Детство с запахом арбуза

Виноваты не сами люди, да и вообще никто не виноват. Так случается. Так есть. Лучше, когда ты наблюдаешь это со стороны. Гораздо хуже и фатальнее, когда ты сам оказываешься в этом водовороте, и он тянет тебя на дно.

Тот день был насыщенным у многих. В группе, среди поклонников эзотерики и прочих таро‑, астро‑, мистически‑рептилоидных теорий, бытовало мнение, что сейчас такой период: изменения врываются в нашу жизнь с разбегу, чтобы мы разбирались с ними позже или чему‑то научились. Может, и так. Что бы это ни было, период и правда выдался насыщенным. Редко случается, чтобы практически у каждого члена одной группы нашлось что рассказать, начиная с фразы: «У нас тут такое…» Жалко, что те, у кого это самое «такое», совсем не хотят это обсуждать.

Разряженный телефон, потом смена аудитории, следом - Танино обморочное, практически предсмертное состояние… А в итоге нас просто отпустили с пар.

Размышляя, чем бы заняться, чтобы хоть немного занять время, мы с Гелей решили пойти к ней и попить чай. Желания у меня с самого начала было не особо, и с каждым отсутствующим членом семьи в Гелиной квартире оно становилось всё слабее. Илья ушёл на очередное собеседование - и молитву о том, чтобы он вернулся с работой, можно было буквально слышать прямо из Гелиной головы. Мать семейства вместе с отцом отправились на свой ритуальный променад к одному из ларьков. Эти ларьки ещё со времён АООТ «МММ», Stock Generation и прочих любителей продать свои квартиры ради быстрого обогащения будто вросли в землю. У них всегда стояли очереди не меньше чем из трёх человек, а ближе к Новому году желающих «собрать слово „автомобиль“» становилось столько, что очередь была видна ещё из‑за угла дома - а он начинался в пятидесяти метрах от ларька.

Вкусный мелиссовый чай кружил голову своим великолепным ароматом. Мятная нота добавляла вкусу что‑то незнакомое, манящее, даже экзотическое - будто в обычной чашке пряталась маленькая тайна.

— Ты видела? Я тебе скинула Катины фотки. У неё уже какой‑то новый парниша. Ничего такой, но, думаю, долго не задержится. Хотя в глазах там явно отсутствие разума… Может, они нашли друг друга.

Телефон.

— Да ничего я не видела. Вчера поставила телефон на зарядку, и то ли легла на провод, то ли просто не воткнула шнур как надо. В общем, мой телефон сейчас - ничто иное, как кирпич. Даже не знаю, зачем его с собой взяла. Наверное, по привычке.

— Так что сидишь? Возьми зарядку в комнате.

После нескольких безуспешных попыток найти зарядку среди тельняшек Ильяса вылазка всё‑таки увенчалась успехом. Пара минут - и на экране мелькнул логотип компании телефона, будто говорящий: «Добро пожаловать» - или что‑то в этом духе.

Телефон загружался, слегка лагая, но всё же подавая признаки жизни. Он начал прогружать все сообщения разом - они сыпались одно за другим, стоило ему подключиться к вайфаю. И среди них мелькнуло то самое - от которого сердце ухнуло куда‑то вниз, а всё вокруг, включая Гелин голос, превратилось в белый шум. Давление сдавило виски, в ушах застучало так, будто кровь пыталась вырваться наружу. Руки дрожали, пальцы двигались сами, будто отдельно от воли, нажимая кнопки, не посылая в мозг никаких сигналов об опасности.

Среди нескольких диалогов был и тот, о котором к десяти утра можно было бы и позабыть. Но у адресата планы оказались несколько иными.

Миша: «Привет, красавица! Как ты выросла! Последний раз помню тебя, когда ты в школу пошла. Как твои дела?»

Руки мгновенно затряслись, будто по ним пустили слабый ток. Тремор расползался от пальцев вверх, к плечам, сковывая движения. Он ответил мне. Причём как ни в чём не бывало. Ещё и спрашивает: «Как твои дела?» Как. Мои. Дела. Если бы тебя не было в моей жизни, всё было бы гораздо лучше.

— …И говорят, у них что‑то было, и она вроде вообще к нему жить хотела переехать. Ты меня вообще слушаешь? - укоризненный взгляд подруги болезненно сверлил меня.

