Версаль закрытая школа

Ксения Амирова

Версаль закрытая школа

ГЛАВА 1: ВРАТА

Конец сентября пах не романтикой дыма и яблок, а страхом и новой кожей. Я сидела в такси, стиснув на коленях потрепанный кожзам своего портфеля, и смотрела на ускользающие за окном сосны. Чем ближе мы были, тем прямее становились их стволы, будто вытягиваясь в струнку перед чьим-то незримым взором.

«Версаль».

Мама произносила это слово с придыханием, как молитву. Папа – с академическим интересом историка, изучающего крепость. Для меня же оно звучало как приговор. Стипендия для «перспективных гуманитариев». Гордость семьи. И моя личная агония.

Такси резко остановилось, упершись в кованые ворота. Не те, сказочные, резные, что я видела на сайте, а простые, строгие, из черного металла. Шофер молча кивнул: дальше – пешком. Я вывалилась на дорогу, и ворота бесшумно поползли в стороны, словно черная пасть.

Дорога к главному зданию была вымощена серым, идеально отшлифованным временем и дождями камнем. По бокам тянулись английские газоны невероятного, ядовито-изумрудного цвета. Безупречность была настолько абсолютной, что по коже побежали мурашки. Это была не красота. Это был дизайн. Дизайн, призванный подавить.

А затем оно возникло – главное здание. Не замок. Цитадель. Серый камень, стрельчатые окна, острые шпили, вонзающиеся в низкое свинцовое небо. Оно не просто стояло – оно нависало. Дышалось внезапно тяжело. Я поправила на плече сумку, ощущая жалкую дешевизну ее материала под пальцами, и сделала первый шаг на территорию, где моя жизнь отныне должна была стать стратегией.

Холл встретил меня гробовым молчанием, нарушаемым лишь далеким, приглушенным эхом шагов где-то наверху. Воздух был густым, как бульон, и пах старым деревом, воском для паркета и чем-то еще – холодным, металлическим, словно аромат замерзших денег. Под ногами расстилался гигантский герб из мрамора разных пород. Потолок терялся где-то в полумраке, и с него свисали громадные хрустальные люстры, пойманные в саваны мешковины – сезон еще не начался по-настоящему.

Их взгляды я почувствовала раньше, чем увидела. Они были везде: из-за колонн, с галерки второго этажа, из полуоткрытых дверей. Не любопытные, а оценочные. Как на аукционе. Они скользили по моим выцветшим джинсам, по немаркой белой футболке, по кроссовкам, купленным на распродаже, и… задерживались на портфеле. На его потертом уголке. Мне захотелось прикрыть его руками, как стыдливое место. Здесь, я поняла мгновенно, твои вещи говорили о тебе громче, чем ты сам. А мои кричали одним словом: «Чужак».

«Элина Светлова?»

Я вздрогнула. Передо мной возник мужчина в темно-сером костюме, который сидел на нем так безупречно, будто вырос вместе с хозяином. Лицо непроницаемое, голос – ровный, лишенный тембра, как голос навигатора.

«Декан Стельмах ждет. Следуйте за мной».

Он повернулся и зашагал, не оглядываясь, в полной уверенности, что я побегу следом, как послушная собачка. Так и вышло. Мы шли по коридорам, где на стенах висели не учебные плакаты, а портреты суровых мужчин и женщин в старинных одеждах. Их глаза, написанные маслом, следили за мной с высокомерным постоянством. Основатели. Мои новые боги, перед чьими алтарями мне предстояло пасть ниц.

Дверь в кабинет декана была из темного дуба. Стельмах оказался человеком с лицом бухгалтера, проверяющего смету. Не старый, не молодой. Его рука, пожавшая мою, была сухой и прохладной.

«Мисс Светлова. Рады видеть одного из наших… уникальных стипендиатов». Он сделал микроскопическую паузу перед словом, и оно повисло в воздухе, обрастая невидимыми кавычками. ««Версаль» – это традиции. Дисциплина. Иерархия. Ваша задача – вписаться, не нарушая установленный порядок. Ваши таланты… – он кивнул в сторону моего досье, – должны служить этому порядку, а не ставить его под сомнение. Вас поняли?»

Это был не вопрос. Это была установка. Я кивнула, сглотнув ком в горле, который состоял из возмущения и страха.

«Отлично. Ваша комната в крыле «Альфа». Для стипендиатов. Ваша соседка, Алина Зарецкая, уже на месте. Она… поможет вам сориентироваться».

