
Полная версия:
Синичка

Ксения Кузьминых
Синичка
Оглавление
Глава 1.
Глава 2.
Глава 3.
Глава 4.
Глава 5.
Глава 6.
Глава 7.
Глава 8.
Глава 9.
Глава 10.
Глава 11.
Глава 12.
Глава 13.
Глава 14.
Глава 15.
Глава 16.
Глава 17.
Глава 18.
Глава 19.
Глава 20.
Эпилог.
Бонусная глава.
Глава 1.
Я чувствую себя совершенно опустошенной, словно вся моя жизнь вытекла. Кажется, что это чувство знакомо многим моим сверстникам, но у меня оно гораздо глубже, чем у большинства. Смотря на других подростков, которые жалуются на чрезмерную опеку родителей, на их попытки контролировать каждый шаг и вторгаться в личное пространство. И знаете, что? Я им завидую. Я бы хотела, чтобы мои родители хоть изредка проявляли интерес ко мне, чтобы они искренне спрашивали, как у меня дела, чтобы хоть иногда они делали попытки понять, чем я живу.
Усталость от всего этого просто невыносима! Она накапливалась с каждым днем, как снежный ком, и грозила вот-вот обрушиться, погребя меня под собой.
Проснувшись, я по привычке потянулась под подушку за телефоном – моим единственным окном в мир, где, возможно, был кто-то, кто меня понимал. Но рука не нашла его, и я с тихим, почти беззвучным вздохом села на кровати. Это маленькое разочарование – лишь очередная капля в море моей усталости. За окном была непроглядная темень, солнце должно было появиться только ближе к девяти, словно и оно не спешило освещать мою жизнь. Глаза, еще не привыкшие к скудному свету, различали очертания комнаты в полумраке.
В углу стоял старый, пыльный телевизор из начала двухтысячных, его экран – черное, безжизненное зеркало. Он давно не работал, как и многие вещи в нашей жизни. Я помнила, как его включали последний раз, когда мне было лет пять, и яркие картинки на нем казались волшебством. Теперь новое мы купить не могли, а этот выбросить никто так и не собрался – он стал частью нашего молчаливого, застывшего прошлого. Рядом небольшой шкаф, который, казалось, вот-вот лопнет от набитой в него одежды – моей, брата и сестры. Все наши вещи, словно в тесной коробке, напоминали о нашей скученности, но не о близости. И еще две кровати: моя отдельная, где я спала одна, но чувствовала себя еще более одинокой, и двухъярусная, где брат спал внизу, а сестра – наверху. Их дыхание, их тихие шорохи – это были единственные звуки, которые иногда нарушали тишину нашей комнаты, но они были не для меня. Они жили своей жизнью, а я – своей, в этом полумраке, с ощущением, что меня здесь почти нет.
Опустив ноги с кровати, я ощутила прохладу деревянного пола под босыми ногами. В груди защемило от жалости к себе – даже в собственной комнате нет и никогда не будет уютного ковра. Отбросив эти мысли, я подошла к кровати сестры. Я точно знала, что ночью она стащила мой телефон, чтобы поиграть. И, как оказалось, была права. Мой мобильный не подавал признаков жизни. Разрядила. Хотелось кричать, но брат и сестра еще спали, а будить их так рано – не выход. Да и поднимать шум с утра пораньше совсем не хотелось.
Телефон тихонько загудел, подключившись к зарядке, и я подняла глаза на окно. За ним – ни души. Только деревья, словно призраки, отбрасывали длинные тени на заснеженный асфальт. Еще не было шести, город спал, но для меня эта тишина была предвестником чего-то недоброго. Коридор казался ловушкой. Каждый шаг по нему – пытка. Мама, наверное, только что уснула. Всю ночь я слышала ее громкие, бессвязные разговоры на кухне. И этот запах… Запах дешевого алкоголя, просачивающийся из-под двери, снова и снова напоминал мне, где я нахожусь. Запах безысходности, разрушения. Я не хотела выходить. Не хотела видеть ее. Не хотела чувствовать этот запах, который въелся в стены, в одежду, в мою душу.
