Детство с запахом арбуза

Ванная. Мне четыре… или пять? Не понимаю. Миша. Его звали Миша. Образ кареглазого темноволосого юноши возник у меня перед глазами. Не чёткий, а скорее ощущаемый, как запах, как тень на стене, которую видишь боковым зрением, но не можешь поймать, когда поворачиваешь голову. Сидя на кровати, сжавшись в комок под тонкой простынкой, я то и дело возвращалась к тому, что произошло в далёком детстве, и не могла поверить, что это было правдой. Что это действительно было. Что это было со мной.

***

Декабрь. 2004 год.

— Сыночка, мы поехали. Алисе дашь таблетки и уложишь спать, она что-то совсем разболелась. Приедем где-то через два-три часа, нужно на базу заехать для участка материалы посмотреть, ну и по мелочи, продукты, всё такое. Давай, мой родной, мой хороший, мама любит тебя, - темноволосая женщина с большими глазами и лисьими чертами лица отправила воздушный поцелуй и вышла из квартиры.

Мише было шестнадцать лет, и внешне он абсолютно никак не отличался от остальных подростков того времени. Комплекцией он походил на своего отца - худощавое телосложение, умноженное на неимоверно высокий рост: по сравнению с остальными взрослыми он был на голову, а то и полторы выше, а в дверные проёмы проходил, то и дело наклоняясь, словно извиняясь перед каждым косяком за то, что вырос таким. Носил футболку Linkin Park — они как раз тогда были, если не на пике популярности, то уж точно вызывали трепет у молодёжи. Часто поверх - чёрную толстовку или косуху, зависело от того, хотел он выпендриться или нет, и тёмные джинсы, кеды Converse. Образ бунтаря дополнялся MP3-плеером, наушниками, вечно торчащими из ушей, и тяжёлым взглядом из-подлобья: «Мама, я сам». Чаще всего Миша занимался тем, что либо слушал музыку, либо ругался с мамой и уходил из дома. Ему казалось, что единственным, кто его понимает, был изредка приходивший с морей пьяный отец, но и это было лишь подростковой иллюзией.

Миша готовился к поступлению за границу и искренне был рад, когда его оставляли одного дома. Никто не спрашивал, почему у тебя такое лицо. Никто не лез с расспросами. Он включил телевизор. На экране - зелёный великан на экране рычал на сказочных существ. Оставив детскую комнату, он поспешно направился набирать в пластиковый шприц жаропонижающее. На кухне пахло остывшим завтраком и чем-то лекарственным, аптечным. Шприц был маленький, прозрачный, с делениями. Миша набрал жидкость аккуратно, как делал это уже не первый раз.

Бронхит, нередко переходящий в пневмонию, часто мучил маленькую Алису в детстве, из-за чего пребывание в детском саду становилось невозможным. А значит, глава семейства - мать Ирина. Она сидела дома и ухаживала за слабеньким ребёнком, которого несколько лет назад имела смелость забрать у подруги-алкоголички. Дочь её подруги неизвестно где гуляла, ребёнок был лишь обузой, и в благих или не очень намерениях Ирина забрала, причём буквально выкупив девочку за ящик водки.

— Как бессонница в час ночной… - бурчание в стиле популярной рок-группы вырывалось из уст Миши. Приподнятое настроение было отголоском истерики, которую он устроил и пережил перед тем, как излюбленная мамулечка посылала ему воздушные поцелуи. Понимая, что сейчас он не может встать и уйти, приходилось подыгрывать, исполнять роль любимого сына, хоть и ненависть в нём кипела очень сильная.

Он ненавидел её. Безграничная, практически больная любовь матери резко сменялась на праведный гнев. В Мише она видела своего мужа, Мишиного отца. Она ненавидела себя за то, что выбрала его, ненавидела за то, что родила от него детей, ненавидела его как человека - каждая деталь в нём раздражала её и выводила из себя. Мишенью же становился любимый сын. В моменты отчаяния в Мишу летело всё до чего дотягивалась рука: стулья, микроволновка, посуда; когда он был меньше, в ход ещё шёл ремень с тяжёлой и крупной бляшкой. Следы «маминой любви» оставались на его коже и оставляли рубцы на сердце. С каждым ударом в нём что-то ломалось, и к началу подросткового возраста всё человеческое в нём выбили навсегда.

－Держи, только крепко. Горячее. - проговаривал он так чётко, насколько это требовалось для понимания ребёнку четырёх лет. - Сейчас укутаешься. пропотеешь и пойдём мыться.