Тон давал понять, что «сориентироваться» значило «выучить свое место».

Крыло «Альфа» оказалось не крылом, а башней. Узкая винтовая лестница, запах старой штукатурки и слабый аромат чужого парфюма. Комната №13. Я толкнула дверь.

Комната была… не такой. Узкая, как трюм корабля, с одним высоким окном, упиравшимся в серую стену соседнего корпуса – вид на каменный колодец. Но она была живой. На одной кровати, застеленной казенным серым покрывалом, лежала открытая книга. На другой – уже царил организованный хаос: несколько флаконов косметики, пара фотографий в простых рамках, мягкий плед.

А у окна, спиной ко мне, стояла девушка.

Она смотрела в свое отражение в темном стекле, но не любовалась собой – оценивала. Гладкие волосы цвета спелой пшеницы были собраны в безупречный, сложный узел на затылке, открывавший длинную, белоснежную линию шеи. Строгая белая блузка, темно-синяя юбка-карандаш – униформа, но на ней она выглядела как форма одежды успешного молодого дипломата. Она повернулась.

Лицо было поразительно красивым – славянская, открытая красота с высокими скулами и большими голубыми глазами. Но в этих глазах не было приветствия. Был холодный, моментальный сканирование. Она прошлась этим взглядом по мне с ног до головы за долю секунды, и я снова почувствовала себя товаром. И явно – не высшей категории.

«Элина? Я Алина». Ее голос был приятным, но в нем не дрогнула ни одна струна радости. «Добро пожаловать в ад в формате «плюс». Она махнула рукой в сторону застеленной кровати. «Это твоя. Полки поделены. Ванная – там. Правила простые: не шуми после десяти, не трогай мои вещи без спроса, и, ради всего святого, никогда не оставляй свою стипендиатскую карту на виду в столовой».

Она говорила это так буднично, словно перечисляла расписание.

«Почему?» – вырвалось у меня.

Алина усмехнулась, но глаза остались холодными. «Потому что здесь твоя карта – это клеймо. А твои оценки – единственный щит. Слабость, наивность, эмоции – это смерть. Медленная и унизительная. Запомни с первого дня: ты здесь не чтобы учиться. Ты здесь чтобы выжить».

Она подошла к своему столу и взяла один из флаконков – дорогой крем, я узнала логотип. Ее движения были точными, экономными.

«А ты… как здесь оказалась?» – спросила я, все еще стоя на пороге со своим жалким портфелем.

Алина замерла на секунду. Ее взгляд скользнул к фотографии, где она обнимала мальчика лет десяти с необычно большими и добрыми глазами.

«Так же, как и ты, – ответила она, и в голосе впервые прозвучала усталая нотка. – У меня не было выбора».

В этот момент где-то далеко, в главном корпусе, пробили часы. Глухой, веский бой, от которого содрогнулись камни «Версаля». Первый урок был окончен.

Игра началась.

ГЛАВА 2: КОЖА И ШЕЛК

На следующее утро меня разбудил не будильник, а звук, которого я раньше не слышала: идеально синхронный перезвон колоколов где-то в недрах школы. Он не звонил – он отбивал время. Время Версаля.

Алина уже стояла у зеркала, заканчивая сложный макияж, который делал ее лицо еще более безупречным и чуть старше. На стуле лежали два комплекта одежды.

«Надевай, – сказала она, не оборачиваясь, кивнув в сторону того, что было поближе ко мне. – Униформа. Не вздумай выйти без нее».

Я подошла. Это была… форма. В самом прямом и унылом смысле. Плотная, колючая на ощупь ткань цвета заплесневелой хаки. Некрасивый, мешковатый жакет с грубыми лацканами и юбка-прямоугольник немыслимой длины – почти до щиколоток. К этому полагалась простая белая блузка из дешевого синтетического сатина, которая обещала быть душной, и пара чулок телесного цвета, упакованных в прозрачный целлофан без опознавательных знаков. На груди жакета красовалась простенькая, вышитая машинкой, эмблема Версаля – скрещенные ключ и перо. Ученический билет в мир изгоев.

Я посмотрела на второй комплект. Он висел на вешалке. И это было платье. Строгое, темно-синее, из тонкой, благородной шерсти, с легким, но четким силуэтом. Эмблема на нем была не вышита, а соткана из шелковых нитей, с тонкой серебряной каймой. К нему лежал шелковый шарфик цвета сливок и перчатки из тончайшей лайки.

