Человек, который любил детей

– Грязная растрескавшаяся тарелка, вот кто я такая!

– Мама, что ты сказала? – спросил Малыш Сэм. Она взглянула на сына, а он был копией своего отца, и повторила:

– Я – старая грязная суповая тарелка. – Дети рассмеялись, и она рассмеялась вместе с ними.

– Мама, ты такая смешная, – заметила Эви.

Хенни встала и пошла в свою комнату – большую, занимавшую четверть всего нижнего этажа, с двумя окнами, выходящими на восток, и одним – на газон перед домом, который от Р-стрит закрывал двойной ряд живой изгороди. Несмотря на гарнитур из орехового дерева, который Хенни перевезла сюда из отчего дома, и двуспальную кровать (в ней теперь она спала одна), в комнате оставалось много свободного места, где дети могли играть.

Хенни села за туалетный столик и сняла шляпку. Дети обступили столик, на котором в беспорядке лежали разнообразные серебряные вещицы, и стали хватать ее кольца.

– Мама, а что ты купила? – все донимал ее кто-то из них.

– Мама, а можно мне взять монетку?

– Я попросила у мамы денег, чтоб посмотреть на слона, а он прыгнул через забор, вот это красота, – скороговоркой произнесла Хенни, взбивая свои тронутые сединой локоны, что обрамляли ее лицо. – Кыш отсюда, приставушки! Ни минуты от вас покоя.

– Мама, можно взять пять центов? Ну пожа-алуйста.

– Мама, а что ты купи-ила? – пропел маленький Томми, смуглый четырехлетний малыш с блестящими миндалевидными глазами и шапочкой кудряшек на голове. Забравшись на туалетный столик, он долгое время рассматривал мамино отражение в зеркале, а потом поцеловал его.

– Ма, смотри, Томми поцеловал тебя в зеркале! – засмеялись над братишкой остальные дети. Польщенный, Томми покраснел, наклонился к матери и смачно ее расцеловал, любуясь на свое отражение в зеркале.

– Ах ты маленький клопик! Нельзя вдвоем смотреться в одно и то же зеркало. Удачи не будет. Давай слезай, и кыш все отсюда! Идите покормите своих противных животных, но потом перед ужином не забудьте вымыть руки.

Вода схлынула, и Хенни снова осталась одна на берегу. Вздохнув, она достала полученное днем письмо, внимательно прочитала его, сложила и с усмешкой произнесла:

– За столом друг против друга его длинные одутловатые набожные щеки и ее жирное красное лицо, а прямо в середине сальный отпечаток, оставленный его лицемерной сальной лапой…

Какое-то время она задумчиво смотрела на письмо, вертя его в руках, потом взяла авторучку и начала писать ответ. Разорвала листок наискось, плюнула на грязное письмо, затем взяла его щипчиками и сожгла вместе со своим недописанным ответом в маленькой кастрюльке, что сушилась на радиаторе.

Письмо прислал ее старший брат, Норман Кольер. Он отказался одолжить ей деньги и примерно в середине письма, там, где красовался оскорбительный отпечаток пальца, заявлял:

«Странно, что тебе не хватает денег. Твой муж зарабатывает около $8000 в год, и тебе, поскольку ты любимица отца, всегда что-нибудь да перепадает. Я лишь могу дать тебе хороший совет, которому, я уверен, зная тебя, ты не последуешь. А совет мой такой: умерь свой пыл, экономь, не трать больше того, что имеешь, и не занимай у ростовщиков. Моя семья сама живет впроголодь. Сколько, по-твоему, я получаю за ту работу, что дает мне отец? Сама выпутывайся из своих неприятностей. Беда в том, что прежде тебе никогда не доводилось расплачиваться за свои ошибки».

Хенни открыла окно, чтобы дым выветрился из комнаты, и затем принялась перебирать безделушки, лежавшие в серебряной шкатулке. Вытаскивала их одну за другой и рассматривала с досадливым видом. После распахнула дверцы платяного шкафа и, порывшись за стопками белья, извлекла на свет сначала библиотечную книгу, затем два тяжелых серебряных суповых половника и шесть серебряных чайных ложек. С минуту безучастно разглядывала их, потом снова сунула в тайник.