－И ты тоже?

－И я тоже.

***

Под простынёй был мой вчерашний наряд. «Отпраздновала, называется». Низ живота болезненно тянул. Причины могли быть разные: то ли секс с малознакомым парнем, то ли просто желание сходить в туалет. Откинув простыню, я быстро направилась прочь из комнаты в поисках уборной. Босые ноги шлёпали по холодному полу, и с каждым шагом голова напоминала о себе тупой, ноющей болью.

Прямо за дверью была просторная гостиная, светлая, с большим окном, за которым серым полотном моросил дождь. На диване, лёжа на спине и накрывшись пледом, спал Ваня. Одна рука свисала с дивана и чуть касалась пола, губы были приоткрыты, дышал ровно и тихо. Я невольно задержала на нём взгляд: во сне он выглядел совсем другим. Просто мальчик, спящий на диване в своей квартире.

Найти ванную не составило труда: дверь приоткрыта, внутри горит тусклый свет ночника, который кто-то забыл выключить. «Только сходить в туалет и уйти», сказала я себе, как будто это было так просто. Сняв нижнее бельё, я обнаружила следы вчерашней ночи. Кровавые, проступавшие на ткани, они отозвались лёгким стыдом, тёплой волной, прокатившейся от щёк до кончиков ушей. Попытки по-человечески сходить в туалет тоже не увенчались успехом. Как битым стеклом, какой ужас. Хотелось вскрикнуть от боли, но из меня вышел только сдавленный стон, который я тут же прикусила, оглянувшись на дверь: не услышал ли. Я скомкала туалетную бумагу в попытках сделать хоть что-то похожее на прокладку и вышла из ванной.

Ваня по-прежнему спал. В прихожей стояла моя сумочка с телефоном. Разблокировав экран, я увидела: 7% заряда, 12 пропущенных от Ангелины, 2 от мамы и одно SMS. Семи процентов хватит, чтобы прочитать сообщение и, может быть, ответить маме. Или не хватит даже на это.

Мама: « Алисочка, ты в порядке? жду дома, или хотя бы позвони. »

На диване раздались шевеления. Ваня перевернулся с боку на бок, а это значило, что он может проснуться в любую минуту. Надо скорее уходить.

Боже, что я натворила.

Я взяла сумку и практически бесшумно вышла из квартиры, оставив напоследок лишь щелчок в железной двери. Лестница, улица, холодный утренний воздух ударил по лицу и слегка протрезвил. Дождь уже не шёл, но асфальт был мокрый, тёмный, и лужи отражали серое небо, точно осколки зеркала.

10:20. Наверняка уже вовсю идут пары, подумала я. Хорошо хоть маму предупредила, что после дня рождения, возможно, на них не приду. Я вызвала такси и поехала домой. Мама была на работе, а значит, у меня была возможность смыть с себя остатки вчерашнего дня под горячим душем, осмыслить происходящее, зарядить телефон в конце концов и подумать, что же делать с этим всем дальше.

Тяжело.

Какая же жесть.

На телефоне высветилась фотография и нежное «Ангелинка» с сердечком на конце. Не то чтобы я была не в ресурсе разговаривать, просто даже не знала, что сказать.

Не сейчас, Геля. Не сейчас.

Следом раздался ещё один звонок, и ещё, следом звонки с неизвестных номеров. Я отложила телефон. Беззвучный режим. Мне надо побыть одной.

Я прилегла на кровать и стала обдумывать воспоминания, которые разблокировались без моей просьбы. Что там было дальше? Сидел на моей кровати, а потом? Отчётливо помню ванну. И его.

***

Эффект замещения часто становился поводом для шутливых иллюстраций в газетах, а также присказок и историй в простонародье. В реальной же жизни, на практике, это было гораздо хуже.

Если мать ненавидит всё вокруг, она идёт отрываться на сыне. Если сын ненавидит мать, он идёт отрываться туда, где ему не смогут ответить. Долгое время Миша мечтал о том, чтобы случайно, а может, и не случайно, ударить мать, отпинать, унизить, чтобы ей было так же плохо, как и многие годы было плохо ему. Но подростковая агрессия, как это часто бывает, смешалась с психическим расстройством где-то в подростковом возрасте, и теперь агрессия юноши искала сексуальной разрядки.

