Черный крест

– Что?! – изумился Дима. – Конечно, нет! Самоубийство – наитяжелейший грех!

– Убивать, насиловать и воровать тоже нехорошо и наказуемо не на небе, а прямо на земле, и тем не менее мы в полиции что-то без работы не сидим, – заметил я. – Я понимаю, что идеальный сферический священник никогда не унывает, постоянно бодр и светится изнутри, но давайте отбросим пафос, вспомним живых людей с их слабостями, или, как вы говорите, грехами, и подумаем о реальном отце Анатолии. Мог он совершить самоубийство или нет? Видимо, кроме вас, его состояние все равно больше никто не наблюдал.

Дима упорно затряс рыжей шевелюрой:

– Нет, нет, это немыслимо. Вы, наверное, не понимаете, Колин, как неправославный человек, насколько самоубийство запретно для любого истинно верующего, не говоря уже о священнике. Те муки Ада, которые ждут…

– Отец Анатолий пил? – прозаически прервал я его страстную речь.

– Я его пьяным не видел, – уже немного сердито ответил Дима.

– А трезвым?

– Вы что, шутите?

– Нет, просто некоторые ходят всегда поддатые, и насколько я помню, среди вашего брата это довольно часто бывает, особенно в здешней глухомани.

– Да, у служителей церкви бывает грех пьянства, верно, – Дима заговорил более сухо и все еще сердито, – но отец Анатолий практически не употреблял. И не увлекался, и не позволяло здоровье… Я бы очень хотел, чтобы вы его увидели, поговорили с ним, – вдруг взял он меня за рукав. – Вы бы поняли, что все вопросы, которые вы задаете, они… совсем не про отца Анатолия.

– Увижу я его только в виде фото трупа и описания места происшествия, – я выпустил последний клуб дыма, окончательно закашлялся и смял сигарету в кулаке, – на вас и лежит задача представить его мне так, чтобы я понял, что он был за человек и что с ним случилось. Ваша профессиональная манера не осуждать людей и видеть кругом ангелов и цветочки тут служит плохую службу.

– Простите, но ваша профессиональная манера подозревать всех людей Бог знает в чем здесь тоже вряд ли поможет.

– Никого я пока не подозреваю, я просто выясняю детали. Самоубийство – это не бог знает что, это очень даже логичное следствие одиночества и нездоровья.

– По мирским понятиям – может быть, – вздохнул Дима. – Но законы, по которым живем мы – не от мира сего. Я думаю, если вы не будете судить о священнике по мирским законам, вы быстрее сможете найти убийцу.

– Убийцу?

– Отец Анатолий самоубийства совершить не мог.

– Ну ладно, сдаюсь, не мог и не мог – аминь, как говорится, – я рассмеялся. – Пойдемте тогда в дом, а дальше посмотрим, когда у меня будут на руках материалы по делу. Завтра мне надо будет осмотреть большой храм, это можно устроить?

– Конечно, даже ничего для этого не надо: по утрам там работают строители и художники. Группу женщин, которые захотят заниматься танцами, я вам, думаю, тоже уже завтра соберу. Со мной вы на все службы ходить будете?

– По возможности.

– Тогда, пожалуйста, не смотрите все же в телефон, не вводите прихожан во искушение, – попросил Дима. – Ведь я же вас хотел представить как человека, который впервые пришел ко Господу от жизненных невзгод, а вы в мобильнике сидите.

– Ладно, вы правы, – признал я. – В следующий раз постараюсь соответствовать тому образу, который вы мне наврали.

– Врал ли я? – отозвался Дима с задумчивым пафосом, и, сняв один заснеженный сапог с помощью второго заснеженного сапога, зашел в дом.

Я оставил его пассаж без ответа. Ясно было, что человеку хотелось верить не только в бога, но и в меня, и от ощущения, что я сто процентов его разочарую, становилось как-то уныло. Больно уж для многих я в последнее время служил источником разочарования.

* * * * * * *

…Черный крест качается на фоне белесого неба. На самом деле качает меня: от отчаяния, от пронизывающего до костей мокрого холода. Я уже не бегу и не плыву: я просто стою. С пальцев на снег падают капли, а в голове ходит по кругу одна заколдованная мысль:

«Если б я знал… Если б я знал… Откуда я мог знать, что она пойдет тут? Откуда?»

– Почему меня не предупредили?! – это я кричу. Кому – непонятно. То ли богу, в которого не верю, то ли Ксюшке, которой уже… нет…

* * * * * * * *

– Дядя-а-а!