Детей Хенни предоставила заботам Луи. Та накормила их. Сама Хенни поела с подноса в своей спальне, рассеянно делая расчеты на клочке от конверта. Когда понесла поднос в кухню, увидела, что Луи моет посуду.

– Убери от раковины свой толстый живот! – вскричала Хенни. – Посмотри на свое платье! О боже! Теперь придется к понедельнику дать тебе другое чистое сухое платье. За пьяницу выйдешь замуж, когда вырастешь, раз вечно ходишь с мокрым передом. Эрни, помоги Луи с посудой, а вы, малышня, быстро все отсюда. И выключите это чертово радио. Достаточно того, что мистер Великий Я-Я выпускает здесь пар, когда бывает дома.

Дети убежали, радостно вереща. Луи, надув губы, завязала на поясе полотенце. Хенни, вздохнув, взяла чашку чая, что налила для нее Луи, и пошла в свою комнату, расположенную рядом с кухней.

– Эрни, – крикнула она оттуда, – дай свои штаны, я их починю!

– Время еще есть, – отозвался он, проявляя заботу о матери, – их необязательно чинить сегодня. Завтра воскресенье – день веселья, и мы будет красить дом. Я надену комбинезон.

– Слышал, что я сказала?

– Ладно. – Эрни вмиг снял брюки и, держа их на вытянутой руке, кинулся в комнату матери. Постоял немного рядом, наблюдая, как она латает прореху. – Мам, я бы сам запросто мог это делать. Научи меня, а?

– Спасибо, сын мой. Но мама сама будет чинить одежду, пока у нее есть силы.

– Тебе сегодня нездоровится, да, мама?

– Мама всегда нездорова и утомлена, – мрачно ответила Хенни.

– Давай принесу тебе свою шаль? – Это была его детская шаль, которую он всегда брал с собой в постель, когда был болен или пребывал в плаксивом настроении.

– Не надо, сынок. – Она открыто взглянула на него, как на незнакомца, а потом притянула к себе и поцеловала в губы.

– Ты – мамино счастье. Иди помоги Луи. – Радостно гикая, Эрни вприпрыжку бросился из комнаты. Через полминуты Хенни услышала, как он дружелюбно болтает со своей единокровной сестрой.

– Но я жила бы куда более припеваючи, если б никогда в глаза их не видела, – проворчала Хенни, надевая очки и вглядываясь в переплетения нитей на темной шерстяной ткани.

2. Сэм приходит домой

Сэм возвращался домой затемно. На этом маленьком островке улиц между рекой и парками лампы фонарных столбов заслоняла листва, и потому казалось, что звезды на небе колышутся в неких световых расщелинах. Джорджтаунские дети, обитатели отдельных маленьких домиков, с криками носились по улицам, сталкиваясь друг с другом. Сэм насвистывал, глядя на бледнеющие в темноте лица и летящие коленки вокруг, на огни и звезды, омывавшие его сверху своим сиянием. Он мог бы вернуться домой сразу же после захода солнца, когда его шумное вертлявое потомство все еще высматривало отца, и он так и собирался сделать, ибо никогда не нарушал обещаний, которые давал детям. И вернулся бы, как обещал, если бы «взял ноги в руки». О своих ногах как средстве передвижения Сэм с любовью говорил, что они «всюду меня носят, ведут в самые дальние дали, в мир чудес, что лежит вокруг нас; ведут по дорогам, шоссейным и проселочным, доставляя в дома богатых и бедных, к порогу каждого, кто любит ближнего своего – и мужчин, и женщин, конечно, – к эшафотам, на которых распинают слуг дьявола и искореняют разоблаченное зло».