Пару лет назад Ирине поступил звонок от завуча. Поначалу она слушала с серьёзным лицом, постепенно краснея от злости. Желваки играли на скулах, и очередное согласное «угу» становилось всё короче и жёстче. Закончилось всё одной фразой:

— Я с ним поговорю. Скажите маме девочки, что я согласна на урегулирование ситуации любым способом, кроме милиции. Спасибо. Угу. До свидания.

В тот вечер ремень она использовала последний раз. Может, потому что он исчерпал своё предназначение: била она Мишу так сильно, что бляшкой местами была распорота кожа, раз за разом кровь смешивалась с лихорадочным потом и возвращалась на тело ещё и ещё раз. А может, потому что под руку попадались новые предметы, от которых, казалось Мише, было ещё больнее.

— Полез на одноклассницу. И это в восьмом классе. Паскуда. Она же ребёнок ещё. Куда ты свои причиндалы пристраиваешь? - приговаривала она между ударами, и голос её дрожал от такого яростного, удушливого возмущения, будто она говорила не с сыном, а с самим фактом того, что он существует. — Такая же скотина, как и папаша твой. Скажи спасибо, что они сразу в полицию не пошли. Мамочка опять всё урегулировала. Сперма в голову бьёт? Иди, вытащи папашины журналы из шкафа. Не дай бог что-то подобное узнаю. Я тебя сама лично убью. Ты меня понял?

Миша кивал сквозь слёзы и всхлипывающие рыдания. Зияющие раны на ногах, руках, голове приходилось промывать несколько раз, после чего обрабатывать спиртом. Жутко жгло, невыносимая боль, гнев, ужасающая злость на весь мир, которая копилась долгие годы, расцвела в один вечер. Спустя часы тихой истерики, потому что громкая раздражала мать. Агония прекратилась также резко как и началась. Ни слёз, ни страха, ни жалости к себе. Только та самая мысль, которая больше никуда не делась: «Больше никто».

За стеной мама курила. В комнате было тихо. И Миша впервые за долгое время не плакал ночью.

Спящий ребёнок - это всегда прекрасно. Отсутствие криков и глупых вопросов, надоедливый почемучка спит и не тревожит никого. Миша посмотрел на часы. Времени оставалось не так много.

Он вошёл в комнату и увидел спящую кроху, на лбу которой отчётливо были видны капли пота. Температура спала.

— Алисон, вставай, надо идти мыться, ты вся мокрая уже.

Сонные детские глаза смотрели на него из-под одеяла. Ничего не понимая, маленькие руки потянулись к Мише, требуя взять её на руки. Мокрое детское тельце прильнуло к взрослому парню, и он поднял её, привычно придерживая под спинку.

— Пойдём, зайчик, я помою тебе голову.

Миша набрал ванную и посадил туда ребёнка. Тёплая вода приятно ласкала нежную детскую кожу, и Алиса сразу же заиграла с пеной, набирая её в ладошки и сдувая. На полке у зеркала стояли детские шампуни, гель для душа, мыло и мочалка в виде бабочки.

— Чем ты хочешь помыться? - спросил он и указал на полку. — Зайчиком и волком? Или принцессой?

— Зайчиком и волком, - залепетала девчушка.

Он поднёс флакон к маленькому, практически круглому носику.

— Чем пахнет? - пытаясь принюхаться, девчушка озадаченно посмотрела на Мишу в ожидании правильного ответа. — А вот тут что нарисовано?

— Арбузик.

— Правильно, арбузик, - несколько капель стремительно быстро оказались на его ладони, в воздухе воцарился приятный, практически дурманящий запах арбуза. — Вкусно пахнет.

— Да. Вкусно пахнет, - он суетливо бросил взгляд на часы в гостиной через открытую настежь дверь. Нерешительность на миг сковала его, но ночные мечты и фантазии, отомстить за свою злость, годами копились в нём и раз за разом, оставаясь один, он мечтал о том, что сделает, что ему ничего за это не будет. Да, точно. Скажу, что это игра. Мы просто играем, и это будет наш секрет.

«Нет, нет». А если она расскажет маме? К чёрту.

— Алиса, намылишь и меня?

Озадаченное детское лицо в недоумении смотрело на Мишу, и спустя секунду, когда он оказался перед ней абсолютно голым, засмеялась.

— Тебя тоже арбузиком?

— Тоже, тоже, - ехидно, практически по-животному улыбнулся он.

— А что у тебя вон там растёт? Он таким не был.

— А это специально. Мы сейчас с тобой поиграем в одну игру. Только никому не рассказывай, что он растёт, - он приложил палец к губам в знаке тишины.