В спешке, почти на ощупь, я выхватила из шкафа первую попавшуюся резинку – старую, с растянутыми нитками, как и всё в этом доме – и кое-как собрала волосы в пучок. Это было скорее машинальное движение, чем попытка привести себя в порядок. Открыв дверь, я замерла, закрыв глаза от нахлынувшего отчаяния. Этот миг, когда дверь распахивалась, и ты видел то, что не хотел видеть, всегда был самым мучительным. Злость клокотала внутри, горячая, обжигающая, и я изо всех сил пыталась её унять, сжимая кулаки так, чтобы ногти впились в ладони. Мать, словно мешок, брошенный кем-то безразлично, растянулась вдоль коридора, её тело неестественно изогнуто. Видимо, не дойдя до кровати, она уснула прямо у порога, рядом с разбросанной обувью, которая казалась такой же потерянной, как и она сама.
Смесь отвращения, злости и жалости захлестнула меня – к себе и к этой пьяной, потерявшей всякий облик матери. Плотно прикрыв за собой дверь комнаты, я переступила через её тело. Наклонившись, я потрясла её за плечо. В ответ послышалось лишь невнятное мычание. Выпрямившись, я набрала полную грудь воздуха, запрокинула голову к потолку и схватилась за виски. Хотелось кричать, хотелось плакать, но я не могла. Впившись ногтями в кожу головы, я резко опустила руки, оставляя на себе царапины. Я не хотела быть частью всего этого.
Свернув налево, я вошла в родительскую спальню. Отец спал на боку, уткнувшись лицом в стену.
-Пап, – позвала я, но он не отреагировал. Я села на край кровати и протянула руку, чтобы потрясти его за плечо. – Пап, проснись!
Отец вздрогнул, повернулся и сонно уставился на меня.
-Настя, ты чего не спишь? – хрипло спросил он, и тут же начал оглядываться, словно что-то осознавая. -А где…
Озираясь, он наконец посмотрел в коридор и тяжело вздохнул. Ему тоже надоело поведение мамы, и каждый раз он чувствовал вину за её поступки. Сам он когда-то пил и даже сидел в тюрьме, но вот уже пять лет не прикасался к алкоголю. За это я ему безмерно благодарна, но было бы прекрасно, если бы мать последовала его примеру.
Встав с дивана, он подошёл к матери и, подхватив её под руки, попытался поднять. Она сопротивлялась, что-то бормоча пьяным голосом, но отец настойчиво тащил её на кровать. Отвращение охватило меня, и я отвернулась к окну, пытаясь скрыть слёзы.
Взгляд скользил по выцветшим шторам, по молчащему телевизору, по столу, заваленному грязной посудой. Вдруг я услышала звуки рвоты. Зажмурившись, проклинаю жизнь в этой квартире, желая раствориться в воздухе, исчезнуть без следа.
Отец на фоне начал суетиться и в перерывах бормотать «Настюш, иди досыпай», а сам бегал из комнаты в ванную, прибирая то, что натворила мама. Я старалась не дышать глубоко и мне сил хватило только на то, чтобы не разрыдаться.
Повернув голову, я увидела на столе отцовский телефон. Протянув руку, я нажала кнопку. 6:01. Нужно было бы собраться и идти в школу, чтобы как можно скорее уйти из этого дома, от этих людей.
-Настюш, иди поспи, пожалуйста, - услышала я тихий голос папы. Обернувшись, увидела, что он уже прибрался, уложил маму и теперь стоит рядом, такой растерянный и немного испуганный. Мне стало его жаль, но я не могла показать свою слабость.
-Пап, я буду собираться на учебу, - ответила я, обходя его и ступая по еще влажному полу. За спиной я услышала, как он набирает воздух, чтобы что-то сказать, но я уже скрылась в ванной.
Прошло, наверное, не больше получаса, но для меня это была вечность, наполненная тишиной, которая кричала громче любых слов. Мне хотелось, как можно скорее сбежать из этого места, из этой атмосферы, которая въелась в стены, в мебель, в саму мою кожу. Умылась я почти механически, смывая с лица не только остатки сна, но и ту усталость, которая накапливалась с каждым днем. Форма – строгая, привычная – казалась единственным якорем в этом хаосе. Я старалась не думать ни о чем, кроме как об учебе. Любая мысль о доме, о нем, грозила обрушить ту хрупкую стену, которую я так старательно возводила
Морозный воздух приятно щипал щеки, когда я вышла на улицу. Хотелось распахнуть все окна и впустить эту свежесть в дом, избавиться от удушающей затхлости и въевшегося запаха спиртного. Слезы навернулись на глаза от обиды, но я сдержалась, собрав всю волю в кулак.