– Дяденька Колин!

Дяденькой меня никто отродясь не звал: я подскочил от лютого удивления и упал из безнадежного бело-холодного пространства в уютную жилую темноту. Я сидел на кровати, опираясь спиной о стенку, за которой кто-то смачно храпел и свистел, за подмороженным окном занимался розоватый рассвет, а на меня изо всех сил пялились стоящие напротив два пацана в трусах и майках… Как их там… Гавриил и Серафим, если не ошибаюсь.

– Чего вскочили? – устало обратился к ним я.

– Так вы орете, – честно ответил Гавриил. Более благообразный Серафим толкнул его локтем и сказал жалостливо:

– Дяденька Колин, вы во сне так кричали… Мы вас перекрестили, но вам не помогло.

– Надо думать, – я несколько раз перевел дыхание, чтобы привести в норму колотящееся сердце. – Что, прямо так громко орал?

– Ну, не прямо очень, – подумав, сказал Гавриил. – Мама с малышкой вроде не проснулись. Просто это как-то… страшно, – он передернул плечами и спросил с огромной надеждой в голосе: – Вам, наверное, снились черти?

– Нет, – я еле удержался от того, чтобы не добавить «к сожалению»: любые черти напугали бы меня меньше этого сна. – Мне снилось, что я в школе, меня математичка к доске вызвала, а я ни фига не знаю.

– Кошмар! – содрогнулись пацаны.

– Ну а я про что, – согласился я и встал. – Ладно, спите дальше, я пока пойду прошвырнусь.

Сказано – сделано. Покопавшись в полутьме, я выбрал из сумки более теплые джинсы, свитер, и пристегнул кобуру – несмотря на то что Димина жена выдала мне под хранение оружия сундук с амбарным замком, оставлять пистолет рядом с пацанами все равно было стремно. На ходу застегивая пальто и заматывая шарф, я крадучись прошел по маленькому коридорчику с дверьми, за которыми спало основное скопище детей и Дима с женой, прошел через большой зал и вышел в рассвет.

На улице было еще холоднее, чем вчера. Ночью, видимо, прошел снег, потому что все сугробы были вспушенными, а дорожки стали менее грязными. Как всегда, вокруг был звуковой дефицит: только вяло орал далекий петух и слышались чьи-то негромкие, как сквозь подушку, разговоры. Храм, немного розовый от солнца, выглядел гораздо дружелюбнее и даже почти завлекательно. Я послушно завлекся, проскакал по заснеженным ступенькам и увидел, что здание подобрело настолько, что решило запустить меня в себя: резные железные двери с одной стороны были приоткрыты, внутри что-то светилось и звучали те самые приглушенные голоса.

Я осторожно зашел, огляделся, и у меня вырвался весьма уместный здесь возглас «Господи!». Маленькая церквуха, в которой мы сидели вчера на службе, и этот храм отличались по оформлению примерно так, как отличается актовый зал школы от Большого театра.

Внутри действительно стояли леса, уходя на немыслимую высоту, горели тусклые переносные лампочки, пахло олифой, пол был покрыт ляпами краски и цемента, но это почти не мешало видеть высоченные изящные арки, покрытые старыми облупившимися росписями, потемневшие иконы, похожие скорее на портреты, какие висят в музеях, огромные витые подсвечники и резные столики и лавки. В полутьме, за пересекающимися столбами оконного света, золотился огромный иконостас, который своим обилием резных элементов, блестяшек, сиялок и росписей впечатлил меня практически до полуобморока. Кое-как добравшись взглядом до его вершины, я задрал голову и увидел белый свод, покрытый голубоватыми фрагментами старых росписей. Под ними паутинились леса и виднелись настилы, с которых свисали чьи-то ноги. Видимо, это работали художники или строители.

Обалдеть какой храм! Вот куда надо приводить неверующих – если даже меня проняло, то уж более склонных к религиозности людей здесь пропрет по полной.

Торопиться мне пока было некуда, поэтому я принялся неслышно прохаживаться по храму, как по музею, щупая резьбу и разглядывая картины, в смысле, иконы. Около одной из них я застрял надолго. На ней был изображен в полный рост некий парень примерно моих лет, в светлой длинной хламиде. Несмотря на тонкий ободок обязательного нимба, у него были обычные русые волосы – кажется, даже не слишком расчесанные, и очень человеческое лицо. Он смотрел большими темными глазами со смесью озабоченности и сочувствия, будто спрашивал: «Ну, что там у тебя стряслось-то?»

