Искра в пепле

Калитка открылась, и на пороге появилась женщина. Высокая, худая, в чёрном платье с белым воротничком, с пучком жёстких волос цвета ржавчины на затылке. Её лицо напоминало высохшее яблоко, а маленькие глазки, как у бусины, мгновенно оценили Элиану с ног до головы.

– Ну, что у нас тут? Бродяжка? – голос был скрипучим, без теплоты.

Элиана не могла выговорить ни слова. Она только смотрела снизу вверх, дрожа.

– Имя? – отрывисто спросила женщина.

– Э… Элиана, – прошептала девочка.

– Фамилия?

Фамилия. Кендри. Это слово чуть не сорвалось с губ. Но в последний момент из глубины памяти всплыло лицо отца, его серьёзный взгляд. «Люди стали бояться того, чего не понимали.» Она потупила взгляд.

– Не помню.

Женщина – сестра Маргрет, как Элиана узнала позже – фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Безымянных проще. Они никому не нужны.

– Заходи. Здесь тебя накормят и дадут кров. За работу и послушание. Нарушишь правила – накажем. Понятно?

Элиана кивнула. Её впустили в другой мир.

«Кров» оказался общей спальней на двадцать коек с тонкими матрасами, набитыми соломой. «Еда» – жидкой похлёбкой и чёрствым хлебом раз в день. Работа – бесконечная: мытьё полов, чистка котлов в прачечной, прополка огорода, штопка грубого белья.

Элиана стала серой мышью. Она научилась не поднимать глаз, отвечать шёпотом, двигаться бесшумно. Её необычные волосы сначала привлекли внимание. Девочки дразнили её «Золушкой-в-золе», «мыльной головой». Однажды старшая воспитанница, рослая и злая, схватила её за косу и попыталась засунуть голову в бочку с грязной водой, крича: «Отмоем эту гадость!»

Элиана не закричала. Она замерла. И внутри, сквозь толщу апатии и ужаса, снова шевельнулось то самое чувство – жгучее желание, чтобы всё это прекратилось. Воздух вокруг бочки с водой на мгновение стал ледяным, и на поверхности выступила тонкая корка льда. Девчонка с визгом отскочила, выпустив её волосы, и смотрела то на Элиану, то на лёд с суеверным страхом.

– Колдовство! – зашептали вокруг.

После этого её стали бояться и сторониться ещё больше. Но не трогали. Для сестры Маргрет она стала просто ещё одной бессловесной рабочей силой, не доставляющей хлопот.

Так прошли месяцы, превратившиеся в годы. Детство кончилось в ту ночь. Теперь была лишь серая, бесконечная выживальческая юность. Единственным утешением была библиотека приюта – крошечная, пыльная комната со стеллажами, полными скучных религиозных трактатов и старых городских хроник. Сестра Маргрет, видя, что Элиана грамотна, иногда поручала ей протирать там пыль. Для Элианы это была величайшая милость. Здесь, среди запаха старой бумаги, она могла на время забыться. Она искала любые упоминания о Кендри, о фениксе, о древних родах. Но ничего не находила. История была аккуратно подчищена.

Она почти перестала чувствовать тот самый Дар. Без браслета он был где-то внутри, но глубоко, как спящий зверь, раненая и напуганная. Иногда по ночам ей снились сны. Не о родителях – их лица начали стираться из памяти, что было больнее всего. Ей снился огонь. И лёд. И ощущение той пустоты, что спасла её. Она просыпалась в холодном поту, прикусив кулак, чтобы не закричать.

Она думала, что так и проживёт, пока не вырастет и не сбежит, став призраком в этом призрачном мире. Но судьба, словно устав ждать, сделала свой следующий ход. И пришёл он в лице двух таких же призраков, которые отказались исчезать.