В этот момент воспоминания неразборчиво хлынули и всплывали в моей памяти одна сцена за другой. Я не хотела это помнить, не хотела. Но ужас беспомощности и детского отчаяния накрывали с головой. Я зарыдала так сильно, как никогда в своей жизни, я кричала в подушку и выла в отчаянии, не в силах поверить, что такое действительно возможно.

Господи, какой кошмар.

***

Как это бывает, не в силах унять рыдания, сон пришёл раньше, чем перегрелась и истощилась нервная система. Настолько крепким он не был со времён подростковых истерик о том, что тебя никто не любит и ты никому не нужен и весь мир против тебя.

Сухость во рту заставила проснуться так же неожиданно, как и погрузила в сон. Сколько времени я спала? Практически шесть часов. Воспоминания и обрывки кошмарных снов несколько перемешались, но ничто не вызывало такого беспокойства, как те картинки, всплывающие в голове при воспоминании о своём детстве. Прокручивая их, я находила странным образом то, что воспоминание как видеозапись: я видела себя маленькую со стороны, точно зная, как была одета. И квартиру. И его.

Почему я не помнила об этом раньше? В видео в интернете от так называемых психологических коучей часто говорилось, что наш мозг слишком хитёр и поэтому может стирать травмирующие события, чтобы избавить организм от ещё большего стресса, от всплывающих воспоминаний и прокручивания их у себя в голове. Я начала размышлять о том, что вообще делают в таких ситуациях, но ответов было сильно меньше, чем у меня вопросов. В какой ситуации, Алис? Таких ситуаций одна на миллион, даже посоветоваться не с кем. Волна паники захлёстывала с новой силой. В недоумении, что делать и кому нужно (и нужно ли) рассказать в первую очередь, я взяла телефон.

8 пропущенных от Гели. Ещё 12 пропущенных с незнакомого номера. От мамы пропущенных не было. Раньше такое количество пропущенных ввергло бы меня в шок, сейчас это не имело никакого значения. Вот тебе и день рождения. Надо позвонить маме, хотя бы скажу, что со мной всё в порядке.

Разговор с мамой вышел на удивление спокойным, и я смогла выдержать те ноты умиротворения, требующиеся для диалога. Пятнадцать минут я рассказывала маме, как весело мы танцевали, отмечали и праздновали мой день рождения. Мама с переменным угуканьем в трубке, лишь меняя интонацию, выслушала мой восторженный монолог и просто порадовалась за меня.

— Прям настоящий взрослый день рождения, - сказала она, слегка посмеявшись.

Фраза затронула меня сильнее, чем ожидалось. Мама даже не подозревала, насколько взрослым оказался праздник. Несмотря на это, напоследок мы обменялись порцией милостей в духе «Ага, люблю, ага, целую, ага, скоро буду, давай-давай, пока-пока, целую».

Мамин голос, моя тихая гавань. Не сделав ничего особенного, она, как всегда, сделала больше, чем ожидалось. Мои нервы потихоньку приходили в то состояние, из которого здравомыслие уже не только слово из четырёх слогов, но и побуждение к действию. Наверное, нужно позвонить Ангелине. Во время моего непродолжительного разговора с мамой она звонила уже три раза в надежде услышать мой голос. Заходить в контакты не требовалось: имя подруги было в часто набранных. Раздались гудки. Хотя и называть их гудками во множественном числе было перебором. Ангелина будто бы ждала от меня звонка, лишь полгудка хватило для того, чтобы обеспокоенный голос в трубке затараторил:

— Господи, ну наконец-то. Где ты? Мы тут все с ума сходим. Пропала. Не отвечаешь, номера мамы твоей у нас нет. Я даже в учебную часть ходила, но там номера кому попало не дают, а я, оказывается, третье лицо! Ты представляешь? А если тебя увезли в лес? Никто об этом не думал? Я звонила в полицию, сказали заявление примут только спустя три дня. Оборотни. Никто работать не хочет, - она шумно выдохнула, поспешно набирая воздуха для новой порции слов. — А ты что молчишь? Ваня тебе звонил, мы весь день тебе телефон обрываем. Он там вообще в шоке. Недоумевает, почему ты ушла. Я, конечно, спросила, куда ты ушла, и вообще почему вы ушли. И почему вдвоём. Хотя, в принципе, понимаю, конечно. Говорит, надо дозваниваться до тебя и ты сама, мол, всё расскажешь. А вдруг с тобой по пути что-то случилось? Тоже мне партизан. Это же может быть важная информация. Ты скажешь хоть что-нибудь? - последняя фраза прозвучала практически отчаянно.