Заметив, что я ушла в тишину, я резко спрятала телефон, будто там пряталась не просто переписка, а сама моя тайна - тяжёлая, липкая, которую нельзя показывать никому.

— Мне надо идти. Домой.

— Куда домой? Мы же потом собирались погулять. Что ты прям прячешь?

— Ничего не прячу. У меня телефон не заряжается, - соврала я. — Надо будет отнести его в ремонт. Да и что‑то плохо себя чувствую. Я пойду, Гель, правда.

Её неодобрительный взгляд говорил: «Я знаю, что ты врёшь». И это молчание было куда громче любых упрёков. Я резко встала и зашагала к выходу из кухни, но Гелина сильная, цепкая рука схватила меня за запястье - крепко, но не грубо, так, будто она боялась, что, если ослабит хватку, я просто исчезну.

— Не вздумай.

— Ты о чём?

— Ты прекрасно понимаешь, о чём. Ты всё‑таки ему написала. Я видела страх в твоих глазах. Он там, в этом экране, будто стоит прямо перед тобой.

— Я никому не писала.

— Да ладно, мне‑то можешь не врать. Невыносимо видеть, как ты, словно забитая в угол зверушка, мечешься, не зная, что делать. Ты будто хочешь схватить этот отравленный кусок сыра, хотя точно знаешь: съешь - и сразу сдохнешь. Ты просто не понимаешь, что творишь. Если хочешь его наказать, добиться правосудия или чего‑то там ещё - нужно давать ход делу, а не вести с ним переписки. Я тебе ещё раз повторяю: он больной человек, маньяк. Понимаешь? Растлитель детей и разрушитель судеб. Ему место на тюремной койке или в сырой земле. Давай запишем тебя к юристу. Проконсультируешься, как правильнее сделать, какие бумаги и куда подать, есть ли в этом смысл. Мы вместе на юридическом учимся или нет?

Молчание, повисшее, между нами, говорило всё за себя. Скрывать, что я ему написала, не было смысла. Тем более что в словах Ангелины действительно было даже не зерно, а целый колос правды - тяжёлой, неудобной, но такой нужной.

После долгих уговоров - то ли она меня уговаривала, то ли я внутри уговаривала саму себя - мы всё‑таки нашли контакт платного юриста по уголовным делам и по телефону записались на ближайшую консультацию.

— Я очень устала. «Я всё‑таки пойду домой», - отчаянно сказала я. Время уже подбиралось к обеду, и пустота внутри могла быть просто голодом. А у Гели, как всегда, кроме чая, есть было нечего.

— Обещай, что не будешь с ним переписываться.

— Обещаю.

По дороге домой в голове у меня всё перемешалось. Одни мысли цеплялись за другие, сплетались в тугой клубок, и разобрать, где тревога, а где просто усталость, становилось всё труднее. Где‑то внутри шевелилось раздражение: Геля не понимает, что я чувствую, поэтому не может дать совет, который ляжет прямо в сердце, а не просто будет «правильным» с точки зрения логики. А следом накатывали другие мысли - жёсткие, холодные, будто кто‑то чужой шептал на ухо: даже если она не понимает, по всем законам здравого смысла надо было бежать в полицию, а не писать SMS маньяку в надежде на конструктивный диалог.

Впрочем, за последние дни навалилось столько, что голова гудела, как перегруженный трансформатор. Да и за месяц - подавно. Нужно было хоть немного разгрузиться, вытряхнуть из мыслей этот тяжёлый осадок и заполнить их чем‑то светлым, простым, почти детским. И на этом фоне всё чаще мелькал Ваня - как тёплый свет в конце длинного, тёмного коридора.

Следующим в череде сообщений шёл как раз его диалог. «Что молчишь? Как твои дела? Давай встретимся, погуляем, просто поговорим» - и всё в таком духе. Ваня мне нравился и сейчас, и, может быть, если дать ему место в моей жизни, всё остальное потихоньку отойдёт на задний план, растворится, перестанет казаться таким огромным и непреодолимым.

Мы с Ваней переписывались почти весь день. Смешные картинки с котиками сменялись серьёзными разговорами, рассуждениями о жизни, о том, куда всё катится и есть ли в этом хоть какой‑то смысл. Ваня был на удивление грамотным: аккуратно расставлял запятые, а в словосочетании «деревянная башка» не допустил ни единой ошибки. Т9 или склонность к гуманитарным наукам? Может, и то, и другое.

