ты… развлекай меня. Покажи, на что действительно способен человек, которого загнали в угол, но не сломали».

Это было чудовищно. Он хотел сделать из меня свою гладиаторшу. Свое развлечение.

«Ты сумасшедший».

«Возможно. Но я – сумасшедший с доступом ко всем архивам, журналам посещений, камерам в библиотеке… и к тому, что Виктория пытается скрыть в фонде стипендий. Та самая нестыковка. Той, что вполне может привести к исключению твоей художницы-подружки, если ее, например, найдут в запрещенном подвале рядом с вандальными рисунками в ночь прошедшего вторника».

Ледяная волна страха смыла последние остатки гнева. Он знал о Кире. И использовал ее как рычаг.

«Ты… ты бы не посмел».

«Я? Нет. Я просто наблюдатель. Но Виктория – да. И она близка к тому, чтобы все это узнать. У нее есть свои источники среди прислуги. Охрана уже доложила о «подозрительной активности». Осталось лишь сопоставить факты».

Он отступил, давая мне пространство, которое тут же заполнилось грузом его слов.

«Подумай. Но недолго. А пока… – он бросил быстрый взгляд на мой рукав, – советую найти иголку с ниткой. Виктория обожает, когда форма не в порядке. Это повод для выговора. А три выговора…»

Он не закончил. Просто повернулся и скрылся в потайной двери, оставив меня одну среди тихих, всевидящих книг.

Я выползла из кабинета, как призрак. Его слова звенели в ушах. «Развлекай меня». «Оружие». «Виктория близка».

Я шла по коридору, и теперь каждый взгляд, брошенный в мою сторону, казался враждебным. Каждая камера на потолке – его глазом. Рваный рукав жакета был не просто следствием стычки. Это был знак. Знак того, что я вступила в игру, где правила пишет он. И где проигрыш означал не просто унижение, а потерю всего.

Нужно было найти Киру. Нужно было предупредить ее. И нужно было решить. Стать чьей-то пешкой в надежде выиграть? Или попытаться выжить в одиночку, зная, что против меня уже ополчились и королева, и, по сути, сам король, со своей извращенной игрой?

Колокол пробил, заглушая мысли. Я mechanically направилась на следующую пару, но мысли были далеко. В подвале. В кабинете Львова. В его серых, насмешливых глазах, которые видели во мне не человека, а интересный, бунтующий экспонат.

И в глубине души, под страхом и ненавистью, шевельнулось что-то еще. Азарт. Червь любопытства. Что, если он прав? Что, если единственный способ выжить в этой клетке – это начать ломать прутья? И если уж ломать, то делать это с лучшими инструментами.

Но для этого пришлось бы взять их из рук самого тюремщика.

ГЛАВА 6: СОВЕТ В ТРЕЩИНЕ

Найти Киру днем оказалось сложнее, чем ночью. Она не была на обычных парах – то ли прогуливала, то ли у нее было что-то в мастерских. Я металлась по холодным коридорам, каждый звук шагов за спиной заставлял вздрагивать. Казалось, весь «Версаль» смотрел на мой рваный рукав с немым укором. Я натянула поверх жакета свитер, но грубая ткань все равно натирала кожу, напоминая об утреннем унижении.

В конце концов, я вспомнила ее слова про «мастерские». Старое крыло за спортзалом, где когда-то были гончарные и слесарные цеха, а теперь ютились кружки для тех, кому не хватало места в главных студиях. Воздух там пах глиной, маслом и забвением.

Я нашла ее в полутемном помещении, заваленном гипсовыми слепками и покрытыми пылью мольбертами. Она стояла у большого листа бумаги, прикрепленного к стене, и широкими, размашистыми движениями углем рисовала что-то абстрактное и злое. На ней был все тот же заляпанный краской комбинезон.

«Кира».

Она обернулась, и в ее глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся настороженностью.

«Ты? Что случилось? Ты выглядишь так, будто тебя переехало тем самым привидение из северной башни».

«Нам нужно поговорить. Срочно. И, возможно, не здесь».

Она оценивающе посмотрела на меня, вытерла руки об тряпку.

«Подвал?»

