Детство с запахом арбуза

На радостях он сделал движение, чтобы подняться с земли. В этот момент летящая с бешеной силой конструкция железной качели ударила по затылку. На смену тишине пришёл звон в ушах и чей-то отдалённый крик, то ли одного из братьев, то ли его мамы. Последнее воспоминание: как они убегают. Тяжёлое, болезненное состояние головы, которая по ощущениям раскалывается на две части. Она уводит их. Их мама просто уводит их. Тупая сука. Он знал, что это означает, но ещё ни разу не пользовался словосочетанием по назначению. Крик сменился тишиной и ощущением тяжёлого сна, когда выключиться - единственное правильное решение.

Открыв глаза, он оказался дома на кровати под неодобрительным взглядом мамы. Он знал этот взгляд, он означал только одно: сегодня появится ещё один след от бляшки. «Господи, лучше бы я умер», пронеслось у него в голове.

***

Кафе с азиатской тематикой не были диковинкой в нашем городе. Другое дело название нашего любимого кафе с «коробочками» еды, «Фиеста». Как будто назвали магазин в начале нулевых, ну или что-то такое. Шуток можно на целый стендап напридумывать.

Перед встречей я долго переживала и не находила себе места. Проигрывала наш диалог с Гелей раз за разом, и каждый раз меняла информацию, которую ей расскажу. Причём звучать всё должно правдоподобно. Блин. Да сто процентов про Ваню она уже знает. Ну или догадывается, она ж не дура. Ладно, сгорая от стыда, про Ваню расскажу. Она ж и сама хотела, чтоб мы переспали. А дальше? Про то, что я вспоминала? Про Мишу?

Миша, Миша. Пиздец какой-то. Эта мысль из всего потока вырвалась у меня вслух. Сама того не ожидая, я прервала поток собственных мыслей. Надо лечь, поскролить ленту. Всегда помогает.

Махровое покрывало с радостью приняло меня на своём нежном, практически зефирном ворсе. Видео. Ещё одно. Ни одно из них не ложится в голову. Что я так смотрела? Наверняка Миша есть в соцсетях. Точно. И зачем ты будешь его искать? Ну просто посмотрю. Как жизнь у него сложилась. Может, я не единственная. Может, он в тюрьме давно сидит, или не зарегистрирован в соцсетях вовсе.

Вводя букву за буквой, мой пульс последовательно повышался. Миш... нет, Михаил. В памяти возникали различные фамилии, но ни одной правильной. Слово вертелось на языке, но никак не приходило в голову, как будто кто-то перекрыл канал доступа к этой информации. Лучше бы что-нибудь другое забыла, или вообще всё. Не став дальше пытаться, я поспешила в кафе. Будем выкручиваться на ходу.

Диалог с самого начала выходил что ни на есть неловкий. В попытках выудить у Гели информацию она выуживала её с меня. У меня было больше информации, но у Гели она тоже была, причём настолько точечная, что любая произнесённая мной лживая глупость могла стать обвалом всей придуманной истории, а также разрывом доверия и всего тёплого, что уже было между нами.

С мыслью «будь что будет», я выложила ей всё: и про Ваню, и про машину, про время, проведённое вдвоём, и про воспоминания. Поначалу она слушала с невообразимым трепетом и воодушевлением, но её энтузиазм быстро закончился, потому что история про Мишу, ванну и четырёхлетнюю Алису оказалась сильно мрачнее, даже чем она выглядела у меня в голове.

— Алиса, это сейчас шутка какая-то? Извини, - быстро выдохнув, она приложила губы к стакану и осушила его практически одним глотком. — А как ты этого не помнила? В смысле, отлично, конечно, что ты этого не помнила, а что теперь-то?

— Я прочитала, что подобные, эмоционально яркие события могут разблокировать воспоминания, пережитые в детстве. Сначала я подумала, что мне это приснилось, даже картинка странная: я вижу себя маленькую от третьего лица, ты представляешь? Оказывается, это называется психологическим расщеплением, когда жертва не ассоциирует себя с тем человеком, который подвергся насилию, поэтому видит воспоминания от третьего лица. К твоему вопросу, что делать... Да я не знаю, что делать. Есть у меня одна мысль, вернее, была, но неосуществима, видимо, моя память бережёт остатки моих нервных клеток.