Было в этой переписке странное, почти неловкое ощущение - будто ты стоишь на пороге дома, который вроде бы уже знаешь изнутри, но впервые видишь его при дневном свете. Переписываться с человеком, с которым совсем недавно была физическая близость, а настоящая душевная только‑только начинается, - это как испечь пирог и только потом вспомнить, что забыл положить начинку. Или выйти на улицу совершенно голым, держа одежду в руках, и начать одеваться уже снаружи, под любопытными взглядами прохожих. Полная нелогичность, почти абсурд. Но в этом даже пряталась какая‑то своя, особенная романтика - романтика глупости, отчаянной и живой.

Одно сообщение сменяло другое, ритм переписки становился привычным, почти убаюкивающим, и на секунду показалось, что день наконец‑то выравнивается, становится чуть спокойнее. И тут среди этой ровной череды выскочило то, от которого мороз пробежал по коже, а пальцы будто онемели.

Миша: «Алис, а чего молчишь? Ты ж не просто так написала».

Конечно, не просто так. Но я же пообещала.

Следующее сообщение пришло следом, будто не давая времени на вдох:

Миша: «Если хочешь поговорить, давай лучше созвонимся. Не слышал твой взрослый голос, да и вообще по тебе соскучился. Мы ж с тобой были не разлей вода. Всегда вместе. Это с Василисой мы собачились бесконечно, а ты была прям родная мне. Всегда это чувствовал. Короче, чего кнопками по телефону тыкать - звони: 8956‑333‑21‑10. Ну или напиши номер, я позвоню :)».

Отправляющее спокойствие и безумная улыбочка в конце. Он точно больной, но его очень человеческое отношение странным образом подкупало - будто в нём боролись два разных человека, и один из них искренне хотел казаться добрым. Возможно, если зайти с этой стороны, просто вывести его на такое же чисто человеческое признание? Вполне. Обещание, данное Геле не переписываться с Мишей, уже казалось чуть более далёким, чем в тот момент, когда я его давала.

Невыносимое чувство, будто я собираюсь сделать что‑то ужасное, не оставляло ни на секунду - оно бороздило просторы моего разума, выцарапывая в нём новые тревожные дорожки.

Ваня. Сообщение за сообщением. Чтобы не видеть новых уведомлений от Миши, я перестала отвечать и Ване. Не будем искушать судьбу. Надо всё хорошенько обдумать.

Ваня - безусловно больше, чем «просто нравится». Мне хотелось бы с ним отношений, но, во‑первых, я не знала, как к этому подступиться. Во‑вторых, я окончательно запуталась. Мысль о том, что всё как‑то неправильно началось, плотно засела в голове и не отпускала, будто царапалась изнутри, не давая ни забыть, ни отодвинуть её в сторону.

Ваня: «Давай я приеду? Поедем покатаемся, обсудим всё, что между нами. Алиса, ты нужна мне».

Я закрыла телефон, не в силах больше выносить эту словесную жвачку, которая крутилась в голове, цепляясь за каждую мысль и не давая ей улечься. Было принято решение: сначала разобраться со всем у себя в голове, а уж потом тащить это на чужие плечи. Не стоит перекладывать с больной головы на здоровую.

Я обещала не переписываться с Мишей, но о звонках речи не было. А запись к юристу… пожалуй, стоит отменить. Сама. Всё сама.

С ожигающим и почти щекочущим трепетом внутри я набрала номер - будто звонила старому другу детства, которого сто лет не слышала, или тому, кто давно умер, а тут вдруг оказался жив.

Гудок. Ещё гудок.

— Алло, да.

— Миша, привет.

— Привет, сестрёнка! Ну наконец‑то, я думал, ты уже не позвонишь. Рассказывай, как ты?

Часть Вторая. Невидимые шрамы

Глава 3

Разговоры обо всём не смолкали всю ночь. Казалось, время просто потеряло над нами власть. Они тянулись и тянулись, вплоть до того, как в окно робко постучались первые лучи солнца, будто осторожные гости, не решавшиеся войти без приглашения. Мы говорили, как старые друзья, которые, когда‑то потеряли связь, а потом внезапно нашли её. Теперь мы спешили наверстать упущенные годы, вываливая друг на друга всё, что накопилось. Это было абсолютным безумием, и в то же время единственной настоящей правдой этой ночи, которую невозможно было объяснить сухими словами.