«На своих двоих» он мог бы добраться из Рослина до дома еще засветло, меньше чем за час, перейдя по мосту Ки-бридж, – сразу же, как только ученые-натуралисты покинули новый птичий заповедник на острове Аналостан. Но сегодня Сэма чествовали как героя сотрудники департамента, где он работал, а также натуралисты, потому что он получил долгожданное назначение в Антропологическую миссию на Тихом океане. Мало того что, помимо жалования, ему теперь полагались деньги на дорожные расходы, его назначение вообще можно было расценивать как смелый шаг вперед на пути к славе.

Взгляд Сэма упал на обветшалый домик, подобный той жалкой трущобе в Дандоке в предместьях Балтимора, где когда-то он ютился вместе с братом, и его зубы сами собой обнажились в широкой улыбке.

– Скоро я прославлюсь, – произнес Сэм. – Как же долго я к этому шел, брат! Восемь тысяч в год плюс командировочные – и даже Тохога-Хаус в Джорджтауне (округ Колумбия), чудесном предместье американской столицы. И дети бедняка Сэма Поллита, сына каменщика, бросившего школу в двенадцать лет, скоро будут учиться в университете, под сводами сверкающих колоннад величайшего американского города, в самом сердце демократических Афин, более великих, чем жалкие Афины античного мира. Я уравновешен, рассудителен. Старое сердце не трепещет, ибо рано еще почивать на лаврах. Нельзя суетиться, нельзя успокаиваться на достигнутом! Я чувствую себя свободным. – И тут Сэм задумался. А откуда, собственно, у него взялось это острое ощущение свободы? Ведь он и так всегда был свободным человеком, вольнодумцем, обо всем имел собственное мнение. – Трамба-дубамба! – подумал он вслух, сделав глубокий вдох. – Именно так чувствуют себя люди, которые пользуются данной им властью.

Сэм огляделся. Впереди прямо перед ним находилась Вольта-плейс, где жил Слюнтяй Смит, его приятель из министерства финансов. Он усмехнулся, услышав, как Слюнтяй играет гаммы, а дочь делает ему критические замечания. Идя мимо живой изгороди, за которой стоял дом Смита, Сэм произнес вслух:

– Вот бы познать вкус верховной власти!

Он вспомнил свою давно почившую мать. Она родилась еще в те старые добрые времена, когда матери мечтали о том, чтобы их сыновья заняли пост президента страны. Бедная женщина, добропорядочная женщина, разве могла она подумать, когда со слезами на глазах посылала меня трудиться на рыбный рынок, что там я встречу свою судьбу? Впереди, недалеко на холме, находилась его гавань, его судьба.

– И еще, – рассуждал сам с собой Сэм. – Уехать теперь – значит дать нам с Мадлен время подумать, выправить положение: любовь, заставляющая страдать другого, это не любовь. Однако какие желания одолевают человека! Их не записывают в ежедневнике, они – часть его тайной жизни. Порой тайная жизнь вздымается и захлестывает, как приливная волна. Но нельзя терять голову. У нас обоих слишком многое поставлено на карту. Забудь! Забудь! – восклицает он в такт своему шагу. Силится вспомнить что-то еще, что-то более отрадное. Отмечать назначение его повели домой к Грязному Джеку, где они здорово повеселились. Сэм был на высоте, в своей лучшей форме. И там он увидел юное создание – застенчивую, серьезную большеглазую девушку с коротко остриженными черными волосами, которая оказалась единственной дочерью Грязного Джека (Старины Робака); она создавала очаровательные картины с изображением цветов. Какое целомудренное, внимательное лицо! Оно вспыхивало от восхищения. Звали эту девочку-женщину Джиллиан. Сэм сразу же сочинил про нее стишок:

Джиллиан прекрасна,Словно маков цвет.И прелестней девочкиВ целом свете нет.