Утро было непривычно тихим. Обычно город бурлил: спешащие на работу мужчины и женщины, мамы с детьми, направляющиеся в школы и садики, бабушки, спешащие по своим делам. В этой суете я всегда чувствовала себя незначительной, маленькой. А сейчас, идя по пустой улице, ощущала себя слишком большой, слишком заметной. Неприятное чувство.
Под ногами хрустел снег, напоминая о пронизывающем холоде. Я плотнее закуталась в свой старый, но теплый шарф. Руки спрятала в карманы куртки, но в одном из них обнаружила дырку, откуда просачивался холод. Куртке уже третий год, она износилась, а на новую - денег нет. Хорошо хоть, что я расту, и вес идет в рост, а не вширь. Иначе пришлось бы обходиться без нее, наверное.
Вдруг сзади послышался знакомый голос: «Настя!». Обернувшись, я увидела Антона, одноклассника. Он быстро приближался, пряча голову в объемный шарф, с сумкой через плечо. На голове, несмотря на мороз, шапки не было.
-А ты бессмертный что ли, без шапки ходить? – поддразнила я, когда он наконец дошел до меня. Повернувшись, я встретила его взгляд. Антон легонько толкнул меня в плечо.
-Мамку мою не дублируй, - проворчал Антон. – Чего так рано в школу прёшься?
-Захотелось так, - пожала плечами я. - А тебя кто выгнал из дома?
-Я сегодня дежурю по столовке, мне классуха сказала раньше прийти, потому что Жорик заболел. А мне вот вообще нахрен это не сдалось делать одному.
Мы каждый второй и четвертый вторник месяца дежурим по столовой и нужно приходить пораньше, чтобы помочь работникам расставить стаканы, тарелки и столовые приборы. В этот вторник эта участь выпала на Антона и Жорика. Но Жорик, за последние пару лет, так ни разу и не дежурил. Не повезло Антону с напарником в этот раз.
-Ну, если ты хорошо попросишь я могу тебе помочь, - с улыбкой предлагаю я, оценивающе глядя на него. Если бы я умела влюбляться, то точно бы влюбилась в Антона. Высокий, голубоглазый, со светлыми волосами. На носу у него небольшой шрам – память о схватке с собакой, как он сам рассказывал. Моя подруга Катя просто без ума от него, но, к ее огромному сожалению, он на нее совершенно не обращает внимания. А мне он как парень совершенно не интересен. Мы будто из разных миров.
-Настенька, неужели ты сможешь отказать мне? – сладко проворковал Антон, поворачивая голову набок. Его усмешка, эта хитрая, чуть приподнятый уголок губ, обаяет многих девчонок, заставляя их таять. Но не меня. Я закатила глаза.
-Придурок, конечно могу отказать. Если захочу - я откажу кому угодно!
-Правда? Ты мне не поможешь? – в его голосе прозвучало искреннее удивление, смешанное с легкой обидой. Он остановился, и посмотрел на меня своими большими, немного наивными глазами, и я почти прочувствовала, как он попытался надавить на жалость.
Покачав головой, я вздохнула. Этот вечный Антон со своими просьбами. Мы дошли до школы. Утро ещё совсем раннее, ни одного школьника ещё не было видно, но в школе уже горели почти все окна, словно она жила своей собственной, отдельной жизнью. Через большое окно на первом этаже было видно, как туда-сюда ходил охранник, его силуэт казался немного сонным. Я пыталась вспомнить, куда же я засунула свой пропуск, и хмурилась, ощупывая карманы. Пошарив по карманам штанов, я открыла сумку и тут же наткнулась на знакомую белую карточку – пропуск. Выдохнула с облегчением. Антон остановился, и я по инерции тоже.
-Ты так меня и не попросил, - пожав плечами, я поднялась по лестнице ко входу школы.
-Насть, пожалуйста, прошу, помоги мне. Я совсем без тебя не справлюсь, - ныл Антон, догоняя меня. Его голос звучал так жалобно, что я почти готова была рассмеяться. Обогнав, он открыл мне дверь и придержал её, чтобы я прошла. Этот жест, конечно, был милым, но не более.
Я провела пропуском по датчику, почувствовав легкий щелчок, и прошла через турникет. Поздоровалась с охранником, который приветливо улыбнулся мне в ответ. Антон шёл со мной к раздевалке, на ходу причитая, как ему не нравилось вообще это дежурство, как его раздражала эта утренняя тишина и вообще вся обстановка школы. Я слушала его вполуха, думая о предстоящем дне.
