Детство с запахом арбуза

Женщина с презрением посмотрела на меня оценивающе снизу вверх, а потом резко развернувшись на каблуках, молча умчалась куда‑то в сторону лестницы на второй этаж, оставив после себя лишь лёгкий шлейф того самого вишнёвого аромата.

“Дура какая- то” подумала я. Нельзя же шипеть на каждого, кто появляется в дверях.

Я прошла вглубь спортзала, где уже собрались студенты и преподаватели. Просторного помещения с лихвой хватало, чтобы разделить студентов на группы и визуально отделить одну «кучку» от другой - так, чтобы даже издалека было понятно, кто к кому относится.

Спортзал выглядел точь‑в‑точь как десятки других спортзалов по всей России - тех самых, что строили ещё при СССР и которые теперь достались новым поколениям в качестве своеобразного наследия. Что забавно, даже цветовую гамму с тех пор не меняли: стены по‑прежнему были выкрашены в эти характерные розово‑зелёные тона, будто кто‑то всерьёз верил, что такое сочетание бодрит и настраивает на спортивные подвиги. Пол украшала разметка, в точности повторявшая линии баскетбольной площадки, - словно напоминание о том, что здесь всё‑таки должны играть, а не просто толпиться.

Высокие потолки придавали залу ощущение простора, а окна невероятных размеров, защищённые металлическими сетками, выглядели как надёжная броня - последняя линия обороны на случай, если какой‑нибудь излишне рьяный студент решит пустить мяч со всей силы в непредсказуемом направлении.

В зале собралось около семи групп - точно подсчитать было непросто. Хоть организаторы и старались развести студентов по разным углам, полностью учесть человеческие связи оказалось невозможно: те, кто знал друг друга ещё до колледжа, неизбежно сбивались в кучки где‑то на стыке территорий. Порой казалось, что они вообще образуют свою отдельную, неофициальную группу. Зато почти возле каждой группы стояла женщина с табличкой, на которой был чётко выведен номер, - это помогало новичкам вроде меня не растеряться и быстро сориентироваться.

Я внимательно оглядела зал в поисках своей группы. 318, 324, 319… В правом углу зала стояла группа из пятнадцати человек. Методом исключения я поняла, что мне именно туда, хотя эту группу как раз и отличало отсутствие женщины с табличкой - будто она по какой‑то причине решила, что эти студенты и так прекрасно обойдутся без подсказок.

— Привет. Это 321 группа? - очень по экстравертному выпалила я. На меня сразу уставились тридцать глаз, смеривающих меня оценивающим взглядом. Впрочем, не могу сказать, что я не делала тоже самое.

— Э… Привет, да, - ответила темноволосая девчонка, на вид моя ровесница. В её голосе слышалась лёгкая растерянность, будто она сама не до конца верила, что решилась заговорить. — Наша куратор вышла. Там что-то с табличками напутали, и в общем… ну, сами видите, тут всё вперемешку.

— Ясно, - сама того не заметив, грубо обрубила я. Видимо, негатив и правда заразен: он оседал в воздухе, как мелкая пыль, и цеплялся к каждому слову.

Единственным человеком, который вообще вышел со мной на контакт, была эта девушка - и та теперь стеснительно замешкалась, будто пожалела о своей смелости. Она приоткрыла рот, словно хотела добавить что-то ещё, но в последний момент передумала и только неловко поправила прядь волос, упавшую на лицо.

«Не слишком дружелюбно», - подумала я про себя. Так мы друзей в колледже точно не найдём.

Остальные одногруппники встретили мой немой вопрос скромным, почти угрюмым молчанием. Кто-то уставился в пол, кто-то делал вид, что очень внимательно изучает потолок, будто там висело расписание, которое могло всё объяснить.

Одна из девушек - темноволосая и тёмноглазая, стоявшая чуть поодаль от той, что со мной заговорила, - подняла на меня взгляд и тут же снова уткнулась в телефон, будто экран мог стать надёжным щитом от любых попыток знакомства. На ней была короткая юбка и облегающая футболка, а ярко‑красные ногти сверкали, как маленькие предупреждающие огоньки. «Фифа», - пронеслось у меня в голове. Так моя тётя называла девушек, которых без отсутствия каких-либо фактов шлюхами не назовёшь, но их внешний вид говорил за них больше, чем те факты, которые мы к сожалению или счастью не знаем.

