Искра в пепле

Ксения Амирова

Искра в пепле

Глава 1. Искра в пепле

Тишину раннего утра нарушало только потрескивание поленьев в очаге да тихое бормотание отца, читавшего вслух у камина. Солнечный луч, пробившись сквозь маленькое, сверкающее от чистоты окошко, лег на пепельные волосы девочки, сидевшей на потертом шерстяном ковре. Казалось, её голова светилась изнутри мягким серебристым сиянием, как предрассветное небо.

Элиане было семь, и весь её мир умещался в этой уютной горнице с низкими потолками, пахнущей хлебом, сушёными травами и старой бумагой. Её мир был прочным и безопасным, как крепкие руки отца, Лорана, и нежным, как улыбка матери, Иланы.

– «…и дракон охранял не клад, а семя забытой звезды, – читал Лоран густым, спокойным голосом, проводя пальцем по пожелтевшим страницам. – И говорили, что тот, кто найдёт его, сможет вернуть свет угасшим созвездиям…»

Лоран был плотным, широкоплечим мужчиной, чьи руки, покрытые шрамами и пятнами старой краски, казались созданными для тяжёлой работы. Но его глаза, серые и глубокие, как осеннее море, всегда светились умом и добротой. Он был столяром, и его волосы и одежда всегда были притрушенный тончайшей золотистой пыльцой дерева.

– Пап, а звёзды правда могут гаснуть? – спросила Элиана, не отрывая взгляда от иллюстрации, где фантастический зверь обвивал хвостом сияющий камень.

– Всё на свете может устать и уснуть, пташка, – ответил за него голос с порога кухни.

На фоне дверного проёма, залитого утренним светом, стояла Илана. Мать Элианы казалась существом из иного мира, нежели её основательный муж. Она была стройной и гибкой, как молодая ива, а её волосы – точно такого же пепельного, серебристо-серого оттенка, как у дочери, – были заплетены в длинную, толстую косу, лежавшую на плече, словно жемчужная нить. Но главным были её глаза – необычного светлого сиреневого оттенка, будто в них застыли первые сумерки. В руках она держала глиняную миску, из которой струился пар, наполняя комнату ароматом свежей выпечки с медом и лесными ягодами.

– Но сон – это не навсегда, – улыбнулась Илана, подходя и опускаясь на корточки рядом с дочерью. – Иногда нужно лишь… разбудить их.

Она протянула руку над глиняной плошкой с увядшими полевыми цветами, стоявшей на низком столике. На мгновение её лицо стало сосредоточенным, почти отрешенным. Элиана затаила дыхаство. Она видела это много раз, но чудо не приедалось. Воздух над чашей дрогнул, будто от зноя, и увядшие синие колокольчики и ромашки пошевелились. Затем, медленно, нехотя, они начали расправлять свои сморщенные лепестки. Цвет вернулся к ним – яркий, сочный. Через несколько секунд в плошке лежал свежий, будто только что сорванный, букет. Легкий, едва уловимый аромат расцвел в воздухе.

– Вот так, – прошептала Илана, и в её глазах промелькнула тень, которую Элиана не могла понять. Гордость? Печаль?

– Мама, научи меня! – девочка потянулась к цветам.

– Не сейчас, солнышко, – мягко, но твердо отвела её руку Лоран. Он закрыл книгу. – Это… особый дар мамы. Как мои руки чувствуют дерево. Ты должна сначала подрасти. Сила должна спать, пока не окрепнет разум.

– Но я уже большая! – надула губки Элиана.

– Конечно, большая, – рассмеялся Лоран, подхватывая её на руки и подбрасывая к потолку так, что она завизжала от восторга. – Большая помощница! Пойдём, покажем тебе, что сегодня родилось в мастерской.

Они вышли через заднюю дверь в маленькую, залитую солнцем мастерскую. Здесь пахло смолой, воском и свежей стружкой. На верстаке, под холщовой тканью, лежал новый предмет. Лоран с торжественным видом сдернул покрывало.