«А это?» – не удержалась я.

«Форма для элиты, – ответила Алина, нанося последний штрих помады. – Шьется на заказ у определенных портных. Ткань дышит, силуэт подчеркивает, а не скрывает. Эмблема – метка высшего сорта». Она резко обернулась, и ее взгляд упал на мой унылый комплект. «Твоя – из тактической смеси полиэстера и отчаяния. Не мнется, не пачкается, переживет ядерную зиму. И выделяет тебя в толпе, как метка брака. Надевай».

Процесс напоминал облачение в доспехи, но не для битвы, а для капитуляции. Ткань скрипела, жакет сидел на мне, как мешок, а юбка болталась, скрывая все, что можно. В зеркале на меня смотрела тень ученицы провинциальной школы семидесятых. Алина, уже облаченная в свой, точно такой же, но сидевший на ней на удивление сносно, подошла сзади.

«Забудь, как ты выглядишь, – сказала она тихо, глядя на мое отражение. – Сегодня важнее, что ты скажешь. И главное – кому».

Столовая оказалась гигантским готическим залом с дубовыми панелями и длинными обеденными столами. И здесь система проявилась с пугающей наглядностью. Центр зала, под самым высоким сводом и лучшим светом от витражей, занимали столы, заставленные серебряными подстаканниками и фарфоровыми молочниками. Там сидели они.

«Элита, – прошептала Алина, ведя меня к дальним столам у стены, где стояли обычные металлические кувшины. – Смотри, но не пялься».

Я смотрела. Их форма была едина, но на каждом она выглядела уникально. У одной девочки воротничок блузки был отделан тончайшим кружевом, у другого парня под жакетом виднелся жилет с едва заметной, но безупречной вышивкой. Ткань облегала, а не скрывала. Это был не просто дресс-код. Это был статус. Им было удобно. Они смеялись, и их смех звучал громче, свободнее, потому что пространство принадлежало им.

Мы с Алиной взяли подносы (у элиты их просто не было – еду приносили официанты) и сели. Рядом с нами через два места пристроился худой парень в очках, уткнувшийся в планшет. Его форма сидела еще ужаснее, чем на мне, будто он надел ее в полной темноте. Это был Артем.

«Не пытайся с ним заговорить, пока он не закончит утренний обход сетей, – шепотом сообщила Алина. – Он проверяет, не сняли ли нам сегодня какие-нибудь привилегии».

Внезапно гул в зале стих, сменившись приглушенным, почти благоговейным шепотом. В дверях появилась она.

Виктория.

Ее платье-форма было того же темно-синего цвета, но казалось, будто его сшили из куска ночного неба. Оно струилось по ее невероятно хрупкой фигуре, подчеркивая каждую линию. Шелковый шарф был небрежно, но идеально повязан на шее. Ее пепельно-белые волосы были убраны в низкий пучок, от которого не выбивалось ни единой волосинки. Она шла не спеша, с прямой спиной, и ее светло-синие, ледяные глаза медленно скользили по залу, отмечая присутствующих. Рядом с ней, чуть сзади, шагали две девушки. Одна – яркая, смеющаяся (Данила, как позже шепнула Алина), другая – невзрачная, с опущенным взглядом (София, «не запоминай ее лицо, запомни ее опасность»).

«Королева и ее двор, – пробормотала Алина, ковыряя вилкой омлет. – Правило номер два: когда она входит, лучше всего делать вид, что ты очень занят своей едой».

Но я не смогла отвести глаз. Виктория села во главе центрального стола. Не было команды, жеста – просто место оставалось пустым, пока она не заняла его. К ней сразу же подошел слуга с серебряным кофейником.

И тут случилось непредвиденное. Виктория, подняв чашку, обвела зал взглядом – и он остановился на мне. На моем лице, которое, я чувствовала, выражало смесь отвращения и очарования. Наше взгляды встретились на долю секунды. В ее не было ни злобы, ни интереса. Была лишь холодная констатация факта, как если бы она увидела пятно на скатерти. Она медленно, демонстративно отвела глаза, словно стерла меня из поля зрения, и что-то тихо сказала девушке рядом. Та фыркнула.

Жар стыда ударил мне в лицо. Я потупила взгляд в свою тарелку.

«Великолепно, – сухо произнесла Алина. – Ты только что попала в ее поле зрения. Надеюсь, тебе было приятно».

«Я ничего не сделала!» – вырвалось у меня шепотом.