Глава 5. Трое против всех

Шёл третий год её жизни в приюте. Элиане было десять, но выглядела она на семь – маленькая, тощая, с огромными серыми глазами на бледном лице. Её пепельные волосы она теперь заплетала в тугую, неброскую косу, которую прятала под серым платком, как и все девочки. Она стала мастером невидимости.

Однажды весенним днём её, как самую незаметную, отправили в лавку на окраине квартала за канифолью для приютского скрипача. Дорога вела через Пятничный рынок – шумный, грязный и опасный. Элиана шла, прижимая к груди несколько медяков, вжав голову в плечи, стараясь слиться со стеной домов.

И стала свидетельницей сцены.

У прилавка торговца сушёной рыбой стояла девчонка. Рыжая, веснушчатая, в платье, перешитом из трёх разных по цвету лоскутов. Она что-то живо обсуждала с торговцем, жестикулируя, а её быстрые, ловкие пальцы в это время снимали с лотка две жирные селёдки и ловко засунули их за пазуху. Грация была отточенной, почти артистичной.

Но торговец был не промах. Он резко обернулся и схватил её за запястье.

– Ага, попалась, воришка! Сейчас стража разберётся!

Рыжая вырывалась, визжала, но её хватка была железной. Вокруг начала собираться толпа зевак. Элиана замерла. Она ненавидела внимание. Вся её сущность кричала: «Уйди! Прочь!» Но в глазах рыжей девчонки она увидела не страх, а яростную, животную решимость. И что-то в этом взгляде нашло отклик в её замёрзшей душе.

Не думая, на чистом импульсе, Элиана сделала шаг вперёд. Её тихий голосок едва пробился через гам:

– Дядя… она… она мне сдачу за вас передать хотела. Вот.

Она разжала ладонь, где лежали все её медяки – плата за канифоль. Она отдавала своё задание, свою безопасность, за незнакомую воришку.

Торговец с недоумением посмотрел на неё, потом на рыжую. Рыжая моментально сориентировалась.

– Да, точно! Видела, монетка упала! Хотела подобрать и вернуть!

Торговец был в замешательстве. Толпа начала расходиться, скучая. Селёдки были дешёвыми, а возня – лишней. Он с силой дёрнул рыжую за руку, вытряхнув селёдки на прилавок, и оттолкнул её.

– Чтоб духу твоего тут не было! И тебя тоже! – буркнул он в сторону Элианы.

Через минуту они бежали прочь с рынка, свернули в вонючий переулок и остановились, прислонившись к стене, тяжело дыша. Рыжая первая рассмеялась. Звонко, без тени стеснения.

– Ну ты даёшь! «Сдачу передать хотела»! Блеск! Я – Майра. А ты кто, тихоня-спасительница?

– Элиана, – выдохнула та, всё ещё не веря, что натворила.

– Элиана, – протянула Майра, оценивающе оглядывая её. – Из приюта Святой Марты, да? По роже видно. Серая мышь. Зачем рисковала?

Элиана пожала плечами. Она и сама не знала.

– Не спрашивай. У меня нет денег на канифоль теперь.

– Фиг с ней, с канифолью! Зато у нас есть это! – Майра лихо вытащила из другого потаённого кармана уже не селёдку, а пару яблок и булку. – Работали же два комплекта рук. Делим?

Так началась их дружба. Майра была полной противоположностью Элианы: шумной, дерзкой, абсолютно бесстрашной. Она жила где придётся: то на чердаке у старого переплётчика, за помощь в мастерской, то в полуразрушенной башне на старом валу. Она ненавидела приют всей душой и сбежала из него в первый же месяц. Она научила Элиану полезным вещам: как красться, где искать лучшие объедки на городской свалке, как отличать просто злого человека от опасного. А Элиана, в свою очередь, делилась с ней тишиной, читала ей вслух в их тайных убежищах, учила немногому, что знала о травах.

Через Майру Элиана встретила Лира.