Когда он рассказывал о трепетной, почти болезненной родственной любви ко мне, моё сердце замирало от одного мгновения до другого, а потом срывалось в бешеный стук, будто пыталось вырваться из груди. Он говорил о маме, о том, как она обращалась с ним - жёстко, безжалостно, выжигая в душе шрамы, - и как, на удивление, совсем иначе вела себя со мной и его сестрой: мягче, бережнее, словно в ней просыпалась другая женщина. В груди у меня всё сжималось от сочувствия, и вместе с тем во мне просыпалось неоспоримое рвение не жалеть его и желать ему самого худшего.

Да, я всё понимала: кто он и что сделал. Но в эту ночь я не проронила ни слова о тех событиях. Не хватило духу. Казалось, стоит мне только смекнуть, что можно начать разговор, произнести хоть один осторожный звук, который потянет за собой цепочку обвинений, - и я всё разрушу. Превращу в пепел эти часы, когда он открывал передо мной душу, возможно, так искренне, как не открывался больше ни перед кем. И эта хрупкость момента держала меня в тисках молчания.

Мы говорили обо всём: о том, что было, о том, что есть сейчас, о мелочах, которые вдруг становились огромными. Он рассказал, как после трагической гибели жены в одиночку воспитывает дочь. Его голос дрогнул, когда он упомянул ДТП: автомобиль смяло, как жестяную банку, и жизнь, такая хрупкая и тонкая, оборвалась в один миг. На секунду в моей голове пронеслась холодная, безжалостная мысль: всё, что у него отобрала жизнь, - это расплата. Но я тут же отогнала её, будто отмахнулась от ядовитой мошки: эта мысль не имела права жить рядом с его болью, такого не заслуживал никто. Или всё-таки нет?

Он любил меня - так он говорил, и в его словах звучала такая искренность, что она проникала под кожу, обжигая изнутри. Рассказывал, как заплетал мои рыжие, густые волосы в косы, как укладывал меня спать, как в моменты грусти садился рядом и читал мне книги, подбирая слова, будто собирал из них щит от всех бед. Он любил меня. И от этого становилось невыносимо: ведь с таким трепетом, с такой бережной нежностью монстр не мог любить никого. По крайней мере, эта мысль никак не укладывалась в моей голове. Это было невозможно, противоестественно, но в то же время так пугающе похоже на правду.

Каждая его фраза оставляла отпечаток в моём сердце, будто раскалённым штампом ставили метку, которая жгла и не давала забыть. Невообразимо было даже допустить мысль, что человек из моих воспоминаний и тот, кто сейчас говорил со мной на другом конце провода, - один и тот же. Одна мысль сменяла другую, они кружились в голове, как осенние листья на ветру, но все они таяли, стоило ему произнести очередное слово, приправленное порцией любви и нежности. И, странное дело, именно эта нежность почему‑то была мне сейчас так отчаянно нужна.

Светало. Время начало утекать сквозь пальцы всё быстрее, каждая минута становилась платой за душ, за накрашенное лицо, за попытку собрать себя в привычный дневной образ. Оторваться от этого разговора было невыносимо сложно, как если бы я пыталась оторвать от себя что‑то живое. Взамен на его искренность, я рассказала, что учусь в колледже и рано встаю на пары, - и это нисколько не помешало нам проговорить всю ночь. Обо мне, о нём, о чужих жизнях, о случайных встречах, о забытых обещаниях. Не удалось поговорить лишь о нас. А может, и не нужно было? Может, само это слово - «мы» - было слишком тяжёлым для этой ночи. В конце концов он сам мягко сказал, что мне пора идти.

Сбросив звонок, я буквально левитировала по дому, собирая вещи, застёгивая пуговицы, пытаясь вернуть себе обычную будничную ловкость. Движения были быстрыми, почти лихорадочными, будто я боялась, что, если хоть на секунду остановлюсь, эта эйфория рассыплется. Но очень скоро восторг начал покрываться тонкой трещинкой холодного реализма. Воспоминание никуда не делось. И тот, кто совершил преступление, тоже никуда не исчез. А может, этого всего и не было? Может, я сама всё придумала, чтобы хоть на одну ночь спрятаться от правды? Нужно было очень хорошо подумать, но прямо сейчас думать не получалось: в голове стоял густой, сладкий туман, и сквозь него не пробивалось ни одно чёткое решение.