«Ты здесь. Ты новая. И ты смотришь не туда, куда следует. Этого достаточно».

После завтрака была общая лекция по истории искусств в Большом амфитеатре. Амфитеатр был спроектирован так, что все места были обращены не только к кафедре, но и друг к другу. Ты всегда на виду. Я с Алиной протиснулась на свободные места где-то на середине. Элита занимала первые ряды – «партер». Стипендиаты – «галерку».

Лектор, сухой мужчина с бородкой клинышком, уже бубнил что-то о ренессансных паттернах, когда дверь внизу снова открылась. Вошел он.

Марк.

Он не входил, как Виктория. Он появлялся. Без спешки, с легкой, почти ленивой уверенностью. Его форма сидела на нем так, будто он родился в ней. Темная шерсть облегала широкие плечи, белоснежная рубашка под жакетом была расстегнута на одну пуговицу больше, чем положено, галстук слегка ослаблен. Он нес не папку, а кожаную клатч-папку, которую бросил на свободное место в первом ряду, прежде чем сесть. Его волосы были темными, почти черными, и непослушно падали на лоб. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, и его взгляд, тяжелый и оценивающий, пополз по рядам.

И снова – он нашел меня. Не случайный взгляд, а прицельный. Его глаза, серые, как дождевая туча, остановились на моем лице. В них не было ледяного безразличия Виктории. Там горел интерес. Не добрый. Любопытство хищника, заметившего незнакомую дичь.

Он не отвел взгляда. Я попыталась, но не смогла. Это была дуэль, и я проигрывала, чувствуя, как краснею. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке. Он что-то сказал сидящему рядом Даниле, тот обернулся, посмотрел на меня и рассмеялся – громко, открыто, вызывающе.

«Идиот, – прошипела Алина у меня в ухе. – Не провоцируй Короля. Он скучает, а ты – новая игрушка».

Лектор, заметив помеху, смолк и строго посмотрел в их сторону. Марк медленно, не спеша, повернул голову к кафедре, давая понять, что аудиенция окончена. Я смогла выдохнуть.

После лекции толпа хлынула в коридор. Меня задевали плечами, оттирали в сторону. Я отстала от Алины и оказалась зажатой у стены возле огромной мраморной статуи какого-то основателя. И тут почувствовала чье-то присутствие сзади. Очень близко.

«Новенькая, – прозвучал низкий, бархатный голос прямо у моего уха. – Стипендиатка Светлова, если я не ошибаюсь?»

Я резко обернулась. Он стоял так близко, что я почувствовала запах – не парфюма, а дорогого мыла, свежего белья и чего-то древесного, опасного. Марк. Он смотрел на меня сверху вниз, все с той же полуусмешкой.

«Вы… ошиблись, – выдавила я, пытаясь звучать твердо, но мой голос дал трещину. – Мне нужно идти».

«Куда? В ваше крыло «Альфа»? – он произнес название с легкой насмешкой. – У вас там, говорят, вид на стену. Поучительно».

«Меня устраивает», – сказала я, пытаясь отодвинуться, но за спиной был холодный мрамор.

«Сомневаюсь, – парировал он, и его взгляд скользнул по моему жакету, по грубой ткани. – Такая… целеустремленная девушка. Должна стремиться к лучшим видам. И к лучшей одежде». Он протянул руку и чуть дотронулся кончиками пальцев до лацкана моего жакета. Его прикосновение было легким, но обжигающим. «Ужасная ткань. Она тебя съест заживо, знаешь ли?»

Я отшатнулась, наконец найдя в себе гнев. «Меня не съест ни ткань, ни чье-то высокомерие. А теперь пропустите меня».

Его брови поползли вверх. Усмешка стала шире, но в глазах вспыхнул неподдельный, живой интерес. «Ого. Оказывается, у игрушки есть голос. И даже… зубки». Он сделал шаг назад, разводя руки в театральном жесте, давая дорогу. «Проходите, мисс Светлова. Уверен, наши пути еще пересекутся. В этой школе все дороги рано или поздно ведут… к нам».

Я прошла, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. Сердце бешено колотилось – от злости, от унижения и от странного, запретного возбуждения. У дверей меня ждала Алина. Ее лицо было каменным.

«Я же просила не провоцировать. Ты только что пообщалась один на один с Марком де ла Руа. Теперь ты не просто стипендиатка. Ты – его новая забава. И Виктория это уже знает». Она вздохнула. «Надеюсь, у тебя крепкие нервы, Элина. Потому что игра только что перешла на личный уровень».