Он появился однажды, когда они сидели у своего «штаба» – разрушенной каменной беседки в заброшенном саду. Сначала они услышали тихое посвистывание, а потом из-за кустов боярышника вышел мальчик. Лет двенадцати, худой, с тёмными, непослушными волосами и спокойными глазами цвета лесного озера. На его плече сидел воронёнок с подбитым крылом.

– Он не навредит, – тихо сказал мальчик, заметив их настороженность. – Я его лечу.

Майра сразу насторожилась. Лир же просто сел неподалёку, не приближаясь, и начал разматывать тряпицу с какими-то листьями. Он был из того же приюта, но его редко видели в стенах. Он пропадал в порту или на пустырях, всегда в компании бездомных собак, раненых голубей или, как сейчас, ворон. Говорили, он умеет успокаивать любое животное одним прикосновением.

Майра назвала его «тихоней-вторым», но быстро поняла, что его тишина – не от страха, а от глубины. Он наблюдал. Чувствовал. Лир почти не говорил, но когда говорил, это было по делу. Он приносил им еду (честно заработанную помощью грузчикам в порту), показывал тайные ходы в городской стене, а однажды, когда на Элиану напала уличная собака, просто встал между ними. Собака оскалилась, но затем… обнюхала его протянутую руку, вильнула хвостом и ушла.

Они стали троицей. Майра – их дерзкое сердце и быстрые руки. Лир – их тихий взгляд и связь с иным миром, миром животных и инстинктов. Элиана – их память и странная, тихая интуиция, которая иногда подсказывала, куда не стоит идти, или чувствовала чужую ложь.

Именно эта интуиция однажды заставила её сжаться, когда они пробирались через людный квартал у реки. Мимо них прошла группа подмастерьев какого-то цеха, громко смеясь и толкаясь. Один из них, парнишка лет пятнадцати, с румяным лицом и уже пробивающейся щетиной, случайно задел Элиану плечом.

– Ой, прости, крошка! – Он оглянулся, и его взгляд скользнул по её фигуре, уже начинавшей обретать первые, едва заметные изгибы, и остановился на лице, на пряди пепельных волос, выбившейся из-под платка. В его глазах вспыхнуло туповатое, нагловатое любопытство. – А ты ничего… Светленькая. Как тебя зовут?

Элиана почувствовала, как кровь отливает от лица. Она потупилась, ускорив шаг. Майра тут же вставилась между ними, сверкнув глазами.

– А тебе-то что? Иди своей дорогой, бородач недоделанный!

Парнишки захохотали, дразня товарища, а тот, покраснев, крикнул вдогонку:

– Я ещё тебя найду, светленькая!

Этот случай, мелкий и пошлый, всколыхнул в Элиане новый страх. Она стала замечать взгляды. Не только злые или равнодушные. Заинтересованные. Мужские. Мальчишеские. На рынке, когда она с Майрой искала пропитание, какой-нибудь молодой мясник или подмастерье мог отпустить ей лишний кусок потрохов, проводя взглядом по её тонкой шее. Старшие воспитанники приюта, мальчишки, начавшие быстро расти и грубеть, иногда толкали её в толпе «случайно», стараясь прикоснуться. Это было отвратительно, пугающе и… признавало её существование. Не как вещь, а как девочку. И это было едва ли не страшнее полного игнора.

Она делилась этим только с Майрой. Та хмурилась.

– Твари. У них в башках одно на уме. Держись ко мне ближе. И носи это. – Майра подарила ей маленький, острый как бритва гвоздь, обмотанный тряпицей у толстого конца, чтобы удобно было зажать в кулаке. – Ткни в любое место, если что. Больше не полезут.

Лир, узнав, ничего не сказал. Но на следующий день, когда они гуляли у старых валов, к Элиане подошла тощая, но быстрая черно-белая собака-пария. Она не ласкалась, просто села рядом и внимательно, умно смотрела на окружающих. Лир кивнул в её сторону.

– Это Тень. Она будет ходить за тобой, когда ты одна. Не от приюта. От других.