– Трамба-дубамба! – воскликнул теперь Сэм. Ругательства у него были странные, поскольку он не позволял себе сквернословить. – Тяжело быть гением: успех за успехом – поди совладай! А как смотрел на меня Грязный Джек! Откинул назад голову, да так и впился в меня своими шарами. Думал, запугает. А сам он всем вообще до лампочки. Хоть бы кто обратил на него внимание. Эх, бедняга Грязный Джек. – И Сэм тихо запел себе под нос: – Милая, милая Нелли Грей, тебя увезли, и о-хе-хей. Э-эх! – громко воскликнул он. – Как же меня распирает! Жаль, что дома все спят. Ну а кто ж в этот час не спит? Разве что сам дьявол во плоти. А мы, Поллиты, народ боевой, жизнерадостный. Однако посмотрим, как мои маленькие бандиты отреагируют, когда узнают, что им придется расстаться с папой на целых девять месяцев! Выть будут, рыдать, зубами скрежетать! – Сэм хлопнул в ладоши. Он шел к дому своей любимой дорогой – в горку по 34-й улице, мимо тихих домов, под сенью деревьев. Первый раз он шел здесь, исследуя округу, когда был еще молодым отцом и вдовцом. Тогда на руках у него сидела, болтая голыми пухлыми ножками, годовалая Луиза; рядом со скучающим видом ступала элегантная мисс Генриетта Кольер – его невеста, с которой ему предстояло через несколько месяцев сочетаться браком. Это было десять лет назад. С тех пор не счесть, сколько раз он ходил этой дорогой туда-сюда вместе с детьми – водил их в обсерваторию, в парк, к реке, в лес у канала Чесапик-Огайо или в парк Кэбин-Джон, рассказывая про птиц, цветы и всех прочих обитателей лесного массива.

И вот в поле его зрения вплыл Тохога-Хаус – дом, некогда принадлежавший старику Дэвиду Кольеру. Теперь это был его дом. Сэм называл Тохога-Хаус своим небесным островом. На скопление звезд, мерцавших в вышине над темным пространством на середине холма – двухакровым участком, на котором стоял Тохога, – медленно наползало облако.

Сэм поднимался в горку неспешно, не отдуваясь, а вдыхая жар ночных улиц, и все смотрел вверх на большой дом, который заслоняли деревья. Наконец он пересек Пи-стрит, и вот перед ним холм, на котором раскинулись его владения. С одной стороны длинный забор из оцинкованного железа тянулся к 35-й улице и к стоявшим в ряд убогим кирпичным домам, больше похожим на трущобы. Над забором нависали подрезанные ветки гигантских кленов и дубов. Справа находился старый пруд. Заметив слабое сияние, Сэм понял, что в длинной столовой горит свет. Он взбежал по боковой лесенке и крадучись пробрался по траве к заднему фасаду дома, правой рукой раздвигая знакомые растения, левой – касаясь невысокой колорадской голубой ели, которую он посадил для того, чтобы у детей было свое древо желаний. Теперь эта ель уже достигала в высоту пяти футов.

Будучи шести футов ростом, Сэм спокойно заглянул через заднее окно в длинную комнату, которая тянулась через весь дом. Еще одно окно выходило на Р-стрит. В центре зала стоял раскладывающийся дубовый стол, за которым, лицом к нему, сидела на украшенном резьбой отцовском стуле Луиза, старшая из его детей (ей скоро исполнится двенадцать), и единственный ребенок от его первой – почившей – жены, Рейчел. Луи горбилась над книгой, застыв в неподвижной позе, так что казалось, будто она одна во всем доме. За все то время, что он наблюдал за ней, она лишь переворачивала страницы, накручивая на палец золотистую прядь длинных волос, – эту привычку Луи переняла у отца. И вдруг, хоть Сэм ничего не услышал, девочка резко вскинула голову и замерла, вытаращив серые глаза. Затем встала неловко и украдкой глянула на окно у нее за спиной. Ухо Сэма не улавливало ничего, кроме потрескивания ветвей окутанных ночной мглой деревьев. Потом он заметил, что створка подъемного окна медленно опускается. Луиза стремительно шагнула к этому ожившему окну, словно движимому некой волшебной силой, проследила за тем, как створка вошла в подоконник. Тряхнув головой, девочка повернулась лицом к комнате, словно к собеседнику, и рассмеялась. Никакой магии – просто крепления разболтались. Луи открыла окно, потом тихо его закрыла и прислонилась лбом к стеклу, вглядываясь в плывущие по небу облака, высматривая что-то на улице. Он делала это не в первый раз, и Сэм, тихо насвистывая мелодию гимна «Понесем снопы», уже хотел было войти в дом, но тут в дверях комнаты появилось костлявое темное пугало в застиранном белом халате – его жена Генриетта.