Школа встретила меня непривычной тишиной. Ещё бы, учеников не было и в помине, а немногочисленные учителя, пришедшие пораньше, и так не склонны были к шуму. Раздевалка располагалась слева от входа. Обычно там уже хлопотали наши добрые гардеробщицы, но в такую рань, до семи утра, каждый сам себе был хозяин. Я направилась к своей секции, чувствуя, как Антон всё ещё топтался за спиной, явно ожидая дальнейших указаний.
-Ладно-ладно, прекрати уже ныть, - бросила я, вешая куртку. Взяв номерок с крючка, ощутила его холодный металл в пальцах. Стянув тяжелые, промозглые сапоги, которые уже давно просят замены, я опустилась на жесткую, видавшую виды скамейку. Единственное, что есть у меня было нового, что не вызывало у меня горькой усмешки или чувства вины – это эти самые кеды.
Мне их подарила Кристина, папина племянница. По идее, я должна называть её сестрой, но как-то язык не поворачивается. Это слово кажется таким чужим, таким нелепым, когда речь идет о 35-летней женщине, которая живет в другом городе и чья жизнь совершенно не пересекается с моей. У нас невероятная разница в возрасте, поэтому странно называть её сестрой. Или это только для меня.
Эта часть семьи у нас самая адекватная, самая светлая. Папин брат, мой дядя, с ним не общается из-за каких-то там старых, забытых ссор, которые, кажется, уже и не имеют значения. А вот его сестра, моя тётя Саша, она другая. Она очень любит и брата, и нас, несмотря ни на что. Конечно, она не может на постоянке помогать нам, не может быть рядом каждый день, но всегда старается нам что-нибудь прикупить, когда есть возможность. Как и Кристина. Она прислала мне эти крутые кеды на день рождения. Я помню, как распаковывала коробку, как мои глаза расширились от удивления. Для меня было так необычно иметь что-то совершенно новое и дорогое. Долгое время я надевала их только дома, в своей комнате, и прятала от мамы. Мне не хотелось, чтобы она с ними ассоциировалась, чтобы они напоминали ей о чем-то, что она не может себе позволить. Мне хотелось иметь что-то только своё и только у себя, что-то, что не будет связано с её вечными заботами и ограничениями. Только в прошлом месяце я, наконец, решилась их надевать на сменку в школе. Каждый раз, когда я их вижу, я чувствую легкий укол радости и благодарности.
-Слышишь? – Антон легонько толкнул меня в плечо, его голос звучал немного настойчиво, но в нем нет той раздражающей жалости, которую я слышала от других. Он наклонился, чтобы заглянуть мне в глаза. – Я могу встать на колени, если тебе этого недостаточно.
-Ты меня не услышал? – поднявшись на ноги, чувствую, как юбка немного задралась, и поправляю её вместе с рубашкой. – Я же сказала: ладно. Идём уже.
Закинув на плечо сумку, которая кажется такой же тяжелой, как и мои мысли, я направилась в сторону столовой. И тут я услышала за спиной его голос, такой же звонкий и жизнерадостный, как и всегда: «Ты лучшая!». И на мгновение, только на одно короткое мгновение, я почувствовала, что, возможно, это действительно так.
Глава 2.
-Ты всё утро провела с Антошей наедине и не написала мне об этом? – взвизгнув, прокричала Катя, ударяя меня учебником по плечу. – И ты ещё называешься подругой?
Ее слова повисли в воздухе, острые и колкие, как осколки стекла. Я сидела перед ней, ошеломленная, не в силах произнести ни слова. Мне и в голову не пришло ей позвонить или написать. Мы с Антоном провели утро в столовой, погруженные в почти полную тишину. Единственными звуками были мелодичный звон стаканов, скользящих по подносу, и тихое шуршание вилок, касающихся тарелок. Столовая, с ее высокими потолками и гулкими стенами, не располагала к долгим беседам. Но Катя видела все иначе. Это уже не первый раз, когда ее подозрения, словно ядовитые ростки, пробиваются сквозь нашу дружбу. Она уверена, что я нравлюсь Антону, и поэтому мы так часто «случайно» пересекаемся. Хотя, если быть честной, мне кажется, что мы пересекаемся гораздо реже, чем она сама.