Вдали топталось ещё несколько ребят. Среди них выделялась блондинистая девушка - она явно кого‑то ждала: то и дело вытягивала шею, высматривала кого‑то в дверях, а каждого, кто входил в спортзал, рассматривала издали, будто пыталась угадать в нём нужного человека. Моему появлению она не придала особого значения - лишь скользнула по мне равнодушным взглядом и снова уставилась в сторону входа.

Рядом с ней стояла та самая девушка, которой я недавно нагрубила. Она то и дело поглядывала на парня рядом - он стоял, переминаясь с ноги на ногу, с рюкзаком за спиной и в спортивных серых трениках, парень будто готов был сорваться с места в любую секунду, то, насколько ему было некомфортно здесь, ощущалось практически на физическом уровне.

Мы подождали ещё несколько минут, и тут в зал буквально влетела та самая женщина, которой четверть часа назад я имела смелость не понравиться. В руках она сжимала какие‑то таблички, а под мышкой торчал тёмно- зелёный блокнот.

— Нашла я наши таблички! И списки группы взяла. Давайте проведём перекличку! - выпалила она, не переводя дыхания.

Ребята, которые подошли в её отсутствие, отозвались практически многоголосым хором: «Здравствуйте!» - и я не стала исключением.

— Здравствуйте, - проговорила я, старательно подбирая тон и даже позу: хотелось, чтобы мой голос, да и я сама, не выделялись из общей массы, растворились в этом дружном приветствии.

— Здравствуйте‑здравствуйте, - проговорила блондинка и вдруг обрушила на меня взгляд, который в тысячу раз превосходил по силе тот, что достался мне в коридоре. От этого взгляда по спине пробежал колючий холодок, будто кто‑то провёл ледяной иглой вдоль позвоночника.

— Фамилия? - резко спросила женщина ещё до того, как успела толком начать перекличку.

— Истомина, - ответила я.

Вокруг воцарилась странная тишина. Все будто замерли, не понимая, что происходит: ни листочков с фамилиями, ни нормального знакомства «как полагается» - ничего этого не было. Картина выходила непривычная, сбивающая с толку.

— Вам при рождении только фамилию дали? - сухо уточнила женщина.

— Ну так вы только фамилию и спросили, - спокойно парировала я.

Женщина возмущённо вскинула брови, не отводя от меня взгляда. В нём, полном неприязни, неожиданно проглядывали ещё и удивление, и даже какое‑то невольное уважение. Скорее всего, до этого момента девчонки-первокурсницы ей так не отвечали.

— Мне повторить? Ваше имя и фамилия?

— Алиса. Алиса Истомина, - чётко произнесла я, стараясь не выдать, как сильно колотится сердце где‑то у самого горла.

— Хорошо, Алиса Истомина, - она практически процедила мою фамилию сквозь зубы и что‑то черкнула в своём листочке. - Идём дальше. Кинина Ангелина есть?

— Здесь, - брюнетка с телефоном на мгновение приподняла нарощенные ресницы, услышав своё имя, и вяло подняла руку - будто даже это движение стоило ей лишних усилий.

— Развивайте привычку общаться глаза в глаза - в будущем пригодится, - произнесла куратор, и на её лице мелькнуло что‑то отдалённо похожее на улыбку. Если, конечно, эту усмешку вообще можно было назвать улыбкой.

Ангелина уже опустила взгляд в телефон, не дослушав фразу до конца, словно заранее знала, что ничего приятного там не прозвучит, и просто пропустила язвительность мимо ушей.

— Оксана Дмитриенко здесь? - продолжила куратор, не меняя сухого тона.

— Есть… - раздался тихий, будто стесняющийся самого себя голос.

— Что? — переспросила куратор, чуть наклонив голову, словно пыталась расслышать звук, который едва пробивался сквозь воздух.

— Есть, то есть… здесь. То есть я… хотела сказать, что я тут, - торопливо забормотала девушка. На вид - моя ровесница. Та самая, с которой у меня недавно вышел неловкий разговор: сейчас она растрачивала остатки смелости на то, чтобы просто произнести пару слов. От волнения она начала нервно поправлять чёлку, дёргая пряди так, будто пыталась привести в порядок не волосы, а собственные мысли. На секунду мне даже стало её по‑настоящему жалко - эта мелкая суетливая деталь выдавала, как сильно она теряется под чужим взглядом.

— Дмитриенко тут. Ага. Отметила, - пробурчала куратор себе под нос, снова склоняясь над списком, будто хотела поскорее спрятать раздражение за деловитостью.

— Егор Чевняков? - спросила она, и в зале повисла короткая, но отчётливая тишина.