Это была кукла. Но не простая. Она была вырезана из светлого ясеня с такой тщательностью, что казалось, вот-вот моргнёт. У неё были длинные, гладкие волосы, вырезанные из той же древесины, и крошечное, умиротворенное личико.

– Это хранительница снов, – сказал Лоран, вкладывая куклу в маленькие ладошки дочери. – Если положишь её рядом, плохие сны будут обходить твою постель стороной.

Элиана прижала куклу к груди, чувствуя под пальцами тёплую, живую текстуру дерева.

– Спасибо, папа! Она прекрасна!

– Как и моя девочка, – он потрепал её по волосам.

В дверном проеме, прислонившись к косяку, стояла Илана. Она смотрела на них – на мужа с его добрыми, твёрдыми руками, и на дочь, прижимающую к себе деревянную фигурку. В её сиреневых глазах светилась безмерная любовь, но где-то в самой глубине, как далёкая гроза на горизонте, таилась тревога. Она обняла себя, будто от внезапного холода.

– Лоран, – тихо позвала она. – Может, пора показать ей книгу с гербами? Ту, старую?

Лоран встретился с ней взглядом, и его лицо на мгновение стало серьёзным. Он кивнул.

– После обеда. Сначала нужно подкрепиться мамиными оладьями. Самые волшебные оладьи во всём Приморье, – сказал он, подмигнув Элиане, стараясь вернуть лёгкость в воздух.

Элиана, ничего не подозревая, счастливо улыбалась, вдыхая смесь запахов дерева, ягод и тепла родного дома. Она не знала, что её пепельные волосы – не просто редкий цвет. Она не знала, что «фокусы» матери – осколки забытой мощи. Она не знала, что старая книга в сундуке под полом хранит историю её рода, стёртого с карт и из памяти людей.

Но где-то далеко, за горами и лесами, в кабинетах из тёмного дерева, на столах ложилась пыль на старые отчёты. И в одном из них, в графе «Незавершённые дела», все еще значилась запись: «Кендри. Последние отпрыски. Пепельные волосы – метка. Ликвидировать.»

Пока же луч солнца скользил по серебристой головке девочки, играющей с деревянной куклой. Последний луч спокойствия перед грядущей бурей.

Глава 2. Семя забытой звезды

После обеда, состоявшего из тех самых волшебных оладьев с густыми сливками и малиновым вареньем, в доме наступила священная тишина «тихого часа». Лоран дремал в кресле у очага, книжка соскользнула на его колени. Илана, укутавшись в шаль цвета вереска, шила у окна, ловя последние лучи солнца. Её пальцы двигались быстро и точно, но взгляд часто отрывался от работы и устремлялся к Элиане.

Девочка сидела на полу перед низким дубовым сундуком с коваными уголками, который отец только что выдвинул из-под потайной доски у стены. Сундук пах не пылью, а чем-то острым и древним – смесью сухих трав, старого пергамента и металла.

– Осторожно, пташка, – сказал Лоран, уже проснувшись и наблюдая за ней. – Здесь живет история. Она бывает тяжёлой.

Элиана кивнула, вся превратившись во внимание. Она откинула массивную крышку. Внутри не было ни золота, ни драгоценностей. Лежали вещи, которые в ином месте сочли бы хламом: свертки в холсте, несколько толстых книг в потертых кожаных переплетах, небольшой деревянный футляр и… сверкающий на бархатной подложке предмет.

Это была подвеска. Серебряная, сложной работы, в виде стилизованной птицы, взлетевшей из языков пламени. В её глазу тлел крошечный, но невероятно живой камень темно-красного цвета, как застывший уголёк.

– Это герб нашего рода, Элиана, – голос Иланы прозвучал тихо, но чётко в тишине комнаты. Она отложила шитье и подошла, опускаясь рядом с дочерью на колени. Её пальцы, тонкие и прохладные, коснулись подвески, но не взяли её. – Птица Феникс. Символ возрождения из пепла. Наш дом… дом Кендри… всегда славился упрямством.