Да ничего не стряслось, паренек. По крайней мере, такого, где нужна помощь высших сил. Копошимси помаленьку, как говорит наша уборщица тетя Нина. Ну, сон снится – это плохо, но ничего не поделать, только собирать крупинки информации и надеяться, что они со временем сложатся в целостную картину. Ну, Ксюшка не пишет и не звонит – так это же я ее обидел, мне и подавать признаки жизни. А я не буду, все равно безнадега же, зачем продлевать агонию. Лишь бы в Москве сидела, подальше от меня и от крестов… Женек тоже с той поры ни одного дурацкого видео или анекдота мне не прислал, хотя обычно от него житья нет. Ну это вообще смех, а не проблема, с такими к богам не ходят… Сестрица вот зараза – могла бы и написать. Близняшка – а туда же, в обиды играет.

Знаешь что, неизвестный святой парень? Мне не плохо. Мне… одиноко. Конечно, я в курсе, что в несчастье ты всегда остаешься один, но в юности это как-то не так чувствовалось. Были все время какие-то дружки-приятели, можно было сходить на дискотеку, покурить непонятных веществ, заняться, в конце концов, работой, учебой или планами мести врагу – и этого хватало. Потом появилась Ксюшка и можно было, в лучших традициях некоторых матерей, «жить ради ребенка». Слушай, ну неужели я вот такой как сейчас – злобный, мстительный и мерзкий, неулыбчатый, небодрый и несмешной – никому не нужен? …Да, в вопросе-то и содержится ответ.

…Но ведь я-то обычно всегда старался их понять и поддержать: и коллег, и сестру, про Ксюшку не говорю, носился с ней как с писаной торбой. Меня коллеги ангелом называли – то-то бы Дима-священник посмеялся – дескать, и понимаю я всех, и помогаю безвозмездно, и зла не держу на то, что они чудят… Так почему когда раз в сто лет отчудил я сам, вокруг такая пустота? Парень, что я не так сделал-то? Какой-нибудь живой человек мне бы наверняка сейчас сказал, что собой надо было больше заниматься, а не вкладываться в чужих людей, чтоб потом не сидеть вот так у разбитого корыта. Какие мне, извините, божества помогут, если я все возможности наладить упорядоченную жизнь проигнорировал? И ты, конечно, не поможешь, парень, да и жалеть меня не за что; ну так хоть посочувствуй, что ли…

– Это архангел Гавриил.

От громкого Диминого голоса за спиной я дернулся, быстро провернулся вокруг своей оси, и, уставившись на священника, выдохнул:

– Где?!

Тот засмеялся в жидкую бородку, но тут же сделал серьезное лицо и повинился:

– Простите, Колин, помешал я вам… А Гавриил – вот он, – Дима ткнул перстом в того самого парня, с которым я тут мысленно беседовал. Только сейчас я разглядел у него помимо нимба здоровенные крылья. Они были сероватыми и печально спускались вдоль рук, так что их можно было принять за деталь одежды.

– Приятно познакомиться, – сказал я парню. – Гавриил, значит. Очень хорошо… Слушайте, и почему вы не служите в этом храме? Во-первых, тут и воздуху больше, во-вторых, тут целый музей…

– Пока крест не поставили и не благословили, не служим. К тому же, ведь именно здесь погиб отец Анатолий, – Дима кивнул на участок пола ближе к большому иконостасу.

– Точнее можете сказать, где? Я посмотрю следы.

– Не могу, меня же здесь не было тогда… Да и какие следы, если уже месяц прошел: с тех пор, видите, и краски накапали, и побелки, – он кивнул вверх. – Там художники купол расписывают. Вы хотели с ними побеседовать?

– Хотел, но, наверное, попозже. Мне надо посмотреть материалы дела, если они, конечно, пришли… – я порылся в телефоне. – Да, пришли.

– Ну пойдемте тогда, за завтраком почитаете. Матушка с девочками уже на стол накрывают. Потом ведь нам с вами на утреннюю службу идти.

Глава 5. «Суета сует»

Когда мы пришли, вся семья уже уместилась за столами. Меня снова поприветствовали так, будто сто лет не видели, усадили на угол стола и выдали тарелку овсянки – к счастью, без молока. Глаша опять притащила мне фруктовый чай и вообще проявляла деловитую заботу.

– Возьмите салфетку, – говорила она. – А вон там сахар. Ой, забыла: руки мыть будете? Если да, то вот вам мыло: мы с девочками сами варили. Видите? С картинкой.