— Так и запишем. Отсутствует, - сама себе ответила куратор, водя ручкой по бумаге.

— Он скоро придёт, опаздывает! - послышался голос из‑за спины Ангелины - оттуда, где стояла та самая блондинка, которая всё это время старательно высматривала кого‑то у входа в спортзал. Её тон звучал чуть громче и увереннее, чем нужно, будто она пыталась не только оправдать Егора, но и доказать свою правоту. — Просто пробки, он едет!

Куратор закатила глаза так выразительно, что этот жест, кажется, увидели все.

— Просто, не просто… Время линейки было обозначено заранее. И это десять утра, - она резко глянула на часы, будто стрелки могли подтвердить её правоту лучше любых слов. — Уже десять ноль семь. И уж едет он или идёт - это уже не важно. Важно, что сейчас его на месте нет. А ваша фамилия как, защитница опаздывающих?

— Таня Молчанова.

— Таня Молчанова, - проговорила куратор, скользнув взглядом по листку сверху вниз, а потом подняла на Таню вопросительный, чуть прищуренный взгляд.

— А вашей фамилии тут нет, Таня Молчанова, - она старательно выделила каждую буковку, будто хотела, чтобы смысл этих слов дошёл до всех до единого и осел в голове тяжёлым осадком.

— Я поздно подала документы… Меня предупреждали, что в списках меня может не быть, потому что приказ на зачисление вышел поздно, - торопливо объяснила Таня, слегка наклонив голову, словно пыталась стать меньше и незаметнее. В её голосе слышалась та самая робкая уверенность, которая появляется, когда знаешь, что формально ты права, но всё равно чувствуешь себя виноватой.

— Понятно. Ещё одна морока, - сухо бросила Анна Владимировна, едва заметно поморщившись, будто эта маленькая бюрократическая неувязка легла на её плечи лишним грузом.

Проведя перекличку с остальными ребятами, мы практически закончили это знакомство - не скажу, что самое приятное в моей жизни. Куратор захлопнула большой блокнот изумрудного цвета с таким чётким, почти театральным щелчком, что звук прокатился по залу, как финальная точка. Затем она демонстративно повернулась к нам в анфас, расправила плечи и заговорила так, будто репетировала эту речь неделями:

— Моё имя - Анна Владимировна, - её тон вдруг напомнил мне сцену из фильма «Майор Пейн»: такой же жёсткий, рубленый, не терпящий возражений, но при этом странно притягательный в своей прямолинейности. — Я человек строгий, пунктуальный, ответственный, но, - она подняла палец вверх, выделяя этот момент, словно ставила невидимый акцент, — понимающий и, при необходимости, входящий в ваше положение. Дружите со мной - и я буду дружить с вами. Есть вопросы?

В зале повисла тишина - не напряжённая, а скорее оцепеневшая. Ни у кого не возникло ни смелости, ни желания уточнять что‑то из вышесказанного. Да и уточнять, если честно, было особо нечего: всё прозвучало предельно ясно, без лишних полутонов.

— Раз вопросов нет, пройдёмте в актовый зал для торжественной части, - произнесла она уже чуть мягче, и на этот раз её улыбка выглядела почти искренней. Блондинка развернулась и зашагала к выходу уверенной, размеренной походкой, будто точно знала, что за ней сейчас потянется вся группа.

Не услышав за собой привычного топота «крохотных первокурснических ножек», она на секунду замерла и обернулась, слегка приподняв бровь:

— Я надеюсь, особое приглашение вам не нужно?

В ту же секунду наша группа встрепенулась, словно от лёгкого электрического разряда, и дружно зашагала за своим учебным предводителем, стараясь не слишком явно спешить, но и не отставать.

Светлое учебное утро я представляла себе совсем не так. «Добро пожаловать во взрослую жизнь», - пронеслось у меня в голове, и в этой мысли смешались лёгкая горечь, странное предвкушение и ощущение, что с этой минуты всё будет по‑другому.

Актовый зал напоминал футбольное поле или даже стадион - настолько он был большим. Если честно, по интерьеру и атмосфере он мало чем отличался от спортзала, из которого мы вышли две минуты назад.

Потеряв свою группу в толпе, я села на одно из коричневых «совдеповских» кресел. «Скорее всего, им уже не один десяток лет», — подумала я. Подо мной раздался характерный скрип, и в этот момент неловкость выкрутилась на максимум.