***

В преддверии Нового года праздничная суета понемногу скрашивала будни, добавляя в серые дни щепотку волшебства. Таня почти поправилась: под одеждой теперь прятались следы событий месячной давности, а наружу выглядывали лишь жёлто‑синие пятна на коже - будто выцветшие фотографии чьей‑то боли. Они не кричали, но шептали, и этот шёпот оставлял в душе зияющую пустоту. Кольцо, это нелепое подношение, Таня выкинула из окна больничной палаты в тот же день, как оно появилось на тумбочке. Ей не нужна была подачка - ей нужна была правда. Нежелание видеть того человека рядом было огромным, необъятным, словно чёрная дыра, поглощавшая любые мысли о нём. Поэтому Таня решительно сместила фокус на учёбу, будто пряталась за учебниками, как за щитом.

Но, несмотря на внешнюю собранность, было видно, что Таня невыносимо страдает. Она нервничала, вздрагивала от каждого резкого звука, а в глазах застыла такая боль, что хотелось отвести взгляд, чтобы не ранить её ещё сильнее. И страдала она не столько от разлуки, сколько от того, как подло и холодно клятвы о любви сменились тотальным молчанием. Без объяснений, без единого слова - просто тишина, в которой растворились все обещания.

Если у Тани на первый план вышла учёба, то в жизни Егора на смену бесконечным крикам отца и нагнетанию обстановки пришёл алкоголь и новая «подружка». Как сейчас сказали бы психологи: одна жертва просто заменила другую. Безликая одногруппница, тихая мышка, оказалась в нужное время в нужном месте. Она тешила себя надеждами, что сможет его изменить своей заботой, своими чувствами, своей верой. В её голове звучали громкие слова: «Вместе мы свернём горы и переломаем шеи всем, кто против нас. Мы одни - против всех». В этом было что‑то романтичное, наивное, почти детское. Она искренне верила в это на все сто. Пусть так — любовь и правда слепа.

Глядя на то, как складываются отношения Оксаны и Егора, Таня чувствовала, будто по её телу прокатывается ледяная волна боли и неприязни. Она текла по венам, густела, становилась тяжелее, пока не превращалась в глухой, тяжёлый гнев, звенящий в каждой клеточке её тела и души. На пары Егор ходил редко: большую часть времени он проводил на допросах в следственном комитете. Многие одногруппники удивлялись, но в глубине души понимали: его до сих пор не закрыли только благодаря папиным связям. А как же иначе?

Некоторые его выходки казались сделанными назло, словно он специально выставлял напоказ эту новую жизнь, будто хотел уколоть, задеть, напомнить о себе. Было странно и горько наблюдать, как рушится связь двух людей, которые ещё недавно были неразлейвода, а теперь в компании других людей либо косо смотрели друг на друга, либо демонстративно игнорировали, будто между ними пролегла невидимая, но непреодолимая стена.

Постоянным спутником Тани, как ни странно, стала Анна Владимировна. Из рассказов Тани стало ясно: Анна Владимировна не отходила от неё ни на шаг всё время, пока девушка лежала в больнице, и именно она помогла составить заявление в полицию. Теперь сбор справок и документов чередовался с простыми человеческими разговорами тет‑а‑тет. Так у Тани появилась подруга - старше её вдвое или даже втрое, но такая, что многим на зависть. Анна Владимировна стала для неё крепкой, нерушимой стеной, невидимой рукой закона, которая вдруг обрела человеческое лицо, голос и тёплые, но твёрдые руки, готовые поддержать. Тане отчаянно нужна была эта опора , поддержка, забота, защита, которую родители по каким‑то своим причинам не могли ей дать.

И Анна Владимировна будто сняла свой защитный панцирь - тот самый, за которым столько лет прятала усталость и жёсткость, выработанную годами работы с чужими бедами. Впервые за долгое время у неё появился смысл, ради которого хотелось вставать по утрам. Она видела свою миссию в том, чтобы защитить Таню. Почему именно её? Точно никто не знал. Но в кулуарах шептались, что в молодости Анна Владимировна сама прошла через руки мужа‑тирана - и потому Танина история отзывалась в ней не просто сочувствием, а острой, почти физической болью. В этом был свой, очень конкретный смысл: спасти того, кого когда‑то не смогла спасти в себе.

Если долго стучать в закрытую дверь, рано или поздно устаёт не только рука - устает душа. Сообщения от Вани становились всё тяжелее: бодрое «как дела?» сначала отзывалось в груди коротким всплеском надежды, потом - тихим напряжением, будто она каждый раз должна была подобрать правильные слова, чтобы не ранить и не обнадежить зря. А потом сообщения стали совсем короткими, сухими, будто из них выжали всю теплоту. Спустя месяц они и вовсе перестали приходить.