– Ладно, ладно, я разберусь. Иди сама поешь.

– У-у-у, да я три раза поела, пока мы с мамой готовили! А вы сейчас с батюшкой в храм пойдете? И мы тоже пойдем, все старшие. А на лыжах вы умеете кататься?

– В общем, да, чего там уметь.

– Здорово! Вместе поездим! А то папе все некогда и некогда…

Представив, как за мной по снегу волокутся семеро детей, за каждого из которых родители могут снять голову, я содрогнулся и запротестовал:

– Слушай, у меня тоже времени нет! Я же сюда не в отпуск приехал. Да еще какие-то танцы буду вести у местных.

– А вы хорошо танцуете? – призраком выросла у моей левой руки бледная Люба.

– Не знаю, ну на здешний народ точно хватит… – Получив мощный пинок чьей-то твердой башкой под столом, я заглянул под скатерть и поприветствовал:

– Доброе утро, Гавриил с Серафимом. Чего за столом вертикально не сидится?

– А мы уже поели, – отмахнулся Гавриил. – А вы кувыркаться умеете? Вот так можете? – он вылез из-под стола и сделал неуклюжее колесо в центре комнаты, сшибив пару стульев и вызвав нарекания в рядах сестер.

– Умею, но мои кувырки точно лучше не в комнате показывать.

– А щас в храм пойдем – на улице кувыркнетесь тогда?

– Гавриил, сынок! – издал явно привычный возглас Дима.

– А чего? Я просто спросил.

– Вы себя хорошо чувствуете? – проникновенно поинтересовался Серафим, глядя на меня из-под стола большими голубыми глазами. – Получше стало после прогулки?

– Да, все хорошо, я и не болел… Так, дитятки, отвязались быстро. Мне работать надо, – я показательно потряс мобилой, открыл в ней, наконец, присланные Каргой материалы по смерти Ларина и углубился в чтение.

На утреннюю службу я собирался уже с обновленной базой информации. Конечно, местные органы сделали все, чтобы усложнить мне жизнь, сняв плохое фото не во всех нужных ракурсах и предоставив максимально неподробное описание. Судмедэкспертом приличного уровня там тоже не пахло, а эксгумация, даже если я ее добьюсь, сейчас, через месяц, вряд ли чем поможет.

На фото поза покойного была самой обычной для людей, упавших с большой высоты, описанные повреждения тоже. Разбитый череп, перелом позвоночника (на спину упал), переломы конечностей – в общем, такая мгновенная христианская смерть. Только вот нафига он все-таки полез на леса?.. Кстати, то, что падал он, скорее всего, спиной (вряд ли такой пожилой человек мог перевернуться в воздухе, как кошка), говорило в пользу Диминой версии, что это не самоубийство. Оставалась еще большая вероятность, что он просто спланировал с лесов по неосторожности, но опять вставал вопрос, зачем он туда полез?

Я принялся читать небогатую опись найденных при священнике предметов, и вдруг глаза зацепились за деталь: «в правой руке была зажата зажигалка, фото прилагается». Фото действительно прилагалось – обычная красная зажигалка, – но ничего не объяснило. Он что, решил курнуть на вершине храма? Сигарет при нем найдено не было. …Да курил ли он вообще?

– Дима! В смысле, Дмитрий Сергеевич, – кликнул я священника, который уже почти вышел за дверь избы. – Отец Анатолий курил?

– Нет.

– Все страньше и страньше, – пробормотал я, накидывая пальто и выходя за ним следом.

Улица потеряла рассветную розовость и уныло посерела. Несмотря на так-себе-погоду, к мелкому храму уже текли какие-то укутанные граждане. Около храма крупного ко мне пристали Димины дети, требуя обещанных кувырков. Я долго не ломался: вбежал по лестнице, подпрыгнул, толкнулся ногами о ближайшую колонну и сделал сальто с лестницы назад, в результате чего, опасно побившись о ледяные ступени руками и ногами и много раз мысленно обозвав себя идиотом, прикатился прямо под ноги изумленному Диме и его жене. Христианская жизнь явно не прибавила мне ума.

– Ой, Колин, как вы? – разохалась Лена, наклоняясь ко мне.

Я бодро вскочил и отряхнул пальто.

– Порядок, порядок. Детишек развлекаю.

– Ни хрена себе! – выкрикнул упомянутый детишка-Гавриил, и Дима не сделал ему замечания: видно, был в душе полностью согласен. Только когда Гавриил в восторге заорал «А еще раз, еще раз», и я повернулся к лестнице, Дима вдруг цепко схватил меня за руку.