– Ночь на дворе, а ты книжку читаешь, свет везде повключала, – услышал Сэм ее бесцветный голос через неплотно закрытое окно. – Все равно что полуночная сова! Отец вернулся?

– Нет, мама.

– Почему у тебя кровь на коленке? Опять болячки сдираешь?

Луи покраснела, опустила голову, глядя на коленку, исчерченную старыми шрамами и новыми ссадинами и ушибами. Растрепанные волосы упали ей на лицо.

– Отвечай, отвечай, хмурая дикарка!

– Ударилась.

– Опять лжешь.

Девочка выпрямилась, со строптивым видом завела за спину руки, угрюмо глядя на мачеху во все глаза. Хенни кинулась к ней, вытянув вперед руки, тонкими костлявыми пальцами обхватила ее шею, впиваясь в горло и приговаривая:

– У-у-у! У-у-у!

Луиза, корчась, смотрела в лицо мачехи, но не пыталась вырваться. Во взгляде ее сквозил вопрос, потребность понять, что нашло на Хенни, в которой она видела товарища по несчастью. Генриетта резко уронила руки и с выражением отвращения на лице обхватила себя за шею. Затем оттолкнула девочку обеими руками и бросилась вон из комнаты с криком:

– Я должна положить конец нашим страданиям!

Луиза вернулась к своему стулу и встала рядом, глядя на книгу. Потом села и, опустив подбородок в ладони, снова погрузилась в чтение.

Сэм повернулся спиной к дому и сквозь темноту и шелестящий сад устремил взгляд на юг, в сторону далеких огней Рослина. Ласковый легкий ветерок, кравшийся вверх по склону, словно ночной зверь, окутывал Сэма привычными запахами домашнего хозяйства, даря ощущение покоя. В самом доме бушевала гроза: день и ночь, неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом длилась нескончаемая война с передышками и перемириями. А здесь, в темноте, его окружали безмятежность и любовь.

– Мать Земля, – прошептал Сэм, – я люблю тебя, люблю все человечество – мужчин и женщин, люблю маленьких детей и все непорочное. Я – само воплощение любви. Как мог я выбрать женщину, которая так сильно меня ненавидит?!

Решительным шагом он направился к клеткам с животными.

– Процион! Процион! – позвал он енота. – К тебе пришел малыш Сэм!

Но енот не пожелал подойти к ограждению, и он снова стал подниматься по склону, размышляя: судьба усеяла мой путь терниями, камнями, даже наслала на меня Владычицу морскую, чтобы испытать, ибо я создан для великих дел.

Когда Сэм вошел в прихожую, свет на нижнем этаже уже нигде не горел. В темноту гостиной сочилась оранжевая мгла с лестничной площадки второго этажа. Значит, Луи была в своей комнате. Услышала его насвистывание и умчалась наверх со своей книжкой.

«Почему, почему? – сетовал Сэм про себя. – Могла бы дождаться меня, послушала бы о том, чем ее папа занимался целый день. Упрямая девчонка. Но ей тоже нелегко». Он тихо поднялся по лестнице и заглянул в комнату дочерей. Кровать Луи стояла у задней – южной – стены; маленькая Эвелин спала у передней стены. Луи соорудила колпак из оберточной бумаги вокруг лампы, и свет от нее не падал на лицо младшей дочери. Луи, в нижней юбке и одном носке (второй она уже сняла), повернулась к нему с виноватым видом.