Элиана чувствовала, как лёд внутри понемногу тает. Эти двое стали её якорем, её семьёй. Они были её единственным светом в сером, жестоком мире. И она знала – это слишком хрупко, чтобы длиться вечно. Каждый день вместе был украденным у судьбы. А судьба, как она уже убедилась, была жадной и безжалостной ворчуньей.

Но пока они были втроём, сидя в своей разваленной беседке, деля краюху чёрствого хлеба и слушая, как Лир тихо насвистывает, а воронёнок на его плече поддакивает, Элиана позволяла себе чувствовать что-то похожее на счастье. Хрупкое, как весенний лёд, но настоящее.

Глава 6. Первый поцелуй и последний рассвет

Годы, проведённые в тени высоких стен приюта и в тайной свободе заброшенных уголков Остриа, сложились в странный, двойной узор. На поверхности – серая рутина, работа, тупое повиновение сестре Маргрет. Под ней – жизнь.

К пятнадцати годам Элиана больше не была тенью. Она вытянулась, обретя неяркую, хрупкую грацию. Её пепельные волосы, теперь всегда тщательно спрятанные под платком, стали длинными и тяжёлыми. Серые глаза научились не только опускать, но и наблюдать – быстро, точно, замечая то, что другие пропускали. Страх никуда не делся, он затаился в глубине, закалённый, как сталь. Но поверх него появился тонкий, почти невидимый слой уверенности, который дарили ей Майра и Лир.

Майра расцвела буйным, колючим цветком. Её рыжие кудри, будто бросая вызов всему миру, она почти не прятала. Она стала легендой нижнего города – не воровкой даже, а «добытчицей». Она умела договориться, найти, обменять, достать невозможное: свечку, баночку мёда, пару тёплых носков для зимы. Её бо́льшая часть жизни проходила за стенами приюта, куда она наведывалась лишь изредка, для вида, предпочитая ночевать в своей «берлоге» – сухом подвале старой пекарни.

Лир… Лир почти не изменился внешне, лишь стал выше и ещё тише. Но его связь с миром живого окрепла. Собака Тень стала его и Элианой неотступной тенью. Птицы приносили ему блестящие безделушки, кошки терлись о его ноги. Он стал их стратегом, их чувствилищем к опасности. Именно он первым заметил, как изменились взгляды, которые бросали на Элиану.

Они стали другими. Не просто наглыми или любопытными. Заинтересованными. В ней было что-то, что притягивало внимание – не кричащая красота Майры, а тихая, необъяснимая глубина, тайна, читаемая в опущенных ресницах и редкой улыбке. На неё начали смотреть торговцы на рынке, молодые guardsmen у ворот, даже сын трактирщика, неуклюжий долговязый подросток, который начал «случайно» оказываться на её пути.

Но самое главное изменение произошло между ними троими. Невидимая нить, связывавшая их, стала тоньше, сложнее, заряженной новым, смутным электричеством взросления.

Элиана ловила на себе взгляд Лира – не прежний, спокойный и дружеский, а задумчивый, чуть растерянный. Он стал реже прикасаться к ней, даже случайно, и когда это случалось – отводил руку, будто обжёгшись. Майра, всегда всё замечавшая, подтрунивала над ним, но в её смехе появилась едва уловимая горечь.

А однажды вечером, когда они втроём сидели на крыше полуразрушенной часовни, наблюдая, как город зажигает первые огни, случилось нечто.

Майра, вечно непоседливая, полезла за голубиными яйцами в дальний угол чердака и внезапно вскрикнула. Послышался треск гнилой балки и шум падения.

– Майра!

Элиана и Лир кинулись к краю. Майра повисла на старой водосточной трубе, которая угрожающе заскрипела. Без раздумий Лир лёг на живот и протянул руку.

– Держись!