– Кендри, – с чувством повторила Элиана, словно пробуя на вкус давно забытое, но родное слово.

– Мы не всегда жили здесь, в этой деревушке, – начал Лоран, беря в руки самую большую книгу. Переплёт был из темной кожи, и на нём был тот же вытисненный знак феникса. – Наши предки служили королям, были хранителями знаний, понимали язык земли и звёзд. Некоторые из них обладали Даром. Как мама.

Он открыл книгу на странице с генеалогическим древом. Чернила были выцветшими, линии изящными и запутанными. Элиана водила пальцем по странным, красивым именам: Аэлин Кендри, Кассиан Пеплоход, Илирия Утренняя Заря. А потом её палец остановился в самом низу, на свежей, черной ещё строке: Илана Кендри. Рядом – пустота.

– Почему здесь нет меня? – спросила она.

Илана и Лоран переглянулись. Взгляд их был полон безмолвного диалога.

– Потому что мир стал… опасным для таких имён, – наконец сказала Илана, гладя дочь по волосам. – Для таких Дара, как у нас. Люди стали бояться того, чего не понимали. Завидовать тому, чего не могли иметь. Была война. Многое было забыто. И стерто.

– Кто стёр? – настаивала Элиана, детский ум ловя невысказанную тревогу взрослых.

– Те, кто хочет, чтобы у истории был только один хозяин, – сурово ответил Лоран. Он закрыл книгу с глухим стуком. – Запомни, Элиана. Наш Дар – не игрушка. Он – ответственность. И пока ты не научишься его контролировать, его нужно скрывать. Как мы скрываем эту книгу. Как скрываем наше имя. Ты должна обещать нам.

Его серые глаза смотрели на нее с необычайной серьёзностью. Элиана почувствовала холодок у основания позвоночника, но кивнула.

– Обещаю.

– Хорошая девочка, – прошептала Илана, но её сиреневый взгляд был прикован к окну, за которым сгущались вечерние тени.

На следующий день случился первый инцидент.

Элиана играла на заднем дворе с деревянной куклой, устроив для неё домик из мха и камушков под старой ракитой. Из дома доносился стук отцовского молотка – он делал заказ, красивую раму для зеркала местной трактирщицы.

Вдруг её игру прервал жалобный писк. Из-под забора, поджимая лапку, выполз крошечный, грязный котенок, вероятно, отбившийся от матери. Он дрожал, и в его глазах стояла боль.

Сердце Элианы сжалось. Она забыла все обещания, все предостережения. В голове была только одна мысль: «Не должно болеть!» Она потянулась к котёнку, не чтобы взять его, а просто, инстинктивно, желая унять боль. В её груди что-то ёкнуло, слабая, теплая искра. Воздух между её ладонью и дрожащим тельцем задрожал, как вчера над маминой плошкой с цветами.

И вдруг сухая ветка на раките над ней, давно мёртвая, лопнула с тихим щелчком. Из трещины показался ярко-зеленый, сочный росток. Он был крошечным, но невероятно живым. А котёнок перестал дрожать. Он обернулся, лизнул свою лапку, больше не поджимая её, и удивлённо посмотрел на Элиану.

Девочка застыла, ошеломленная. Она посмотрела на свой росток, потом на котёнка. Внутри всё пело от восторга. Она смогла! Как мама!

Дверь мастерской с грохотом распахнулась. На пороге стоял Лоран, бледный, с молотком в руке. Его глаза метнулись от дочери к ветке с ростком, к котенку, который теперь умывался, и снова к Элиане. В его взгляде не было гордости. Только ужас.

– Элиана! В дом! Сейчас же! – его голос прозвучал резко, как удар хлыста.