В ожидании, когда наконец начнётся торжественная часть, я продолжила мысленно рассуждать о своём детстве, матери, отце, о том, как всё получилось. В голове закралась мысль, что, на самом‑то деле, мать не хотела моего рождения и что всего этого — здесь и сейчас — могло и не быть. Её подруга рассказывала, что мать хотела оставить меня в роддоме, говорила, что не проснулся материнский инстинкт. Впрочем, я считаю, что и это не оправдание: ведь человеческое отношение к тому, что из тебя родилось, никто не отменял.

— Декор, конечно, дерьмо.

— Что? - спросила я и тут же выпуталась из своих мыслей. Сердце ёкнуло от неожиданности, а потом ещё раз - уже по другой причине. Мысль ускользала от меня.

— Декор, говорю, дерьмо полнейшее, - повторил парень, чуть закатив глаза, и в этом жесте было столько усталой иронии, что я невольно улыбнулась уголком рта, сама того не желая.

Я опешила. Причём сама не поняла: от неожиданности или от красоты того, кто сидел рядом. Как я могла сразу не обратить на него внимания?

Слева от меня сидел парень, на вид лет девятнадцати. У него были русые волосы, небрежно уложенные, будто он только что провёл по ним рукой, а голубые глаза светились какой‑то дерзкой, живой искрой. На нём была простая белая майка и шорты - жара на улице давала о себе знать, и в душном актовом зале этот лёгкий наряд казался почти бунтарским. Но больше всего притягивала его улыбка - идеально ровная, красивая, будто сошедшая с обложки журнала, но при этом совершенно не надменная, а какая‑то обезоруживающе искренняя. Казалось, он и сам не до конца осознавал, насколько она действует на окружающих.

— Угу, - ответила я и тут же немного смутилась, хотя это было на меня не похоже. Вдруг он говорил это не мне? Я оглянулась на наш ряд: в нём сидели лишь мы вдвоём.

— И шарага эта - такое же дерьмо. Однажды я пришёл сюда за знаниями, а теперь мечтаю поскорее доучиться и свалить, - он фыркнул, но в этом фырканье не было злости - скорее горькая усталость человека, который слишком рано понял, что реальность не совпадает с ожиданиями. Он покосился на меня, будто проверяя, осужу ли я его за эти слова, и на секунду в его взгляде мелькнуло что‑то уязвимое - как будто он сам не хотел озвучивать этот монолог, но держать это в себе сил уже не было.

В ответ я промолчала. На самом деле, я была с ним отчасти согласна - декор помещения и правда был так себе. Но главной причиной моего молчания стал ток, который прошиб меня с макушки до самых пяток, как только я подняла глаза на него.Внутри всё содрогнулось.

В голове пронеслось молниеносное: «Нет‑нет‑нет‑нет». Влюбляться вот так - нечестно. Где красивая история любви, где особенный момент, где хотя бы пара недель осторожных взглядов и случайных столкновений в коридоре? Так, Алиса, без паники, это просто похмельная дрожь, — сказала я себе мысленно и тут же нервно хихикнула где‑то в глубине сознания, абсолютно себе не веря. Только не сейчас.

— Здравствуйте, уважаемые студенты! - раздался громкий голос со сцены. — Приветствуем вас…

Слова сливались в монотонный гул, шум в ушах накрыл пеленой ту часть моего мозга, которая отвечала за восприятие реальности. Я будто зависла между секундами: вроде бы сидела здесь, видела всё, но не могла зацепиться ни за одну фразу. Находясь в сознании, я даже не поняла, сколько минут выпала из действительности.

— …Спасибо, до встречи в учебном корпусе. Четвёртый курс, останьтесь: для вас есть отдельные новости по поводу учебного плана.

«Жесть, я всё пропустила!» - мысль ударила по вискам, как резкий звонок на паре. Где вообще моя группа? Оглянувшись, я поняла, что они сидели ровно на противоположной стороне и абсолютно не заметили моего отсутствия. Ну и ладно. Надеюсь, в группе в LeChat напишут всю необходимую информацию.

К телу липла насквозь промокшая блузка — от жары, от волнения, от этого странного, колючего напряжения, которое никак не хотело отпускать.

— Ты себя нормально чувствуешь? - спросил незнакомец, чуть наклонившись ко мне. В его голосе было не столько любопытство, сколько настоящая, чуть неловкая забота - будто он сам не знал, имеет ли право спрашивать, но не смог промолчать.

— Да‑да, всё хорошо! - затараторила я, слишком быстро, слишком громко, выдавая себя с головой.