-Ты слишком драматизируешь, Катюх, – попыталась я смягчить удар, чувствуя, как щеки заливает краска. – Мы просто помогали накрывать на столы. Он попросил меня помочь, потому что Жорик опять придумал какую-то отмазку. - Я сердито бросила взгляд на затылок Жорика, который, совершенно здоровый и бодрый, сидел на второй парте, заливаясь смехом над какой-то шуткой соседа. Меня до сих пор раздражает, как его мама потакает его лени, готовая врать и выкручиваться ради его удобства. - Мы даже не перекинулись парой слов.
-Вы провели вместе час! ЧАС! - Катя не унималась, ее голос становился все громче, привлекая внимание окружающих. Ее пушистые, непослушные кудряшки подпрыгивали в такт ее возмущению.
-Катюх, умерь свой пыл, - Сабрина, наша общая подруга, мягко толкнула ее плечом, пытаясь внести нотку здравого смысла в этот накал страстей. Но Катя уже завелась, словно паровоз, набравший полный ход. Сабрина, как и я, прекрасно понимала, что Катя слишком зациклилась на Антоне, и это уже переходит границы. – Они не сговаривались, чтобы тебе сделать назло.
-А почему она тогда не написала мне? А? – Катя настаивала, резко повернувшись к своей соседке по парте. Ее глаза, полные обиды и недоверия смотрели то на меня, то на Сабрину.
Я вздохнула, чувствуя, как нарастает раздражение. Катя всегда была такой – эмоциональной, склонной к преувеличениям, особенно когда дело касалось Антона. Я понимала, что она ревнует, но ее поведение становилось невыносимым.
-Я не думала, что это настолько критично! – мой голос тоже стал громче. – Это просто помощь накрывать на столы, Кать! Не какое-то свидание!
Сабрина снова попыталась вмешаться:
-Кать, ну правда, не накручивай себя. Она же не специально. Просто так получилось.
Я почувствовала, как мое терпение начинает истощаться. Я любила Катю, но ее одержимость Антоном становилась все более утомительной. Я не хотела быть причиной ее слез или истерик. Я просто хотела, чтобы она поняла, что иногда жизнь случается, и не все в ней имеет скрытый смысл или заговор против нее.
-Кать, это нечестно, – сказала я, чувствуя, как усталость накатывает волной. – Ты знаешь, что я к Антону отношусь как к однокласснику. Но ты не можешь контролировать каждый мой шаг. Я не могу жить по расписанию, которое ты себе нарисовала в голове.
Я видела, как ее плечи опустились, как в глазах появилась растерянность. Возможно, я была слишком резка. Но я больше не могла играть в эту игру, где каждое мое действие подвергалось тщательному анализу и осуждению. Я хотела, чтобы она поняла, что я тоже человек, со своими делами, своими обязанностями, и иногда просто не успеваю отчитываться о каждом своем шаге.
-Я просто хотела, чтобы ты мне написала, – прошептала она, и в ее голосе прозвучала такая искренняя боль, что я почувствовала укол вины.
-Я знаю, Кать. Прости, – сказала я, протягивая руку и касаясь ее плеча. – В следующий раз я обязательно напишу. Обещаю. Но ты тоже постарайся не так остро реагировать. Хорошо?
Она кивнула, но ее взгляд все еще был полон недоверия. Я знала, что это не конец. Эта ситуация, как и многие другие, была лишь очередным витком в нашем сложном танце дружбы и ревности.
Звонок прозвенел, и ученики начали занимать свои места в классе. К счастью, в этот момент в помещении было не так многолюдно. Учительница литературы, Наталья Константиновна, внимательно осматривала входящих, словно пересчитывая их. Антон, войдя, никак не дал понять, что мы с ним теперь друзья, и это меня очень обрадовало.
Внезапно, негромкие разговоры учеников нарушил звук открывающейся двери, и в класс вошла директор школы, Антонина Александровна. Она остановилась у порога, её присутствие мгновенно заставило всех затихнуть. Наталья Константиновна, заметив её, встрепенулась и начала жестами показывать нам, чтобы мы встали. Но мы, уже давно привыкшие к школьным ритуалам и нормам приличия, уже стояли у своих стульев, готовые выразить уважение.
-Доброе утро, Антонина Александровна, - скандировал весь класс в едином потоке.