— В голове не укладывается. А с Ваней что теперь? Я понимаю, банальный вопрос. Но про ваш секс я знала, сегодня утром мы виделись, и он рассказал мне, что когда проснулся, тебя уже не было. Он пытался дозвониться, но ты не брала трубку, а потом и вовсе выключила телефон. Алиса, он настроен серьёзно, он хочет отношений, очень переживает. Сегодня шутил, что его бросила девушка после секса, — она посмеялась, но ухмылка сползла с её лица так же быстро, как и появилась. — Прости. Я понимаю, что ситуация вообще не та. Может, ему передать что-нибудь?

— Я не знаю. Хочу разобраться в себе. Пока никаких отношений. Сама не верю, что говорю это, но пока это будет самым правильным решением. Скажи ему, что у меня какое-нибудь горе случилось, впрочем, отчасти так оно и есть, и пусть не ищет меня. И пожалуйста, никому не рассказывай о нашем разговоре. Знаю, ты не стала бы, но всё равно.

Ангелина склонила голову в жесте согласия и произнесла:

— Я придумаю, что ему рассказать, пока ты в себе не разберёшься. Хотя как тут разбираться вообще? Может, в полицию?

— Может. А может, и нет. Читала, что срок давности по таким делам десять лет. Срок вышел уже как пять лет. Единственное, сегодня пыталась найти его в соцсетях, да и то фамилию не помню, представляешь? Изнасилование помню, а фамилию нет.

Тихий, почти гиенский смех перетекал в громкий гогот, из которого вылился в ужасающие рыдания, истерику. Мне не хватало воздуха. Чувство несправедливости, грусти, мерзости и гнева на этот мир поднялось из недр внутри меня. Я готова была разнести здесь всё, кричать что есть сил, провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать это никогда.

Остатки вечера Ангелина поила меня кофе с зефиром и уговаривала никому не писать, не смотреть страницу и даже не пытаться искать, аргументируя это тем, что это не кончится хорошо. Нужно идти в полицию и просто следить за развитием событий.

— А вдруг у него дочка есть? И он делает с ней то же самое?

— Алиса, может, и так. Но давай так. Во-первых, это опасно для тебя, для твоего психического здоровья. Слишком много событий за последние сутки, не находишь? Во-вторых, если всё так, как ты помнишь, а я в этом не сомневаюсь, то сама, в одиночку ты ничего не изменишь. Что ты ему напишешь? Что он монстр и больной ублюдок? Я думаю, он сам это знает, но скорее всего не признаёт, — Геля взяла меня за руки и, глядя в мои мокрые и опухшие от слёз глаза, сказала: — Возможно, ты сейчас думаешь, что если всё ему выскажешь, тебе станет легче, но поверь, это всего лишь ловушка. Возможно, он займёт оборонительную позицию и не будет слушать, либо сделает вид, что ничего не было, либо обернёт это так, будто бы ты сама виновата.

— Мне было четыре!

— Милая, я знаю. Но сообщение ему ничего не исправит. Ты снова окажешься в темноте в недоумении, что делать дальше, только теперь ещё и с чувством того, что при попытке достучаться тебе дали хлыстом по рукам. Если тебе нужно, чтобы эти слова прозвучали, скажи их мне. Я всегда рядом.

Последующие аргументы сменялись монологами, чередующими поддержку и словосочетание «не надо». К концу вечера мы сменили тему на более весёлую и начали обсуждать и сплетничать о девочках, которые нам не нравятся, в том числе о тех, что вчера были на дне рождения, включая Катю и её шлюший вырез на платье, и то, какая она, не забыв упомянуть все слухи о её личной жизни, которые были нам известны. Если честно, я даже отвлеклась, на душе стало легче. Закончили болтать мы уже за полночь. Кафе закрывалось, поэтому сотрудники попросили нас закругляться. Недолго думая, Геля вызвала такси на два адреса.

— Приедет Тихон на Toyota Vitz, номер 73. Имя-то какое прикольное, как у деда из мультика.

Яркий свет. Но не снаружи. Внутри. Тихонов. Михаил Тихонов.

Приехав домой, я тихонечко пробралась в свою комнату и поставила телефон на зарядку. Сбросила с себя одежду и легла в прохладную постель.

Профили алгоритмической системы сменяли одного человека за другим.

Не найдено.

Фильтр по городу.

Не найдено.

Возраст. Не найдено.