Мы пошли дальше по коридору, где на стенах портреты основателей смотрели на нас с немым укором. Я сжала потные ладони в кулаки, чувствуя, как грубая ткань моего рукава натирает кожу. Это была униформа. Моя броня и моя униформа. И первая битва была проиграна, еще не начавшись.

ГЛАВА 3: ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ И ПЕРВЫЕ СОЮЗНИКИ

Следующим уроком была история. Кабинет, прозванный «Склепом», находился в самом старом крыле. Здесь пахло не воском, а пылью веков и желтеющей бумагой. Парты были дубовыми, исчерченными поколениями учеников. Для элиты здесь были установлены специальные, более удобные кресла с подлокотниками в первом ряду.

Преподаватель, профессор Львов, вошел ровно с последним ударом колокола. Он был похож на хищную птицу: острый нос, пронзительные глаза за стеклами очков в старомодной оправе, жидкие седые волосы. Его твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях казался частью интерьера.

«Господа, – начал он, и его голос, сухой и четкий, заполнил комнату без микрофона, – сегодня мы продолжаем тему династических браков как инструмента политики в Европе XVI века. Прежде чем углубиться в детали, давайте освежим базовые понятия. Мисс… – его взгляд, как штык, метнулся в списки и безошибочно нашел новое имя, – Светлова. Стипендиатка. Освежите нашу память. Каковы были три главные цели Габсбургов, достигаемые через матримониальную дипломатию?»

В комнате повисла тишина. Это был классический прием «вызвать новенького». Но вопрос был не каверзным. Он был фундаментальным. Проверка не знаний, а принадлежности. Поймешь ли ты, о каком уровне разговора идет речь?

Я почувствовала, как десятки глаз впиваются в меня. Взгляд Виктории с первого ряда был ледяным и отстраненным. Взгляд Марка, сидевшего через два кресла от нее, – заинтересованно-выжидающим. Алина тихо вздохнула рядом.

Я выпрямила спину, чувствуя, как колючий воротник блузки впивается в шею.

«Во-первых, консолидация внутрисемейных владений и предотвращение их дробления, – начала я, и мой голос, к моему удивлению, звучал ровно. – Во-вторых, создание стратегических союзов против общего врага, в первую очередь, Франции и Османской империи. В-третьих…»

Я сделала микро-паузу, вспоминая споры с отцем за чаем.

«…в-третьих, системное «окультуривание» периферийных территорий путем внедрения австрийской администрации и католической церкви через невест-габсбургинь. Что, впрочем, часто давало обратный эффект и провоцировало национальные восстания».

Тишина стала еще гулче. Профессор Львов не моргнув смотрел на меня. Потом едва заметно кивнул.

«Достаточно подробно для начала. Хотя последний тезис требует доказательств на примере конкретных регионов. Присаживайтесь».

Я опустилась на стул, чувствуя, как под жакетом взмокла спина. Это была не победа. Это был допуск к игре.

«Неплохо, – прошептала Алина. – Ты не упала в обморок. Но теперь все знают, что ты не пустое место. Это и хорошо, и плохо».

После пары я вышла в коридор, чтобы перевести дух. В голове гудело. Мне нужно было уединения, хоть пяти минут. Вместо этого я наткнулась на маленькую сцену у огромного окна-эркера.

Девушка в той же уродливой форме, но с выкрашенной в платиновый цвет прядью в коротких темных волосах и серебряной серьгой в носу, стояла, прислонившись к стене, и зарисовывала что-то в скетчбук. Перед ней, заблокировав проход, стояли два парня из свиты Данилы. Один из них, дородный, с насмешливым лицом, тыкал пальцем в ее рисунок.

«…опять свои уродцев рисуешь, Ворон? – говорил он. – Может, лучше форму почистишь? А то пахнет от тебя не красками, а нищетой».

Девушка, Кира, даже не подняла головы.

«Отойди, Борис. Твое дыхание застилает свет, а мне нужны точные тени».

Парень покраснел.

«Ты что, совсем охренела? Я с тобой разговариваю!»

Он потянулся, чтобы вырвать у нее скетчбук. И тут что-то во мне щелкнуло. Я еще не знала эту девушку, но ненавидела эту сцену. Ненавидела его сытое, самодовольное лицо.