Скорее всего, это лишь одна десятая всех тех мыслей, которые Геля носила в себе весь день. Чувство вины и проснувшаяся, но если честно, и не засыпавшая, совесть за руку с чувством стыда заставили меня виновато, но сдержанно ответить:

— Геля, со мной всё хорошо. Я просто вчера перебрала, и Ваня отвёз меня домой, поэтому и не брала трубку. Спала весь день.

На другом конце провода молчание. Может ли это значить, что Геля успокоилась? Возможно. Впрочем, думаю, для успокоения ей хватило того, что ей ответила не медсестра из морга и не маньяк, требующий выкуп.

Выслушав тягомотные нравоучения о том, что так нельзя, и очередную порцию «Мы очень волновались», хотя понятно, что волновалась лишь она одна, мы договорились встретиться сегодня в восемь вечера, попить кофе в кафешке недалеко от моего дома.

— Опять поругались?

— Говорит, я перепила и опозорилась сама перед одногруппниками и опозорила его, и больше мы такое у нас дома не устраиваем. Не хочу слушать гундёж. Сказала, что мама опять звонила.

— А она звонила?

— Мне не стыдно. Я просто знаю, чем это закончится. Скандал, вмешается его дорогая мамуля, я расскажу им, кто содержит их семью, Ильяс припомнит шабашки раз в неделю, с которых он добывает две тысячи рублей. Я обиженно лягу, отвернувшись к стене спать, а он либо ляжет на полу, либо после нарочито громкого звонка с наигранным смехом пойдёт с кем-нибудь из пацанов на гаражи или пить пиво у подъезда.

— Мда. Ну у вас и сценарий, конечно.

— Не говори. Одно и то же. Рада, что с тобой всё в порядке. Давай, в восемь, в «Фиесте».

***

Миша не родился таким. Или всё-таки родился? Этого не знал ни он сам, ни тем более те, кто оказался рядом. Когда пытаешься понять, как человек становится тем, кем становится, рано или поздно упираешься в один и тот же вопрос: что было раньше, травма или предрасположенность. И стоит ли вообще их разделять.

Усугубить сексуальные девиации, фетиши могло что угодно. Эта и прочая дичь, за обнаружение которой раньше клали в больницу, а сейчас вежливо предлагают «анонимную помощь», активно развивалась в голове ещё неокрепшего подростка. Психологическая экспертиза. Раньше такого не было, или если только ты попытаешься изнасиловать одноклассницу в восьмом классе, и то не факт. Психотерапия. Бред сивой кобылы, самообман и мозгоклюйство, которое нужно только слабакам. Именно так думал Миша. Именно так его хрупкое эго пыталось защитить его самого от мысли, что с ним что-то не так. Думать о первопричинах? В шестнадцать лет ты думаешь только о том, как бы подрочить, пока никого нет дома. Хотя причины такого расстройства, сейчас, да и всегда имевшего название (хоть на этом спасибо Крафт-Эбингу), могли быть совершенно разные. Первое место на пьедестале занимали, конечно же, они, виновники каждой психологической детской травмы.

Люди так примитивны. Так привязаны к маме и папе, что даже не имея их, не видя никогда и не зная, что такое мама и папа, инстинктивно продолжают искать их в толпе. Имея их в любом виде, продолжают искать мамину юбку и папину штанину во взрослом возрасте, проигрывая раз за разом одни и те же сценарии. Наглядно имея положительный пример, не всегда следуют ему. Имея родителей алкоголиков, тиранов, наркоманов, не щадя себя бегут спасать их и расстилаться перед ними ковровой дорожкой. Мама и папа влияют на мозговую деятельность со всех сторон. Передайте привет дядюшке Фрейду. Стоит тебе увидеть голую мать - фиксация. Голого отца - фиксация. Полуголую мать - фиксация, подкреплённая больной фантазией. Испытать при этом возбуждение - начало бед с головой. Примитивный, но очень понятный психоанализ.

Такие знания и выводы Миша получил уже позже, учась в медицинском на пятом курсе.

Зная, что с тобой что-то не так, ты никогда не обратишься за помощью.