Она вздрогнула, слёзы брызнули из глаз. Радость сменилась леденящим страхом. Она побежала, не оглядываясь. За спиной она услышала, как отец что-то с силой отламывает и швыряет в печь мастерской. Скорее всего, тот самый росток.

В доме её ждала Илана. Она не стала ругать. Она опустилась перед дочерью на колени, и её лицо было печальным и усталым.

– Ты видела, солнышко? Ты видела, как отозвалось дерево? Оно взяло силу у себя, чтобы помочь другому. Дар всегда требует равновесия. Ты потянула жизнь из того, что было рядом. В малом масштабе это лишь росток. Но в большом… – она замолчала, с трудом подбирая слова. – Неконтролируемая искра может стать пожаром. Или иссушить всё вокруг, пытаясь исцелить одну рану. И люди… люди увидят не чудо, а угрозу.

– Я больше не буду, – всхлипнула Элиана, прижимаясь к матери.

– Ты должна научиться, – поправила её Илана, обнимая. – Но учиться нужно в тайне. Глубоко внутри. Пока… пока ты не будешь готова.

Вечером Лоран принес из мастерской тонкий серебряный браслет – простой, без украшений, холодный на ощупь. Внутри были выгравированы мелкие, нечитаемые символы.

– Это поможет тебе, пташка, – сказал он, застёгивая его на её тонком запястье. Браслет подошёл идеально, будто был сделан специально для неё. – Он будет хранить твой сон. И твою искру. Пока не придёт время.

Как только застёжка щелкнула, Элиана почувствовала странную пустоту. Как будто внутри неё заслонили тёплый, знакомый огонёк толстым одеялом. Мир не изменился, но стал… плоским. Без отголосков и вибраций, которые она раньше слышала краем сознания.

Она посмотрела на родителей. Лоран избегал её взгляда, его челюсти были напряжены. В глазах Иланы стояли слёзы, которые она не проронила.

В тот момент, глядя на их испуганные, любящие лица, Элиана впервые поняла не детским, а каким-то древним, унаследованным знанием: они боятся не за неё. Они боятся её самой. И того мира, который придёт за ней, если он узнает правду.

Снаружи, за надёжными стенами дома, в пред вечерних сумерках, по пыльной дороге в деревню въехал незнакомый всадник в тёмном плаще. Он двигался медленно, внимательно оглядывая дома, словно сверяя их с картой в голове. Его взгляд скользнул по крыше дома Лорана, по мастерской, по старой раките во дворе. Он сделал в своём блокноте короткую пометку и двинулся дальше, к трактиру, где можно услышать новости и задать незаметные вопросы.

Например, о плотнике с женой редкой красоты и пепельными волосами. И об их тихой, ничем не примечательной дочери.

Глава 3. Чужой в трактире «У Якоря»

Всадника звали Ториан. Он был человеком без заметных черт: средних лет, среднего роста, в плаще дорожной пыли. Его глаза, цвета мокрого аспида, были лишены особого выражения. Именно такие люди лучше всего подходят для определённого рода поручений – тех, что требуют не грубой силы, а терпения, наблюдательности и умения растворяться в пейзаже.

Трактир «У Якоря» был сердцем деревни. Здесь пахло прокисшим пивом, жареным луком и влажным сукном. Ториан занял столик в углу, спиной к стене, и заказал кружку сидра и похлебку. Он ел медленно, его взгляд безразлично скользил по местным жителям: рыбакам с мозолистыми руками, двум старикам, играющим в кости, хозяйке, грузной и краснолицей, бегающей между столами.

Его уши были настроены на частоту слухов и случайных обмолвок.

«…а у Лорана заказ, раму для зеркала, говорит, к именинам жены…»

«…Илана вчера на рынке, такие травы редкие покупала, для отвара, наверное…»

«…девочка у них тихая, как мышка, волосы странные, светлые очень…»

Слово «странные» заставило Ториан чуть замедлить движение ложки. Он сделал глоток сидра и обратился к старику, сидевшему рядом.