Майра ухватилась, и он начал подтягивать её. Мускулы на его худых руках напряглись, лицо стало сосредоточенным. Когда он почти втащил её на крышу, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. На мгновение они замерли, тяжело дыша. И Элиана увидела в глазах Лира не просто страх за подругу, а вспышку чего-то острого, панического – осознания, как легко он мог её потерять. А в глазах Майры – ответный огонь, смешанный с облегчением и чем-то ещё.

Они отползли на безопасное место, и тишина повисла между ними, густая и неловкая. Майра первой её разорвала, отряхиваясь и фыркая:

– Ну, было весело! Думала, полеку на обед тем голубям, что ли?

Но её голос звучал неестественно. Она встала. – Ладно, мне пора. Есть одно дельце у булочника. – И, не глядя на них, быстро спустилась по скрипучей лестнице.

Элиана и Лир остались вдвоём. Закат разливал по небу багрянец и золото. Было красиво и щемяще грустно.

– Она могла умереть, – тихо сказал Лир, глядя в ту сторону, куда ушла Майра.

– Но не умерла. Ты спас её.

– На этот раз.

Он повернулся к Элиане. В его обычно спокойных глазах бушевал шторм. – Иногда я боюсь за неё больше, чем за себя. И… за тебя.

Последние слова он прошептал так тихо, что их едва унес ветер.

Элиана почувствовала, как у неё заходится дыхание. Она знала этот страх. Он жил в ней с той ночи. Но слышать это от него, такого сильного и тихого, было невыносимо трогательно и страшно. Она протянула руку, коснулась его пальцев, лежащих на грубой черепице. – Мы вместе. Мы всегда выручаем друг друга.

Лир посмотрел на её руку, потом медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, переплел свои пальцы с её. Его ладонь была тёплой, шершавой от работы и удивительно нежной. Он смотрел на неё, и весь мир – грязный город, приют, страх – куда-то исчез. Остались только два них, закат и это странное, сладкое и щемящее чувство в груди.

Он наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться. Но Элиана не отстранилась. Она замерла, чувствуя, как бьётся её сердце, словно птица в клетке. Его губы коснулись её губ. Легко, неуверенно, почти невесомо. Это был не поцелуй страсти из книг. Это был поцелуй-вопрос. Поцелуй-обещание. Поцелуй прощания с детством.

В нём был вкус грубого хлеба, лесного воздуха и какой-то невыразимой, горьковатой нежности. Длился он всего мгновение. Лир оторвался, его глаза были широко раскрыты, полные изумления и того же страха, что и у неё. Он что-то хотел сказать, но не смог.

В этот самый миг снизу, с улицы, донёсся резкий, металлический лязг и грубые окрики. Лязг алебард о булыжник. Городская стража. Но не обычный патруль. Их было много, и шли они строем.

Хрупкий миг растаял, как дым. Они вскочили и, пригнувшись, подползли к краю. Внизу, на площади перед приютом Святой Марты, выстроился отряд в синих плащах с гербом города. Рядом стояли несколько крытых повозок. Сестра Маргрет, вся вытянувшись, что-то подобострастно говорила офицеру, кивая в сторону приюта.

Из ворот приюта уже выводили подростков – старших воспитанников. Мальчиков и девочек. Строили в шеренги. Элиана увидела знакомые испуганные лица.

– Что происходит? – прошептала она.

Лир побледнел. – Вербовка. Или трудовой набор. Для новых шахт на севере, или для плантаций в южных колониях. Раз в несколько лет забирают «лишние рты». Об этом шепчутся в порту.

Ледяная рука сжала её сердце.

– Но нам только пятнадцать… – начала она, но тут же поняла. Именно таких и берут. Почти взрослые, но ещё без прав, без голоса.

– Майра! – вдруг выдохнул Лир. – Она внизу, у булочника, это рядом! Они оцепляют квартал!