«Извините, – сказала я громко, подходя. – Профессор Львов просил передать, что он ждет вас в кабинете. Кажется, по поводу вчерашнего «инцидента» с поврежденным портретом в библиотеке».

Я соврала. Соврала нагло и без тени сомнения. Я даже не знала, был ли такой инцидент. Но имя Львова и серьезный тон сработали как удар хлыста. Усыпанное веснушками лицо Бориса побелело.

«Что? Но я… это не я…»

«Лучше пойдите и выясните, – сказала я, делая глаза максимально невинными. – Он показался очень… заинтересованным».

Парни переглянулись и, бормоча что-то, заспешили прочь.

Кира наконец подняла на меня глаза. Они были темно-карими, насмешливыми и невероятно усталыми.

«Львов? – фыркнула она. – Он терпеть не может вандализм, но терпеть не может и доносчиков. Ловкий ход, новенькая. Рискованный, но ловкий».

«Меня зовут Элина».

«Знаю. Светлова. Говорят, ты умная. – Она закрыла скетчбук. – А еще говорят, ты умудрилась привлечь внимание самого де ла Руа. Не самый здоровый интерес для выживания».

«Я не привлекала. Он сам…»

«Неважно. В этой мясорубке причина не имеет значения. Имеют значение последствия. – Она сунула карандаш за ухо. – Спасибо, что отвлекла этих идиотов. Но в следующий раз не стоит. Я сама разберусь».

«Как? Дав ему по лицу скетчбуком?»

Уголок ее рта дрогнул.

«Хуже. Я нарисовала бы его в виде очень толстого, плачущего амура. И оставила бы рисунок там, где его точно найдут. У него комплексы по поводу веса». Она повернулась, чтобы уйти, затем обернулась. «Если хочешь увидеть настоящий «Версаль», не тот, что для парада – спустись сегодня после ужина в подвал под старой библиотекой. Если не испугаешься».

И она ушла, ее грубые ботинки глухо стучали по каменному полу.

Вечером, после ужина (опыт унизительного стояния в отдельной очереди за подносом), я вернулась в комнату. Алины не было. Я сидела на кровати, пытаясь читать, но буквы расплывались. В голове крутились лица: насмешка Марка, лед Виктории, усталая насмешка Киры.

Вдруг в дверь постучали. Не так, как стучат люди. Как будто постучали один раз, осторожно.

Я открыла. В коридоре никого не было. На полу лежал сложенный вчетверо листок. Я подняла его. Это была распечатка – план этажа старого крыла библиотеки. Один из коридоров был помечен красным крестиком, а рядом стрелка, ведущая вниз, с надписью от руки: «Система вентиляции. Камера №4 не работает с 12.09. Запасной ключ от кабинета Львова – в книге «Тактикон» на полке F-12. Не благодари.»

Подпись отсутствовала. Но почерк был угловатым, без наклона. Техническим.

Артем.

Это был не жест дружбы. Это был обмен. Я показала, что могу думать и действовать. Он показал, что у него есть ресурсы. Теперь мы были квиты. И, возможно, потенциально полезны друг другу.

Я спрятала бумажку, сердце билось чаще. Кира звала в подвал. Артем дал ключ к возможностям. Алина предупреждала об опасности. Марк наблюдал. Виктория ждала.

Я была не одна в этой каменной ловушке. Я оказалась в самом центре паутины, где каждое движение отзывалось на ее краях. И первый день еще не закончился.

Решение пришло само. Я надела поверх формы темный свитер, взяла фонарик в телефоне и тихо выскользнула из комнаты.

Мне нужно было увидеть настоящий Версаль. Даже если это было страшно. Особенно если это было страшно.

ГЛАВА 4: ПОДЗЕМЕЛЬЯ И ФРЕСКИ

Старая библиотека пахла по-другому. Не пылью и знаниями, а сыростью, плесенью и старой краской. Днем она была заброшена, а ночью превращалась в призрак самой себя. Я шла по коридору, освещая путь тусклым светом телефона, сверяясь с угловатой картой Артема. Красный крестик вел к нише, заставленной стеллажами с папками довоенного образца. За ними я нашла неприметную дверь, окрашенную в тот же грязно-зеленый цвет, что и стены. Надпись «Технический. Вход воспрещен» была почти стерта.

Дверь не была заперта. Она скрипнула, открываясь в кромешную тьму и поток холодного, пахнущего металлом и землей воздуха. Лестница вниз была узкой, железной, с прогнившими ступенями. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый шаг отдавался гулким эхом в каменном чреве.