– Деревня ваша славная. Спокойная. Давно тут живёте?

– Родился тут, – буркнул старик, оценивающе глянув на незнакомца. – И помру. Спокойная, пока море не взбесится да подати не повысят.

– А плотник здешний, Лоран, говорите, мастер хороший? Нужно кое-что починить в усадьбе в городе.

Старик фыркнул.

– Лоран? Да, рука у него твердая. Но странный он. Жена у него… красавица, не спорю, но взгляд у неё такой, будто сквозь тебя смотрит. И волосы – ни дать ни взять пепел. Дочь в неё вся.

– Пепельные волосы, говорите? – Ториан сделал вид, что заинтересовался лишь как диковинкой. – Редко такое увидишь.

– Редко, – согласился старик, понизив голос. – И цветы у неё на подоконнике, слышал, зимой цветут. Будто лето на них действует.

Ториан кивнул, делая вид, что это просто деревенские суеверия. Он допил сидр, расплатился и вышел. Вечер опустился на деревню тяжёлой, тёмно-синей мантией. Он подошёл к колодцу на площади, якобы чтобы напоить лошадь, и снова сделал не заметную пометку в блокноте: «Подтверждение. Аномалии: флора, внешность. Место жительства установлено. Ожидаю подкрепления к утру.»

В доме Лорана вечер был натянут, как струна. Элиана, с браслетом на руке, чувствовала себя сонной и отрешенной. Она помогала матери накрывать на стол, но движения её были вялыми. Браслет не просто скрывал её дар – он высасывал из неё силы, приучал тело к бездействию.

– Ты сегодня не играла, солнышко, – заметила Илана, гладя её по лбу. Он был прохладным.

– Не хочется, – тихо ответила Элиана.

Лоран вошел, заперев дверь мастерской на тяжёлый засов. Его лицо было мрачным.

– В трактире был чужой. Спрашивал. О нас.

Воздух в комнате стал ледяным.

– Кто? – выдохнула Илана.

– Не знаю. Не солдат, не торговец. Спрашивал о моей работе, о семье. Старик Фарли сболтнул про твои цветы.

Илана закрыла глаза. Когда она открыла их, в сиреневой глубине бушевала буря.

– Они нашли нас.

– Не факт. Может, просто любопытный проезжий, – сказал Лоран, но сам не верил своим словам. Он подошёл к сундуку и достал оттуда два предмета: длинный, узкий кинжал в простых ножнах для себя и для Иланы – тонкий серебряный стилет, похожий на шило, который легко было спрятать в складках платья.

– Завтра, на рассвете, уходим. В горы, к старым тропам, – решительно сказал он.

Элиана, наблюдая за этим немым, страшным ритуалом, спросила дрожащим голосом:

– Папа… мы убегаем?

Лоран взглянул на неё, и его суровость на мгновение растаяла.

– Мы идём в безопасное место, пташка. Ненадолго. Как в приключение.

Но приключение началось раньше, чем они ожидали.

Ночь была беспросветно черной, без луны. Первый удар в дверь прозвучал, как удар грома. Грубый, требовательный.

– Открывай! От имени Совета!

Лоран вскочил с постели, где лежал, не смыкая глаз. Он сделал Илане знак: «Окно. В мастерскую. Беги в лес». Илана кивнула, её лицо было маской ледяного спокойствия. Она разбудила Элиану, схватила заранее собранный узел.

– Тихо, мышь моя. Тихо и быстро.

Второй удар заставил содрогнуться дверной косяк. Послышался скрежет металла – дверь пытались взломать.

Лоран подошёл к двери, кинжал в руке.

– Кто там? Что вам нужно?

– Лоран, известный также как Лоран Кендри? Ты и твоя семья обвиняетесь в колдовстве и узурпации благородного имени. Открой и сдайся для суда!

Слово «Кендри» прозвучало как приговор. Лоран обернулся, крикнул в темноту:

– Бегите!