– Ты что так поздно не спишь, а, Лулу?

– Читала.

– У тебя бывают видения, да, Лулу?

– Ты это про что? – насторожилась девочка.

– То есть видения тебя не посещают? – хмыкнул Сэм.

Луиза задумалась.

– Мой разум мне подсказывает, что сердитую малышку Лулу посещают видения и что она несчастна.

Девочка понурилась.

– Что ты видишь во мраке ночи, а, Лулу?

– Ничего!

– Совсем ничего? Ты правду говоришь своему бедняжке Сэму?

– Я никогда не лгу, – сердито отозвалась Луи.

– Ни пирзаков (призраков), ни духов, ни незримых рук, вообще ничего?

– Нет. – Но она сконфуженно заулыбалась.

– Ладно, Лулу. А теперь спать! Завтра рано вставать. – Сэм раздвинул в улыбке красные губы, сверкнув белыми зубами. Его синие глаза сияли.

– Папа, краску привезли. Ты завтра будешь красить? – взволнованно спросила девочка.

– А как же! Первым делом! Кстати, Лулу, пришла важная новость, потрясающая новость! Тсс! Все, ухожу!

– Когда? – Она шагнула к отцу. Он был очень счастлив.

– Вы на многие-многие месяцы останетесь без вашего бедняжки Сэма.

– А кто же будет о нас заботиться?

– Мама и тетя Бонни, как и теперь. И ты сама, Лулук! После каникул ты станешь ученицей старшей школы!

Девочка неохотно вложила книгу в твердые настойчивые руки отца. Это была «Ронсевальская легенда»[2]. Сэм немного полистал книгу и вернул ее дочери со словами:

– Да, из этой книги ты узнаешь, Лулук: там, где есть короли, всегда будут войны. И не заблуждайся, Лу: в тех дикарях и в помине нет рыцарского духа. Впрочем, ты у меня умница. Все поймешь правильно. Я знаю свою девочку.

С этими словами Сэм покинул комнату дочери и спустился в столовую, поздравляя себя:

– Даже не упомянула про тот мелкий инцидент! Молодец! И ничего ужасного в этом нет! Меньше говоришь – меньше согрешишь!

Он сел перед накрытым подносом, который Хенни, как обычно, оставила для него, и принялся жевать тонко нарезанные бутерброды, запивая их молоком. Занял он тот самый стул, который недавно освободила Луиза.

– В принципе, – продолжал рассуждать сам с собой Сэм, – подобный рано полученный негативный опыт в известной мере даже полезен для моей дочери. Он способствует формированию характера и позже будет ей бесценным подспорьем в постижении человеческой природы и побуждений, что двигают людьми. Может быть, она, подобно мне, далеко продвинется на пути осмысления человеческой натуры. Научится контролировать себя и критически оценивать чужие поступки. Жаль, что она нехороша собой, – торопливо закончил Сэм. Забыв про Луи, он переключился на Мадлен.

Мадлен – Мадлен Вайнс – занимала должность его секретаря. Ему не составило труда ее завоевать – проявил капельку настойчивости, дружелюбно улыбнулся в нужный момент. А ведь Мадлен слыла Еленой Прекрасной Министерства торговли, которое того и гляди начнут осаждать «армии» Госдепартамента, финансового, военного и военно-морского министерств, как еженедельно пророчили ее поклонники. Сэм и Мадлен – видный мужчина, очаровательная женщина – являли собой красивую пару, однако не один месяц прошел, прежде чем он внезапно заметил, что она излучает свет. В тот день – как-то во вторник утром в конце зимы – она сказала ему простые слова: «Мистер Поллит, мне ужасно нравится вас слушать!»

– И все, я был покорен, – восторженно произнес теперь Сэм. – Да, покорен. Однако какой же ты все-таки болван, Сэмюэль Поллит!

Неожиданно от приятных воспоминаний его отвлекло постукивание в окно. Это тарабанил дождь, а час был очень поздний.