Оставался только один вариант, который с самого начала на задворках сознания вертелся у меня в голове: Тихонов, фамилия матери. Может, сменил на отцовскую? Скрипунов Михаил.

Вот он. Сердце забилось чаще. На аватарке виднелся молодой мужчина средних лет, рядом темноволосая кудрявая женщина с широкой улыбкой, на руках у них сидела девочка лет шести, поднимающая руки вверх. Больше рассмотреть не удавалось. Профиль был закрыт. Ещё бы. Моральные уроды на свою страничку кого попало не впускают. Кинуть дружбу? Или, может, Ангелина права? Впрочем, если удастся вывести его на признание в переписке, заверив нотариусом, это практически чистосердечное признание. Что ж, придётся вести свою игру. Что написать? «Привет, помнишь меня?» Конечно помнит, гнида. Хотя, может, у него целый детский сад таких был. Хотя если смотреть документалки про маньяков, они там все жертв спустя десятилетия помнят. У таких совести на совести места не хватает, зато память хорошая. Может, с банального? «Привет, как дела?» Ага. Насрать мне, как у него дела. Ладно. Пусть так.Пальцы мгновенно леги на экран и стали набирать:

Алиса: «Миша, привет. Прими заявку, нужно поговорить.»

Ещё несколько минут я смотрела на это сообщение, не в силах найти в себе мужество отправить его взаправду.

Судорожно нажав на кнопку отправки, я быстро вышла из приложения. Сердце стучало, в висках пульсировала кровь. Будь что будет.

Сон быстро пришёл ко мне. Когда ты молод, у тебя нет с этим проблем. Когда ты молод, у тебя вообще мало с чем есть проблемы.

Телефон лежал на изголовье кровати.

Вибрация. Мягкая тряска слегка задела голову.

Уведомление. Принята заявка в друзья.

Вибрация.

Уведомление. 1 новое сообщение.

Часть Вторая. Невидимые шрамы

Глава 2

Учебная жизнь шла своим чередом. Новые предметы, непонятные домашки, рефераты ради баллов и прочие «прелести» жизни первокурсника. Впрочем, жаловаться было особо не на что. Работай на зачётку первые два года, и она будет работать на тебя остальные два. Так это и работало.

Стабильным оставалось только одно: наша посещаемость. Интересно, но я часто слышала, что, как только студенты адаптируются, они начинают пропускать пары. У нас всё наоборот: чем дальше в учёбу, тем больше заинтересованности. Странно, конечно. Может, потому что мы юристы? Нет, наверное, просто ещё не адаптировались.

Несмотря на большое количество общих предметов, таких как русский и математика, которые мы должны были изучать в рамках компенсации программы 10–11 классов, ограниченность во времени давала о себе знать. Поэтому приоритет всё-таки больше отдавался профильным дисциплинам. Возможно, тут постаралась и Анна Владимировна. Кстати, о ней.

С каждой нашей встречей (под «нашей» я имею в виду всю нашу группу) она всё больше привыкала к нам и смягчалась, а мы к ней. Былое напряжение практически испарилось. Оказалось, эта чудо‑женщина даже неплохо владеет отборным матом и мастерски сочетает его с народными пословицами. Вот это талант, правда? Но об этом знали не все. Да и я узнала случайно.

На очередной перемене я не пошла обедать, а зашла за справкой об обучении. Педагоги собирались в кабинете, и я подошла к деревянной двери. Даже не успела постучать, как услышала обсуждение какого‑то преподавателя, скорее всего, коллеги.

— …Да ты представляешь, я пришла, поздоровалась, а она мне: «Привет». И лицо такое… вот горем убитая хером приложенная, не иначе. Ну если не нравится тебе тут так, что ж ты с кислой миной сюда ходишь всем под дверь срать? тебя ж никто не держит, ножки в сапожки и нахуй по дорожке....»

Дальше я подслушивать не стала - решила подойти позже. Признаюсь, мне не то чтобы понравились эти выражения. Правильнее будет сказать, что я испытала восторг.

Красивая, ухоженная женщина, с алой помадой, в строгом костюме цвета бургунди и белых лоферах, по визуальным ощущениям была почти как вишнёвая пироженка: лакомая, аккуратная, безупречная. И вот эта безупречность вдруг взрывалась грубыми, хлесткими словами, которые она произносила с такой спокойной уверенностью, будто это и есть самая правильная форма вежливости. В её интонации не было злобы, скорее усталая ирония человека, который слишком много раз наступал на одни и те же грабли и теперь не собирался никого уговаривать. Это сочетание несочетаемого и было столь очаровывающим.