И в тот же миг дверь с треском рухнула внутрь. В проёме, очерченные факелами, стояли трое в тёмных плащах с капюшонами. Впереди – Ториан, его глаза теперь горели холодным, деловитым огнём.

Илана уже выталкивала Элиану в окно спальни, ведущее в мастерскую. Девочка, спотыкаясь о подол ночной рубашки, упала на землю. Она обернулась и увидела, как отец, могучий и яростный, бросился на людей в дверях, чтобы задержать их. Его кинжал сверкнул в свете факелов, встретившись с клинком одного из нападавших.

– Мама!

Илана уже была рядом. Она схватила Элиану за руку и потянула к задней калитке, ведущей в лес. Но из тени забора вышли ещё двое. Они ждали.

– Держи ребёнка! – крикнул один.

Илана остановилась. Она отпустила руку Элианы и оттолкнула её за спину, в тёмный угол мастерской.

– Стой здесь. Не двигайся. Что бы ни было.

Её голос был тихим и абсолютно спокойным. Затем она повернулась к людям. В её руке блеснул серебряный стилет.

Для Элианы всё после этого превратилось в кошмарный калейдоскоп, запечатлевается в памяти навсегда.

Она видела, как мама двигалась с грацией и скоростью дикой кошки. Стилет в её руке был не оружием, а жалом. Один из нападавших рухнул с тихим стоном, хватая за шею. Но их было двое. Второй ударил её плашмя мечом по голове. Илана пошатнулась.

Из дома донеслись крики, звон металла и… странный, шипящий звук. Потом вспышка ослепительно-белого света, на мгновение осветившая всё вокруг. Отец. Он использовал что-то – последний артефакт, последнюю надежду. Свет погас, и воцарилась тишина. Ужасная тишина.

Кто-то из людей вскрикнул: «Горит! Всё пойдёт прахом!»

И тогда появился огонь. Сначала язычки пламени на упавшем факеле, потом они лизнули сухое дерево мастерской. Огонь пожирал стружки, доски, пожирал прошлое.

К Илане, пытавшейся подняться, подошёл Ториан. На его плаще были пятна. Он не стал добивать её. Он просто посмотрел на огонь, который уже перекидывался на крышу дома, и сказал что-то другому. Тот подошёл, схватил Илану за волосы и потащил к уже пылающему дому.

– НЕТ! – крик вырвался из горла Элианы. Она рванулась вперёд, забыв про приказ матери.

Ториан обернулся. Его безразличный взгляд упал на неё, на её светящиеся в огне пепельные волосы. Он увидел её. Увидел и узнал.

– Второй приоритет. Берём девочку, – отдал он приказ, и сам сделал шаг в её сторону.

В этот момент Илана, собрав последние силы, вырвалась. Она не побежала. Она бросилась прямо на Ториана, обхватив его руками, сбив с ног, увлекая за собой к земле.

– ЭЛИАНА! БЕГИ! – это был последний, хриплый, полный невероятной любви и отчаяния крик.

И потом она что-то прошептала. Не на общем языке. На древнем, гортанном. Воздух вокруг неё сгустился, стал вязким. Казалось, само время замедлило ход для Элианы.

Девочка стояла, парализованная ужасом. Она видела, как один из людей занёс над сцепившимися матерью и Торианом меч. Видела, как огонь пожирал дом её детства, дом с запахом хлеба и книг. Видела, как из груды обломков у двери торчала знакомая, сильная рука отца, неподвижная.

Браслет на её запястье вдруг раскалился докрасна и лопнул, рассыпавшись на мелкие серебряные осколки.

Внутри Элианы что-то взорвалось. Не сила. Не дар. Чистая, ничем не сдерживаемая боль. Боль утраты, предательства, страха. Она открыла рот, чтобы закричать, но звука не было. Вместо него из её груди вырвалась немая волна… ничего. Абсолютной, всепоглощающей пустоты.