«Слишком рискованно после прошлой ночи. Охрана в курсе. И… не только охрана».

Ее брови поползли вверх. Она бросила уголь в жестяную банку.

«Идем».

Мы вышли через черный ход на задний двор – пустынное место с грудами старого кирпича и чахлыми деревьями. Ветер трепал волосы и забирался под одежду. Здесь, по крайней мере, не было камер.

«Говори», – коротко приказала Кира, прислонившись к холодной кирпичной стене.

Я выдохнула, собрав мысли. И рассказала. Все. Унижение в холле от Марка. Ключ. Кабинет Львова. Потайная комната. Его предложение. И главное – его слова о Виктории, о фонде стипендий, о том, что она близка к тому, чтобы раскопать историю с подвалом и связать ее с Кирой.

Кира слушала, не перебивая. Ее лицо было каменным. Только мышцы на скулах слегка двигались, когда я упомянула Марка.

«Де ла Руа, – наконец произнесла она, и имя прозвучало как проклятие. – Он любит такие игры. Посадить крысу в лабиринт и смотреть, как она бегает. А ты, я смотрю, побежала прямо по его указке. Прямо в его кабинет».

«Я не знала, что это его ловушка!»

«А теперь знаешь. И что? Будешь «развлекать» его? Станешь его личным клоуном?»

«Нет! Но он сказал, что Виктория…»

«Виктория – стерва, но она предсказуема, – резко оборвала меня Кира. – Она действует по правилам, пусть и грязным. А он… он играет в какую-то свою игру, где правила пишет по ходу дела. Доверять ему – все равно что доверять яду в красивой хрустальной рюмке».

«Я не говорю о доверии! Я говорю об угрозе! Если тебя исключат… твои картины…»

«Мои картины переживут, – она махнула рукой, но в голосе прозвучала трещина. – Но да, исключение… это проблема. Мама не переживет второго позора после отца». Она замолчала, смотря в серое небо. «Значит, фреску нужно уничтожить. Сама. Пока они не нашли ее и не приписали мне».

«Уничтожить? Но это же…»

«Это всего лишь краска на стене, Элина. В отличие от моего места здесь, которое, как ни крути, дает мне шанс вырваться из этой помойки, в которую мы с мамой погрузились». Она говорила жестко, но в ее глазах была боль. «Значит, Артема тоже подвела? Он тебе ключ дал?»

«Он… предупредил. Дал инструмент. Как и Марк, в общем-то. Только мотивы разные».

«Мотивы у них всегда разные, но сводятся к одному: им скучно, а мы – живые игрушки, – Кира выпрямилась. – Ладно. Спасибо за предупреждение. Я разберусь с фреской сегодня же ночью».

«Одна? Нет. Я пойду с тобой».

Она уставилась на меня.

«Ты с ума сошла? Тебя уже один раз там почти поймали. Марк тебя уже вычислил. Зачем тебе лишний риск?»

«Потому что я тебя втянула в это, – сказала я с неожиданной для себя твердостью. – Я отвлекла тех идиотов, и на меня обратили внимание. И потому что… потому что если я сейчас отступлю, то он прав. Я – просто игрушка, которая боится даже свою тень. А эта трещина… – я кивнула в сторону школы, – она должна быть больше, чем одна. Иначе ее просто замажут».

Кира долго смотрела на меня, и постепенно каменное выражение ее лица смягчилось, сменившись чем-то вроде уважения.

«Наивная дура, – пробормотала она. – Но ладно. Хорошо. Придешь – поможешь таскать банки. Но если что – беги. И не вспоминай мое имя».

Мы договорились встретиться поздно вечером, после отбоя. Расходясь, Кира бросила через плечо:

«И почини свой проклятый рукав. Выделяешься, как пугало на балу».

Я вернулась в свою башню с тяжелым сердцем, но и с четким планом. В комнате ждала Алина. Она сидела за своим столом, уставившись в ноутбук, но взгляд ее был пустым.

«Где пропадала?» – спросила она, не оборачиваясь.

«Гуляла. – я села на свою кровать и попыталась незаметно осмотреть рваный шов. – Алина… а если бы был способ помочь твоему брату? Не через шантаж и услуги, а… по-другому?»