Следующий день после наших посиделок начался с того, что я опаздывала. Разряженный телефон, в который не до конца вставили зарядку, не прозвенел. Будила меня мама перед уходом на работу. На пару я, соответственно, опоздала. На улице шёл дождь, а значит, это была хорошая погода для отмазки: «Я в пробках». Не на всех преподавателей это работало: «Ты же могла встать раньше». Могла. А зачем?

В аудиторию я практически влетела. Вся взмокшая - и от пота, и от дождя: по утренней глупости забыла зонт, а возвращаться уже было поздно. Капли стекали по волосам, футболка прилипла к спине, а кроссовки хлюпали при каждом шаге.

Тупые взгляды одногруппников разом метнулись в одну сторону — на меня. Все, будто по команде, обернулись на распахнутую дверь, как собаки на резкий звук.

— Здравствуйте, извините за опоздание.

— Здравствуй, Алиса, проходи, садись, - почти буднично, не делая на мне акцента, произнесла Анна Владимировна.

Я метнулась к своему месту, коротко поздоровалась с Гелей, безмолвным кивком поприветствовала остальных. На передних партах стояла странная, напряжённая тишина. Такое полное отсутствие движения, какой‑то застывшей суеты, заставляло тревожиться.

На столе, практически не подавая признаков жизни, спала Таня. Причём так нагло, что от этого становилось не по себе. Голова её лежала на парте, руки были подложены под неё, но в какой‑то момент голова соскользнула и глухо стукнулась о столешницу - а в её лице не дрогнул ни один мускул. Изо рта потянулась тонкая дорожка слюны.

Она выглядела измождённой до предела. На голове - небрежная гулька, кое‑как схваченная резинкой, пряди выбились и повисли. Чёрная водолазка плотно облегала тело, подчёркивая худобу, словно саван. Мешковатые штаны держались только на поясе, будто вот‑вот сползут. Лицо осунулось, скулы заострились, и этот контраст делал её похожей не на живого человека, а на бледную тень. Смотреть на неё было физически больно.

Я резко пихнула Егора локтем, не сдерживая ни движений, ни эмоций.

— Что с ней? - мой взгляд метнулся к Тане, в груди всё сжалось от тревоги.

— Ничего. Устала, - буркнул парень и резко отвернулся, явно не желая продолжать разговор.

Злость на это безразличие вспыхнула мгновенно, как искра в сухом хворосте, и выплеснулась наружу.

— Ты прикалываешься? Она еле дышит! Анна Владимировна! - я подняла руку и привстала, перегнувшись через парту. Дотянулась до Тани, попыталась её потрясти, вернуть хоть к какому‑то отклику.

Егор тут же отдёрнул мою руку, почти отшвырнул.

— Тане плохо.

Анна Владимировна подошла, наклонилась, коснулась ладонью лба девушки.

— У неё жар. Причём сильный. Сейчас вызову скорую.

Как быстро приезжает скорая? Риторический вопрос. По моим наблюдениям, она приезжает, когда смерть уже стоит рядом и будто машет рукой - зовёт к себе, как покойные родственники во сне затягивают в своё логово. Метафорично? Может быть. Но проблема с приездом скорых и правда была повсеместной. Их можно было ждать по два‑три часа, а порой скорая не приезжала вовсе.

В случае с Таней скорая приехала достаточно быстро. Сошлись три «звезды» судебного разбирательства - так их называет наша куратор, и с ними никто не хочет связываться: неотложность, срочность, возможная смерть. И ещё один фактор - малолетний возраст: он всегда становится центром скандала.

Третье было особенно важным. Если что‑то происходит с тем, кому нет восемнадцати, - даже если до совершеннолетия осталась пара недель, - все сразу спрашивают: куда смотрели мамы, папы, педагоги, одногруппники? А теперь вспомните себя: как часто вы замечали, что с человеком, а особенно с подростком что‑то не так, хотя он каждый день маячит у вас прямо перед глазами? Практически никогда. А если и попадаются какие‑то странности - ну, это же подростки. Они в принципе все немного странные: крашеные волосы, необычная одежда, свой, ни на что не похожий сленг, тонкая душевная организация. К такому и захочешь подойти - не подойдёшь. Вдруг он подумает, что с ним что‑то не так, а потом ещё и руки на себя наложит. А стать виновником смерти несовершеннолетнего вряд ли кто‑то захочет по доброй воле.