-Доброе утро дети, - ответила директор, её улыбка была немного жеманной, словно она тщательно отрепетировала её перед зеркалом. Её внешность всегда привлекала внимание. Невысокая, она компенсировала свой рост элегантными туфлями на высоком каблуке, которые придавали ей уверенности и даже некоторой стремительности. Я до сих пор помню, как однажды видела её, несущуюся на этих каблуках за каким-то провинившимся четвероклассником – зрелище было настолько неожиданным и комичным, что я не могла сдержать удивления. Её волосы, глубокого, тёмно-каштанового цвета, всегда были аккуратно собраны на макушке в тугой, безупречный кокон, словно вылепленный из шелка. Глаза, тёмные и выразительные, всегда были подчеркнуты чёткой линией чёрной или синей подводки, придавая взгляду особую глубину и строгость. А ещё, её неизменным атрибутом были брючные костюмы. За все годы, что я провела в этой школе, я ни разу не видела её в платье или юбке. Ходили слухи среди девочек о каком-то давнем происшествии, которое, по их словам, и стало причиной такого строгого выбора гардероба, но никто так и не смог рассказать подробностей этой таинственной истории.
-Можете садиться, - произнесла директриса Антонина Александровна, махнув рукой в сторону парт. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась властность, которая не оставляла сомнений в том, кто здесь главный. Мы послушно заняли свои места.
Я непонимающе повернулась к девочкам, молча спрашивая, знают ли они что-то. Крайне редко директор радует нас своим присутствием. Но обе подруги синхронно пожали плечами, их глаза тоже выражали смесь любопытства и легкой тревоги.
-Наталья Константиновна, - она посмотрела на нашу учительницу, чье лицо выражало такое же удивление, как и у нас, а потом перевела взгляд на нас, учеников, - рада представить нового ученика вашего класса, - она вытянула руку по направлению к двери, и в этот момент дверь тихонько скрипнула, пропуская в класс фигуру. В класс зашел парень. Он был невысокого роста, с копной непослушных русых волос, которые, казалось, жили своей жизнью. Одет он был в классические брюки, слегка зауженные к низу, которые идеально сидели на его стройной фигуре, белую рубашку с тонким, элегантным галстуком, и держал в руке кожаную сумку, которая выглядела немного потертой, словно повидавшей виды. Он улыбнулся уголком рта, оглядывая класс, и в его глазах мелькнул озорной блеск.
-Игорёк, - вдруг крикнул Антон вскочил со стула с такой скоростью, что его стул едва не опрокинулся. У меня от удивления расширились глаза. С чего это он так подскочил при виде этого парня, который казался совершенно незнакомым?
-Позняк, сядьте на место и закройте рот: я не договорила, - приказным тоном произнесла директор, её взгляд на мгновение задержался на Антоне, но не выражал ни малейшего раздражения, скорее, привычную снисходительность к его выходкам. Когда Антон, слегка покраснев, сел, она прокашлялась и снова посмотрела на новенького, который уже успел занять место у двери, ожидая дальнейших указаний. – Да, это ваш бывший одноклассник Соловей Игорь. Он возвращается к нам после долгого отсутствия.
Странно быть одной из тех, кто понятия не имеет, кто такой Соловей Игорь. Когда его представили, я, естественно, повернулась к своим одноклассницам, ожидая увидеть такое же недоумение, как и у себя. Я рассчитывала на коллективное недоумение, на общий вопрос «Кто это?». Но их реакция была совершенно иной – они знали его, и их удивление и радость ничуть не уступали восторгу Антона. Антон, казалось, был просто вне себя от счастья, его глаза сияли, а улыбка не сходила с лица. Он даже, не задумываясь, попросил своего соседа, парня с вечно жирными волосами, пересесть за другую парту, чтобы освободить место рядом с новоприбывшим. Это было настолько очевидно и прямолинейно, что даже я, обычно не склонная к драматизации, почувствовала легкое замешательство.
Я же, переведясь в эту школу всего два с половиной года назад, с этим Игорем раньше не сталкивалась. Мое появление здесь было относительно недавним, и, по всей видимости, он был здесь гораздо дольше меня, возможно, с начальных классов. Это объясняло его известность и тот ажиотаж, который он вызвал. Весь урок литературы, пока мы, как обычно, разбирали «Мастера и Маргариту» Булгакова – произведение, которое я уже давно проанализировала вдоль и поперек и сдала все необходимые для оценки работы, – я украдкой наблюдала за ним. Старалась делать это как можно незаметнее, сохраняя на лице полную невозмутимость, словно я полностью поглощена текстом или своими мыслями. Но на самом деле мое внимание было приковано к нему.