Они спустились с крыши как ошпаренные. Но было уже поздно. На улицах царил хаос. Стражники заходили в дома, вытаскивая подростков из бедных семей. Плач, крики, приказы. В этой неразберихе они наткнулись на Майру. Она металась у запертой лавки булочника, как пойманная в клетку лиса, оценивая возможность прорыва через оцепление. Увидев их, её лицо исказилось не страхом, а яростью.

– Бегите! Через старые трубы в стене! – крикнула она им.

– Вместе! – отрезал Лир, хватая её за руку.

Но в этот момент отряд стражников вышел из переулка прямо перед ними. Офицер, тот самый, что разговаривал с Маргрет, указал на них пальцем.

– Вон ещё трое! Бери их!

Лир толкнул Элиану за спину, в тёмный проход между домами.

– Беги, Эли! Тень, с ней!

Собака зарычала и схватила зубами за подол платья Элианы, таща её вглубь. Она сопротивлялась, глазами умоляя их бежать вместе. Майра выхватила свой заточенный гвоздь. Лир встал перед ней, готовый к борьбе.

– Нет! Лир, Майра, нет! – закричала Элиана.

Но её крик потонул в общем гаме. Она видела, как стражники окружили её друзей. Видела, как Майра отчаянно дёрнулась, пытаясь укусить одного за руку, как Лир молча, с каменным лицом, принял удар прикладом алебарды в живот и рухнул на колени. Их скрутили верёвками и потащили к повозкам, к другим таким же испуганным, плачущим подросткам.

Офицер подошёл к Элиане, которую Тень оттащила в тень. Его глаза холодно скользнули по ней. Сестра Маргрет, подбежав, залебезила:

– Господин офицер, эта… она тихая, работящая, рукодельница! Её уже присмотрели для службы в хорошем доме в верхнем городе! Прямо сегодня должны забрать! Не смею обмануть!

Офицер усмехнулся. Он знал, что за «присмотрели». Знатные дома имели привилегию забирать прислугу из приюта первыми, минуя общий набор. Это была взятка системе.

– Повезло, девчонка, – бросил он ей. – А этих… – он кивнул в сторону повозок, где уже сидели связанные Майра и Лир, – ждёт настоящая работа. На благо империи.

Повозки тронулись. Элиана вырвалась от Тени и бросилась вперед, но сильные руки сестры Маргрет схватили её.

– Сиди тихо, дура! Хочешь к ним присоединиться?

Элиана не боролась. Она смотрела, как повозки увозят её сердце, её воздух, её единственную семью. Майра, бледная, с разбитой губой, смотрела на неё, не плача. Её губы сложились в беззвучное слово: «Живи».

Лир уже пришёл в себя. Он сидел, склонив голову, но в тот миг, когда повозка поворачивала за угол, он поднял глаза. И через весь шум, через всю боль, их взгляды встретились. В его взгляде не было страха. Была лишь бесконечная печаль и… обещание. То самое, что было в его поцелуе.

Потом их увезли.

Элиана осталась стоять на опустевшей площади. Вечерний ветер трепал её платок. На губах ещё горело прикосновение Лира – первый и, возможно, последний поцелуй. А в груди зияла новая, свежая пустота, ещё более чёрная и бездонная, чем та, что осталась после родителей.

Сестра Маргрет грубо дёрнула её за плечо.

– Ну, теперь-то ты точно никому не нужна будешь, кроме как в услужении. Готовься. За тобой придут завтра. И забудь этих оборванцев. Твоя жизнь теперь – служить. Поняла?

Элиана поняла. Она кивнула, опустив голову. Собака Тень тихо завыла у её ног.

Она поняла, что детство кончилось не тогда, когда умерли родители. Оно кончилось сейчас. С первым поцелуем и с последним рассветом их вольной жизни. Впереди была только служба. И тихая, холодная ярость, которая начала медленно закипать там, где раньше жила лишь печаль.