Люди. Так хотят принадлежать и относиться к группе (конечно, чтобы не съел тигр), что всячески игнорируешь любые проявления в голове и теле, связанные с тем, за что тебя из этой самой группы могут изгнать. Парадокс? Ещё бы. Рефлективное запоминание, навыки выживания, которым человек учится ещё в детстве. Тут опять к нам приходит старая и добрая рефлексия. Посмотрел на маму косо, а она наорала? Так и запишем. Не смотрим на женщин старше сорока лет косо, либо занимаем оборонительную позицию и смотрим на них так косо, что они принимают это за флирт. Орёт и бьёт мать, а отец просто уходит молча в комнату? Так и запишем. Безучастное поведение. При конфликтах либо уходим в закат, либо яростно отстаиваем обиженного, видя в нём себя. Всё просто.

Запись на эту маленькую, но очень чувствительную фотоплёнку происходит практически незаметно для людей. Когда ты маленький, она чувствительна вдвойне. Втройне. Детский мозг, как и психика, хрупки, и если травмой психологической занимаются родители, а периодически ещё и сестра, забывшая закрыться в ванной, то вторым фактором, но тоже немаловажным, становилась травма. Физическая травма головы, какая тоже к шестнадцати годам имелась. Как по учебнику про маньяков: один пункт сменяет другой.

Осенний праздник, день народного единства. День, объединяющий людей из разных сословий, национальностей, вероисповеданий. Ранее это делалось из соображений защиты и спасения страны. Сейчас это называется толерантностью. Когда ты ребёнок, ты не знаешь, что такое терпимость к национальности, для тебя и понятия такого не существует. И различаете друг друга только внешне: свой или не свой. Большое количество темноволосых мальчиков, играющих с Мишей на одной площадке, не смущали и не настораживали. А почему должны? Сам он тоже не блондин. Кто-то светлее, кто-то темнее. Когда ты ребёнок, ты не обращаешь на это внимание. Другое дело взрослые. Хотя что там. Взрослые. Люди. Четыре мальчика на площадке, братья, одного из них звали Рустам, остальных тоже как-то звали, но особого значения в этой истории они не имели абсолютно.

Рустам, обычный среднестатистический ребёнок лет десяти. Зелёная олимпийка на несколько размеров больше, явно доставшаяся по наследству от старшего брата, мешковато сидела на нём. Не утонуть в ней окончательно помогали резинки на рукавах, сторожившие перекат рукава за запястье.

— Мы вчера раскатывались тут «солнышком»!

— Да не гоните, на такой невозможно раскачаться солнышком.

Подростки начали яростно спорить. Выиграло количество. Миша был один. А их аж четверо.

— Если не веришь, проверь сам. Давай мы тебя раскатаем?

— А давайте я кого-то из вас раскатаю?

— Ну не-е-ет, мы вчера накатались, все по очереди, пока тебя мама гулять не выпускала.

Боль кольнула в маленькое, но уже уязвимое, покалеченное воскресной поркой эго. Братья во главе с Рустамом закатились смехом.

— Боишься? Может, тебе мама не разрешает?

Дети тоже люди. Но меньше. Поэтому, недолго думая, Миша сел на качели и с замиранием сердца сказал:

— Раскачивайте.

Рустам с братом окружили мальчика с двух сторон и принялись раскачивать. Вперёд, назад. Ощущения сильно разнились с тем, когда поступательно ногами раскачиваешься сам. Осенний ветер сопровождался дуновением от качелей. Вперёд, назад. Вперёд, назад. Ветер задувал в уши. Одним движением руки Миша набросил капюшон, который сбросило ветром в ту же секунду. Бабочки в животе. Неприятное покрикивание. Страх. Вперёд, назад. Вперёд, назад. С каждым движением качели всё яснее проступала картинка, где качели делает круг из своей оси, и он падает. Ладошки моментально становятся мокрыми. Вперёд, назад. Вперёд, назад. Дети тоже люди, но инстинкта выживания у них побольше. Такой трюк мог принести смерть, по крайней мере так было в Мишины фантазиях. Приняв тот факт, что лучше быть унижённым (ему не привыкать), но живым, мальчик заелозил на качеле. Вроде невысоко. С каждым раскачиванием шансы Миши на безболезненное падение улетучивались. Одним лишь усилием воли он спрыгнул с качели, по пути задев ногой железную перекладину, продолжение, или, если можно так сказать, основу железной конструкции. Воцарилась тишина. Миша приземлился практически лицом вперёд, спасли его только руки, выставленные вперёд, что дало шанс его милому личику не превратиться в кашу. Не почувствовав боли в те секунды лёжа на земле, он обрадовался, что лежит на ней. Живой. Практически невредимый. Оцарапанные ладони, из которых уже начала сочиться кровь, пекло. Но и это не расстраивало. Он живой.