– Колин, давайте все же на службу вначале попадем. У нас тут больница довольно далеко.

– Да не беспокойтесь, я умею, я в детстве в цирке выступал, – сказал я. – Ну, если вам стремно, можно и на ровном месте… – я вынул у Димы свою руку, сделал «колесо» и дошел этим колесом почти до порога храма. Там, согласно планиде, я опять встретил вчерашнюю рыхлую бабулю. Но на сей раз она твердо решила не поддаваться бесовскому искушению, поэтому со всей силы сжала губы, закрыла глаза и юркнула в дверь мимо отряхивающего руки меня.

На этой службе было посвободнее и полегче дышать. Хор тянул свою линию хриплыми заспанными голосами. Я же решил сегодня по полной войти в роль «пришедшего к богу»: стоял, вперив внимательный взгляд в священника, кивал, будто что-то понимаю в потоке древнерусского языка, несколько раз, когда позволяло место, кланялся и даже крестился. По каким-то непонятным причинам Дима взглядывал на меня в ответ то ли недовольно, то ли нетерпеливо, и вообще вел себя так, будто у него что-то почесывалось. Остальные прихожане тоже почему-то на меня зыркали непонятно-удивленными взглядами, но хотя бы не лезли, так что я мог размышлять о своем.

Итак, мы имеем некурящего священника, который взял зажигалку, полез на леса и сверзился оттуда, зажав зажигалку в кулаке. Что это было, Вася, а? Из-под полы я все-таки тихонько глянул в телефон, чтобы выяснить, снимали ли с зажигалки отпечатки пальцев. Снимали, обнаружились пальцы самого священника и еще двух человек. Ни в каких базах данных они, конечно, не значились, то есть найти их все равно былоневозможно. Ладно. Теперь поглядим, кто первый нашел тело, только перекрестимся… Так. Тело обнаружили восемь человек: строители и художники-реставраторы. Возможно, те самые, которые сейчас висят под потолком храма. Ну что ж, выйду и поговорю с ними, вдруг чего нового сообщат.

Теперь попробуем хоть примерно прикинуть картину произошедшего. Итак, если это действительно убийство, то Ларина вместе с его зажигалкой кто-то скинул вниз… Но как его до этого заставили подняться наверх?? У меня в воображении на мгновение возникла картинка: некий бандит орет с лесов: «Эй, мужик, дай прикурить!» – и священник, засучив рясу, послушно лезет к нему под купол… Так, этот сюрреализм мы отбросим. Тогда что останется? Если он не полез сам, значит, его по-любому наверх как-то заманили. Что у нас есть манящего под куполом? Фрески? Какая-то необычная деталь на каком-то из религиозных изображений? Кстати, тогда зажигалку можно объяснить тем, что ему нужна была подсветка…

Я глубоко вздохнул и поклонился в пятидесятый раз. Мысль, что называется, не шла: среди незнакомых реалий я чувствовал себя неуверенно. Мои предположения могут вообще ничему не соответствовать в этом священническом мире. Надо побольше поговорить с Димой.

Священника мне в конце службы ловить не пришлось: он сам вдруг подбежал, схватил меня за локоть, вытащил из храма и выдохнул:

– Ох, слава богу, закончилось!

– А чего такое-то? – удивился я. – Я вроде старался не выскакивать, в телефоне не сидел, даже, как видите, крестился…

Дима застонал:

– Вы крестились католическим крестом! Слева направо! Православные крестятся справа налево! Я не мог вас поправить, пока служба шла!

– Ойййй, – только и сказал я с невольным смехом. – Ну, пардон. Сами понимаете, я еще не очень эти ваши штуки различаю.

– Право и лево не различаете?

– Различаю. Просто я не знал, что у нас есть несколько видов крестов. Я думал, это несущественно, или там правши крестятся направо, а левши – налево…

– Нет, – мрачно сказал Дима. – Запомните, пожалуйста, что православные крестятся через правое плечо, и всегда креститесь так.

– Минутку, – заволновался я. – А я же всю жизнь перед прыжком с парашютом и важными заданиями крестился именно таким, католическим способом. Если я его на православный сменю, вдруг фартить перестанет?

– Колин, это же суеверие! Грешно использовать святой крест как народную примету.

– Дима, скажите мне, вы с парашютом давно прыгали?

– Никогда не прыгал.