Глава 7. В клетке из мрамора и шёлка

Утро после потери было похоже на пробуждение в чужом, выцветшем мире. Элиана не плакала. Слёзы, казалось, застыли где-то глубоко внутри, превратившись в лёд. Она механически выполнила утренние обязанности: заправила постель, умылась ледяной водой, надела чистое (относительно) серое платье приюта. Сестра Маргрет наблюдала за ней с редким, почти деловым вниманием.

– Заплети волосы тщательнее. И надень это, – она протянула Элиане грубый, но чистый платок из небелёного льна. – Чтобы ни одной пряди. Их будущие господа не должны видеть… этого цвета. Он неблагородный.

Элиана молча повиновалась. Мысль о том, чтобы спрятать единственное, что осталось от матери, была горькой, но в ней уже не было прежнего страха. Была пустота.

Около полудня во двор приюта въехала закрытая карета тёмно-зелёного цвета с лаконичным гербом на дверце – серебряный волк на чёрном щите. Валтерис. Из кареты вышел не мужчина в ливрее, а пожилая женщина в строгом, но дорогом платье тёмно-синего цвета. Это была экономка дома Валтерис, мадам Ренар. Её лицо было испещрено сеточкой морщин, а взгляд, острый и оценивающий, напоминал взгляд хищной птицы.

Сестра Маргрет почти бежала к ней, заискивая и кланяясь. Элиану вытолкнули вперёд.

– Вот она, мадам. Тихая, работящая, грамотная. Никаких связей, никаких дурных наклонностей. Идеальная кандидатура для… библиотечных дел.

Мадам Ренар не удостоила Маргрет ответом. Она медленно обошла Элиану, заставив её почувствовать себя скотом на продаже.

– Подними голову.

Элиана повиновалась. Серые глаза встретились с холодными карими.

– Имя?

– Элиана.

– Фамилия?

– Нет фамилии.

– Хм. – Мадам Ренар взяла её за подбородок, грубо повернув голову из стороны в сторону, изучая черты лица. – Руки.

Элиана протянула ладони, покрытые мелкими шрамами и мозолями от работы. Мадам Ренар кивнула, удовлетворённо.

– Сиротская выправка. Значит, умеет подчиняться. Грамотна, говорите? Можешь прочитать это? – Она вынула из складок платья небольшой клочок пергамента с выписанным на нём списком продуктов.

Элиана бегло пробежала глазами по строчкам. «…мука высшего сорта, миндальная эссенция, шафран, восковые свечи из белого воска…»

– Могу, – тихо сказала она.

– Достаточно. Следуй за мной.

Никаких договоров, никаких прощаний. Сестра Маргрет уже получила свой мешочек с монетами. Элиана была просто вещью, которая переходила из одних рук в другие. Она сделала шаг к карете, и тут из-за угла кухни метнулась тощая черно-белая тень. Тень, собака Лира, подбежала и ткнулась носом ей в руку, тихо скуля.

Мадам Ренар нахмурилась.

– Бездомная псина? Гони её.

– Она… не трогает, – прошептала Элиана, не в силах просто оттолкнуть последнюю связь с прошлым.

– В доме Валтерис нет места уличному скоту. Или ты, или она. Выбирай.

Элиана посмотрела в умные, преданные глаза собаки. Она не могла взять её с собой. Но и прогнать… Она наклонилась, якобы чтобы отогнать животное, и шепнула так, чтобы слышала только Тень: «Иди к Лиру. Ищи его. Жди».

Собака замерла на мгновение, потом, будто поняв, тихо завыла, развернулась и исчезла в переулке. Мадам Ренар фыркнула и жестом указала Элиане в карету.

Путь через город был похож на путешествие через слои пирога. Грязные, шумные кварталы сменялись более опрятными, потом широкими бульварами с деревьями, и наконец карета въехала в район, где царила иная, ледяная тишина. Высокие стены, за которыми виднелись верхушки деревьев, мраморные фасады особняков, идеально чистые мостовые. Здесь пахло не навозом и жареным луком, а воском, каменной пылью и дорогими духами.