Из первой помощи для Тани у нас была только парта, на которую её аккуратно уложили. Ещё мелькнула мысль перенести её в медпункт, но тут же всплыло главное правило из всех памяток по первой помощи: «Не перемещайте пострадавшего, если нет прямой угрозы жизни». Да и сам медпункт сегодня оказался закрыт: по всем законам подработки на полставки у медсестры был выходной - случайный вторник. А даже если бы она и работала, её рабочий день длился ровно три часа: с 11:00 до 14:00, ни минутой больше.

Тане на лоб положили мокрую холодную тряпку. Но она моментально становилась горячей и сухой: вода буквально испарялась под воздействием температуры. Поэтому мы только и могли, что менять одну намоченную тряпку на другую и ждать. Хорошо, что ждать пришлось недолго. Анна Владимировна умела вызывать скорую правильно - без суеты, чётко, так, что диспетчер сразу понимал: ситуация серьёзная.

Для осмотра сотрудниками скорой помощи всех вывели из аудитории. Тревожный шум, похожий на гул зудящего пчелиного роя, перекочевал в коридор - там группа сбилась в плотную, молчаливую толпу, ловя каждое слово, каждый звук из‑за двери, будто от этого зависела чья‑то жизнь. В аудитории из посторонних осталась только Анна Владимировна.

— Температура? - сотрудник снял мокрую тряпку со лба Тани и отложил в сторону.

— Да, судя по всему, у неё жар. Как пришла на пары, я не видела: она практически всегда сидит на дальних партах, поэтому я не обратила внимания. Девочка тихая, на занятиях почти всегда молчит. Болезненное состояние заметили одногруппники.

— А какие‑то симптомы ещё есть? Может, кашляла, насморк был? Может, она так уже не первый день ходит? Ей ещё восемнадцати нет… Родители? Уже позвонили?

Анна Владимировна начала злиться. Она отчаянно пыталась сдержать раздражение, понимая, что счёт может идти на минуты, а этот допрос тянет время. Перед глазами - обмякшее тело на парте, застывшее в неестественной, пугающе безвольной позе: рука неловко подвернута, голова чуть свесилась, будто шея больше не держала.

— Конечно, я поставила законных представителей в известность. Вы можете скорее ей помочь? Ещё сорок минут назад она была в ужасном состоянии, неизвестно, что с ней сейчас. Можете приступить к своим непосредственным обязанностям? Осмотрите ребёнка.

Нелестная, почти приказная речь Анны Владимировны на секунду сбила медиков с привычного ритма. Мужчины переглянулись, но скорости не прибавили.

— Женщина, мы свою работу знаем. Сейчас осмотрим, температуру собьём и заберём её в больницу. Может, у неё банальный отит. Или ветрянка какая.

Хладнокровно, но достаточно осторожно они начали осмотр: проверили реакцию зрачков на свет, осмотрели лицо - сыпи не было.

— Тут гематома, - медик чуть оттянул воротник, и Анна Владимировна, расстегнув молнию на толстовке Тани, вдруг резко прикрыла рот ладонью, будто пыталась удержать крик.

То, что открылось под тканью, выглядело так, будто кто‑то разлил по коже густую, вязкую краску и позволил ей стекать вниз. От шеи по ключице и дальше, частично переходя на спину, расплывались пятна разных оттенков: в центре - почти чёрные, как выгоревшие угли, по краям - тёмно‑фиолетовые, а ближе к границе с нормальной кожей - грязно‑лиловые, будто смешанные с серой пылью. Некоторые гематомы были чуть выпуклыми, плотными на ощупь, словно под кожей скопилась густая жидкость; другие, наоборот, лежали плоско, но выглядели пугающе «тяжёлыми», будто кожа под ними истончилась и вот‑вот прорвётся.

Медик провёл пальцами по краю одной из гематом: кожа была горячей, натянутой, как перетянутая струна. Он едва касался, но даже этого хватало, чтобы почувствовать, как под поверхностью прячется плотная, болезненная масса. Ещё одна гематома, пониже, уже начала менять цвет: по краям проступал зеленоватый оттенок - признак того, что травма не сегодняшняя, что эти следы появились не за один день.