Когда последнее сообщение растворилось в истории чата, не было ни злости, ни сожаления. Вместо этого внутри разлилась странная, горьковатая пустота - как будто из комнаты вынесли что‑то привычное. И где‑то в глубине души – благодарность. За то, что он не тянул объяснений, не требовал «расскажи, что не так», а просто отступил, оставив право на тишину. Пусть это и ощущалось как маленькая потеря, но в ней было и что‑то правильное: иногда самое бережное, что может сделать человек, - это перестать стучать.

За окном лежал первый снег, и светало всё позже и позже. Сумерки будто нарочно задерживались, цеплялись за город, не желая уступать место дню. Но это ничуть не мешало мне болтать с ним ночи напролёт, а потом засыпать прямо на ходу, едва добравшись с учёбы.

Прошло больше месяца с нашего первого разговора. Ночные беседы стали чем‑то вроде ритуала - привычного, почти родного. Они постепенно обрастали доверием, становились слишком тёплыми, личными, а порой и вовсе касались того, о чём с другими и не подумаешь заговорить. В этих разговорах было что‑то сокровенное, будто мы делились не просто словами, а кусочками себя.

За это время я так и не осмелилась спросить у него о том дне, намертво врезавшемся в мою память. И в этом крылся странный парадокс: разговор за разговором я всё сильнее начинала сомневаться, а было ли это на самом деле? Когда я думала об этом, внутри всё сжималось, а каждая клеточка разума будто визжала от вопиющего абсурда происходящего. Реальность и воспоминание сплетались в тугой узел, и я уже не могла разобрать, где правда, а где тень прошлого, принявшая очертания истины.

Человек, которому ещё совсем недавно я желала смерти, теперь стал для меня близким, почти незаменимым. Он превратился в того самого лучшего друга, который всегда придёт на помощь, поддержит одним только словом и даст взрослый, взвешенный совет - такой, какого не услышишь от сверстников. Когда вокруг одни ровесники, эта зрелость в чужом голосе ценится особенно сильно, становится тихой опорой, на которую можно опереться, когда земля уходит из‑под ног.

Очередное «пока‑пока» сорвалось с моих губ, и я поспешила на учёбу. Серо‑голубое небо расстилалось над городом плотным полотном, в котором изредка проглядывали белые пятнышки - будто кто‑то рассыпал крошки света, напоминая, что за плотной завесой облаков всё равно что‑то есть. По краям облака расплывались, растворяясь в воздухе и оставляя лишь тонкую серо‑синюю дымку, которая тянулась вдаль едва заметным шлейфом, словно пыталась соединить небо в единое целое.

Я смотрела на это небо каждый день. Цвет рассвета менялся: яркие летние оттенки постепенно уступали место холодным зимним тонам, но от этого небо не становилось менее прекрасным. Оно оставалось таким же завораживающим, будто хранило в себе ответы на все вопросы. Я замирала, глядя вверх, и в голове звучала одна и та же мысль, похожая на молитву: «Какая бы ни была правда, помоги мне. Сделай так, как должно быть. Пусть всё сложится правильно».

Мучаясь угрызениями совести и бесконечными сомнениями - а правильно ли я всё делаю? Я снова и снова обращалась к небу, словно надеялась, что кто‑то там, наверху, сделает за меня этот тяжёлый шаг, примет решение, а мне останется только наблюдать. Но я понимала: так продолжаться больше не может. Нужно было говорить, спрашивать, обсуждать, как бы ни было страшно и больно. Даже если эти разговоры подтвердят, что мои воспоминания - не выдумка, а самая настоящая, жестокая реальность, обнародование которой может перевернуть всю мою жизнь и привести её к полному хаосу.

С Гелей мы уже дошли до той стадии, когда слова почти не нужны: один взгляд, лёгкое движение руки - и всё понятно. В этот раз её руки едва коснулись меня - и тут же разомкнулись, будто она сама испугалась этой вспышки тепла. Ангелина опустилась на своё место и склонила голову, пряча глаза за спутанными прядями волос. А глаза у неё были особенные - глубокие, огромные, цвета бензиновой радуги. Сейчас они покраснели от слёз: то ли она плакала утром, то ли не спала и плакала всю ночь - а может, и то, и другое сразу.