Сэм дождался, когда ливень утихнет, и только потом пошел спать, но дождь снова зарядил. Просыпаясь ночью, Сэм видел в окне клубящиеся облака и вспышки на небе, налипший на стекло лист дерева и мигающий свет уличного фонаря. Пахло мокрой хвоей. Какой-то пернатый хищник беспокоил птенцов. Сэм, выглянув в окно, крикнул: «Кыш! Кыш!», водворяя тишину в древесном мире. Ближе к утру он позакрывал окна в своем кабинете, на чердаке, в спальне дочерей и в комнате близнецов, находившейся рядом с его комнатой. Кое-кто из детей проснулся и, пребывая в полудреме, услышал, как отец сказал:

– Завтра день будет ясный, дети! Я велел дождю прекратиться к восходу солнца! А завтра у нас воскресенье – день веселья.

Луи, уже несколько часов пребывавшую в безмолвном мире, разбудил цокот копыт: по улицам снова разъезжал ночной всадник. На протяжении многих лет слышала она по ночам, как он часами скачет галопом туда-сюда – порой где-то вдалеке, но обычно вокруг их дома. И она подолгу, силясь не засыпать, прислушивалась к его «цок-цок-цок!», «цок-цок-цок!», «цок-цок-цок!».

Часто, прежде чем лечь спать, она, как и сегодня, выглядывала в окно, высматривая всадника, но не видела его. Он выезжал на прогулку на своей тонконогой гнедой кобыле, как ей представлялось, лишь после того, как все засыпали. Цок-цок-цок! Цок-цок-цок! Однажды она спросила: «Кто этот всадник?», а ее подняли на смех: «Тебе приснилось!» Но это был не сон, ибо она слышала цоканье копыт его лошади – порой далекое, порой близкое – только в состоянии бодрствования. И нынешней летней душной ночью всадник опять галопировал по улицам. Ей казалось, она даже увидела, как он проехал под уличным фонарем и сенью листвы, отбрасывавшей на него пятнистые тени. Она встала и высунулась из южного окна, так что коса свесилась над подоконником. Но цокот стих – должно быть, всадник завернул за угол. И стоило ей лечь в постель, он опять появился где-то рядом. Луи нравилось лежать в ночи с открытыми глазами и слушать, как гарцует на лошади этот дружелюбный наездник. Возможно, думала она, это мчится в ночи Пол Ривер, пока все остальные дрыхнут без задних ног, Пол Ревир[3]. Только Луи и всадник на гнедой кобыле полуночничали.

3. Воскресенье – день веселья

В воскресное утро выспавшееся солнце бодро выскочило из салатовых вод Атлантики, и его красный диск вприпрыжку покатил к ним по небесному желобу над Чесапикским заливом. Перед тем как рассвело, на старом вязе, стоявшем на противоположной стороне улицы, затянул свою песню дрозд, нерешительно, пугливо, вопрошающе издавая ангельски щемящее квирт-квирт. Сэм отозвался на его пение свистом, а потом птенцы затрепыхали крыльями, какая-то тварь упала на землю, ранние птахи засуетились и вскоре общими усилиями, голося на все лады вместе с Сэмом, они прогнали ночную тьму: небо просветлело и на нем взошла утренняя звезда. Сэм всегда с нетерпением ждал утра. Его манил дневной мир, потому как лихорадочное возбуждение, что донимает человека в темноте, бьющиеся в агонии чудища, которых он шестым чувством осязает в три часа ночи, улетучиваются на заре. С первым лучом солнца он вступал на глиняных ногах в зыбкий мир, и страшные другие вселенные его кошмаров чудесным образом рассеивались. Летом, свежим утром, подобным этому (а на холме было свежо), когда земля покрывается обильной испариной, Сэм зачастую вставал до рассвета. В одних только плавках, он босиком шлепал вниз, выходил на газон, готовый приняться за работу, будил животных или стоял под деревьями и пересвистывался с птицами. Но не сегодня. Из-за того, что он почти всю ночь не спал.