— И не одна, - тихо добавил второй медик, скользя взглядом по телу девушки. - Ставим жаропонижающее и забираем к нам. Как вас зовут?

— Анна Владимировна.

— Анна Владимировна, вызывайте ещё и полицию.

В коридор Таню вынесли уже на носилках, скрыв от нас всю возможную информацию и причины её состояния. Может, это и к лучшему: меньше будет сплетен, пересудов, догадок, которые всегда липнут к чужой беде.

Как только все вышли в коридор, Егор довольно поспешно ушёл. Он не смотрел по сторонам, будто боялся встретиться взглядом хоть с кем‑то. Сначала просто ускорил шаг, потом почти побежал, а оказавшись в тихом углу коридора, замер, а потом начал ходить из стороны в сторону, как зверь в тесной клетке. Лицо его было серым, глаза — пустыми, будто он смотрел сквозь стены. Он сжимал и разжимал кулаки, будто пытался удержать внутри то, что рвалось наружу: злость, страх, вину — всё сразу. И в какой‑то момент, будто приняв решение, он резко развернулся и поспешно удалился, оставив за собой только тишину и странное, тяжёлое чувство, что он знает больше, чем все остальные.

***

В трубке раздавался отчаянный, грубый крик - такой, будто голос рвался из самой груди, не сдерживаемый ни стыдом, ни приличиями. Отец Егора никогда не гладил его по голове , но в этот раз был особый случай отметить никчёмность сына: сначала он кричал , потом сильно кричал, потом перешёл на мат, швыряя ругательства. Потом уже не кричал, а просто обзывался - колко, привычно, будто эти слова были у него наготове для любого провала сына. А следом, сквозь поток оскорблений, начал выдавать распоряжения, агрессивно клацая на ноутбуке с механической клавиатурой: каждый щелчок звучал как удар.

Спустя час он перезвонил.

— Надо извиняться. Полиция уже была в больнице.

— Она написала заявление? - Егор спросил писклявым, неестественно высоким голосом, будто нарочно делал себя глупее, чтобы хоть так спрятаться от отцовского гнева.

Отец на секунду замолчал - и эта тишина была страшнее любого крика. А потом взорвался:

— Ты, блять, идиот, что ли? Я позвонил по своим людям. Там большие гематомы. Ты просто кусок идиота, понятно, что не по голове бил, но зачем так сильно? За что ты её хоть отмудохал? Повод‑то был? Ну и дерьма ты мне подсунул. В какого ты такой дегенерат? В конченую мать свою, наверное, - у той тоже мозгов только косячить хватало.

Он сделал паузу, давая словам лечь тяжёлым грузом, и продолжил уже чуть спокойнее - но от этого только страшнее:

— Я тебе пришлю денег, договорюсь с врачами. Бери какой‑нибудь большой веник, от которого она растечётся в лужу, и придумывай речь. Если надо - предложение делай, что хочешь, хоть с бубном выплясывай. Завтра позвоню. И не дай бог мне позвонят с грустными новостями раньше, чем ты с хорошими.

Короткие гудки. Через две минуты пришло зачисление денежных средств. К переводу было прикреплено сообщение: «Букет и на всякий случай на кольцо».

Егор стоял, сжимая телефон так, что побелели костяшки. В груди всё дрожало, будто внутри метался испуганный зверь, которому некуда деться. Он не чувствовал пальцев, не чувствовал ног - только этот липкий, холодный страх, который расползался по телу.

Внутри магазина под незамысловатым названием «Флора» пахло стойко и сладко - лилиями. Только был привоз, и запах стоял густой, почти дурманящий, будто пытался заглушить всё остальное. Розы и хризантемы мёртво лежали в коробках, ожидая пересчёта: их ровные лепестки казались неживыми, как будто их уже заранее приговорили к увяданию. Главная девушка в цветочном подняла глаза.

— Что вам, молодой человек?

— Розы, - голос Егора прозвучал хрипло, будто он давно не говорил.

— Сколько?

— Все, что есть.

***

Не всегда здравый смысл - то, чем может похвастаться человек. Самые умные люди порой идут на абсолютно опрометчивые, нелогичные и даже абсурдные поступки. Они совершают действия, за которые с полным сердечным отречением осуждали бы других.