Огонь вокруг на мгновение замер, будто лишился воздуха. Все люди – и Ториан, и его подручные – застыли, схватившись за головы, с гримасами внезапной, острой мигрени. Лошади на улице взбесились от ужаса.

Это длилось всего несколько секунд. Но этих секунд хватило.

Инстинкт, древний, как её род, кричал внутри: «ЖИВИ!»

Элиана развернулась и побежала. Не оглядываясь. Сквозь чёрный дым, мимо пылающих стен, в холодную, беззвёздную чащу леса. Её босые ноги резали корни и камни, ветки хлестали по лицу. Она бежала, пока в лёгких не стало жечь, пока сердце не готово было выпрыгнуть из груди. Бежала от света пожара, который медленно, но верно пожирал всё, что она когда-либо любила.

А позади, оправившись от странного приступа, Ториан смотрел на пылающие руины и тлеющее тело женщины с пепельными волосами. Его лицо оставалось бесстрастным. Он вытер лезвие кинжала.

– Девочка ушла в лес. У неё метка. Она не уйдёт далеко. Начинайте прочёсывать с рассветом, – сказал он своим ошеломлённым людям. – Отчёт: род Кендри, основная ветвь, ликвидирована. Один отпрыск, женского пола, в бегах. Очень живучи. Как и полагается фениксу.

Но фениксу, чтобы возродиться, нужен пепел. А Элиана бежала прочь от него, в кромешную тьму, одна, с холодом пустоты внутри и с криком, застрявшим в горле навсегда.

Глава 4. Серая мышь

Элиана бежала, пока ноги не перестали её слушаться. Она упала в колючий папоротник, не в силах сделать и вдоха. Вокруг царила полная, гнетущая тишина ночного леса. Только где-то далеко ухал филин, и этот звук казался насмешкой.

Она лежала, уткнувшись лицом в холодный мох, и тело её сотрясали беззвучные рыдания. В голове, за стеной шока, проносились обрывки: белый свет из дома, крик матери, раскалённый браслет, пустота, вырвавшаяся из неё и заставившая людей замереть. Это я? Я это сделала? Мысль была слишком чудовищной, и детская психика отбросила её, как раскалённый уголь. Осталось только чувство – она виновата. Во всём.

Рассвет застал её в состоянии оцепенения. Она была грязной, в царапинах, в порванной ночной рубашке. Её пепельные волосы слиплись от слез, пота и лесной грязи, превратившись в тусклый комок. Она пошла, не зная куда, двигаясь наобум, прочь от зарева, которого уже не было видно. Инстинкт говорил: «Воду. Найди воду».

Она нашла ручей. Ледяная вода обожгла горло, но вернула подобие ясности. Она умылась, и вода в лужице под её лицом стала мутной от пепла. Настоящего пепла, принесённого ветром с пожара её дома.

Два дня она брела по лесу, питаясь горсткой лесных ягод, которые узнала с маминых уроков. На третий день лес стал редеть, и впереди показались крыши, дымки труб и гул чужих голосов. Большой город. Её вынесло к нему, как река выносит щепку к морю.

Она вошла в городские ворота, прижавшись к телеге с дровами. Никто не обратил на неё внимания – ещё одна ободранная, голодная беженка из какой-нибудь сгоревшей деревушки. Город, Остриа, оглушил её. Грохот колёс по булыжнику, крики торговцев, запахи гнили, пряностей, пота и выхлопных газов от магических фонарей (слабых, убогих, но всё же). Она шла, пока не упёрлась в высокую, мрачную ограду из тёмного кирпича. Над воротами висела вывеска с потускневшими буквами: «Муниципальный приют Святой Марты для сирот обоего пола».

Судьба, или отчаяние, привело её к порогу. Она не знала, что это место. Она видела только калитку и тенистый двор, где в строгой тишине копались на грядках несколько детей в одинаковых серых платьицах и куртках.