– Вот прыгнете, тогда и поговорим о том, что перед прыжком грешно, а что нет. Или перед заданием, где вероятность погибнуть большая, чем выжить. В такие моменты я, знаете, готов не только крестом осениться, а хоть амулетами обвешаться и жертву Даждбогу принести.

Дима огорченно потряс рыжей головой, показывая, что он все равно меня не понимает, и вздохнул.

– Да не парьтесь, – сказал я доброжелательно. – У нас, полицейских, своя атмосфера. Мы ведь даже ближе к человеческим грехам и потустороннему миру, чем вы… Проводите меня в большой храм. Надо с художниками познакомиться.

Дима послушно развернулся и потащился ко входу в храм.

– Кстати говоря, – вспомнил я. – Вы не в курсе, что Ларин мог высматривать на потолке, подсвечивая зажигалкой? Там ведь есть фрески? Может, какие-то надписи, еще что-то…

– Да, фрески есть, надписи, конечно, тоже: имена святых, например… Но я не понимаю, зачем подсвечивать: там много окон.

– Боже! – православно ужаснулся я, хлопнув себя по лбу. – Когда он умер-то, я даже не посмотрел! Совсем уже… Так, примерное время смерти – 23 часа: а и верно, ночь получается. Ночью он там с зажигалкой лазил.

– Тогда, видимо, он ее использовал как фонарь.

– Угу, вместо того чтобы просто взять настоящий фонарь или включить его в мобильнике, который у него сто процентов был: вот он в описи вещей значится. Нет, ночь зажигалку не объясняет… Ух ты. Это чего такое?

Мы успели подняться по храмовой лестнице и уже почти зашли в двери, но взгляд мой зацепился за одну из створок. Что-то с ней было не то…

– Минутку, – сказал я Диме и присел на корточки, ощупывая и разглядывая петлю для замка и дверное полотно рядом с ней. И там и там были относительно свежие глубокие царапины-выщерблины.

– Кто-то недавно снес вам замок? – обратился я к Диме. – Чем-то острым типа топора?

Тот, подвернув рясу, присел рядом.

– Нет, при мне не было. Знаете, может, это как раз в тот день, когда отец Анатолий…

– Вот и я тоже так думаю. Какие же лопухи эти ребята из дежурки! Про замок и про двери – вообще ни слова в отчете!

– А разве это важно?

– Да вы шутите?! Это как раз косвенное подтверждение вашей версии про убийство! Если предположить, что кто-то снес замок и пробрался в храм, чтобы его грабануть, а отец Анатолий увидел это и пошел, так сказать, разбираться… Вот вам и примерная картина произошедшего.

– Да, но под куполом как раз нечего красть. Фрески отделить невозможно.

– Фу ты черт… Извиняюсь, я хотел сказать, херня какая-то.

– Лучше не стало! – рассмеялся Дима. – Уж не старайтесь, говорите, как привычно.

– Договорились, – я отряхнул руки и встал. – Пойдемте с художниками знакомиться.

Глава 6. «Тайна исповеди»

Внутри храма было так же впечатляюще красиво. Архангел Гавриил проводил меня с портрета взглядом внимательных глаз. Я улыбнулся ему, как живому человеку. Привет-привет, крылатый парень. Хорошо вчера поговорили.

Художники как раз удачно слезли со своей верхотуры и, сидя на картонках на полу, что-то поглощали с жадным хрумканьем. До меня донесся запах вареных яиц, маринованных огурцов и зверских сигарет типа «Примы»: их курил бородатый тип, похожий на привокзального бомжа. Остальные семеро, впрочем, по виду недалеко от него ушли: у каждого первого была заросшая ряха с алкогольными мешками под глазами, немытые волосы и заляпанное красками рубище вместо одежды. На мое чистое пальто и относительно бритую морду они уставились с классовой неприязнью.

– Благослови вас Господи! – поприветствовал оборванцев Дима. – Как дела, продвигаются?

– Ничего, ничего, отец, – прохрипел курящий. – Работаем.

– Ну, Бог в помощь. Я тут вам человека привел: он временно у меня поживет, обстоятельства такие… Говорит, что умеет рисовать. Может, вам подмастерье требуется?

– Хто? – прохрипел курящий.

– Вечно у тебя… отец… кто-то временно живет, – сказал второй оборванец, здоровенный и похожий на Бармалея: характерные паузы в его словах наводили на мысль, что он проглатывает матюги. – Ну, как тя звать? Я Гоша. Который курит – Федя. Это Лешка, Палыч, Серега, Игорян, Костя и Иннокентий Иванович.