— Ты какая‑то потерянная. И мокрая вся… У тебя температуры нет? А то я рядом сидел, болеть не хочу, - сказал он, пытаясь шуткой разрядить обстановку. Но за этой шуткой пряталось что‑то ещё: он не сводил с меня взгляда, будто пытался разгадать, что со мной происходит.

Я хотела рассмеяться, показать, что всё в порядке, что это просто духота, но смех застрял где‑то в горле. Вместо этого я неловко провела ладонью по влажному рукаву, будто хотела стереть с себя эту нелепую уязвимость.

— Просто жарко, - пробормотала я, избегая его взгляда, но он всё равно поймал мой, удержал на секунду - и в этой секунде было столько живого, настоящего интереса, что у меня снова ёкнуло сердце.

— Тут не просто жарко. Тут как в парилке. Если хочешь, можем выйти подышать.

Я кивнула, надела рюкзак на плечо и последовала к выходу. Он последовал за мной, не отставая ни на шаг, будто боялся, что если остановится хоть на секунду, я растворюсь в этом гулком пространстве, как утренний туман.

Выйдя на крыльцо, мы оба будто упёрлись в невидимую стену. Повисло десятисекундное молчание.

Ветер чуть тронул волосы, принёс запах нагретого бетона и далёкой грозы, и от этого резкого контраста с душным залом у меня наконец-то прояснилось в голове.

Он поднял на меня взгляд - и в этих голубых глазах уже не было той дерзкой искры, только спокойная, чуть усталая забота.

— Ты это… постой, подыши. И не переживай ты так. Учёба тут, конечно, дерьмо, но чтобы так переживать… Не надо. Я пошёл. А ты давай, полежи, поспи, может, полегчает. Пока.

— Пока, - сорвалось с моих губ, и голос вышел охрипшим и застоявшимся, будто я молчала не пару минут, а целую вечность.

В голове наконец-то стало тихо - ни горьких воспоминаний, ни бесконечных «а если бы», ни страха перед будущим. Только этот прохладный ветер, запах нагретого асфальта и странное, непривычное ощущение: будто мир на секунду замедлился и шепнул: «Всё будет нормально». И пусть я не знала, откуда взялась эта уверенность, я вдруг ей поверила.

***

Я добралась домой как в тумане - ступени, лифт, поворот ключа в замке слились в одну смазанную картинку. Из головы не уходил образ парня в белой майке.

Несмотря на всё то благоговение, что на мгновение накрыло меня в актовом зале, в груди то и дело царапался холодок сомнения. В воспоминаниях он был почти идеальным: смелый взгляд, обезоруживающая улыбка, эта его усталая ирония. Но всё же что‑то было не так. Что‑то едва уловимое, как тень, скользнувшая по стене и тут же растворившаяся в свете. Я пыталась поймать это ощущение, повернуть его так и этак, но оно ускользало, оставляя после себя только смутную тревогу.

Мысли о незнакомце ушли на задний план, как только взгляд упёрся в корзину с бельём, сиротливо стоящую у двери. Блин. Мама просила вывесить ещё утром. А она придёт через четыре часа. Ладно, скажу, что из-за высокой влажности бельё вообще не сохнет — и я сама не понимаю, почему. Хорошо, что вспомнила: уже хоть какое-то оправдание.

Я вышла на балкон - узкий, заставленный по углам коробками и старыми банками, с облупившейся краской на подоконнике. Привычно щёлкали прищепки, бельё хлопало от сквозняка, а я вешала его почти на автомате, глядя не на простыни, а куда-то сквозь них, будто между пододеяльниками могла проступить разгадка сегодняшнего дня.

Я развешала белье и позволила себе такую роскошь как дневной сон, разбудил меня только звук поворачивающегося в замке ключа и мамины шаги. Мы поужинали, и сегодня мама задавала свои обычные вопросы с особым энтузиазмом:

— Как день? Что на линейке? познакомилась с кем-нибудь? улыбаясь, спросила она.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть непринуждённо:

— Да особо ничего. Собрание…потом что-то вроде торжественной части. Всё как у всех.

Мама чуть помедлила, будто хотела ещё что‑то спросить, поймать меня на какой‑нибудь детали, но потом просто кивнула, негласно принимая мою усталость - и моё право не выкладывать всё сразу.

— Ну и ладно, моя девочка, хорошо. Главное, что доехала нормально.

А я сидела, смотрела на её тёплые, чуть морщинистые руки, которые привычно крутили край салфетки, и думала: да, доехала. Но вот что со мной в колледже случилось - этого я ей пока не расскажу. Секреты от мамы… - пронеслось в голове, и от этой мысли стало одновременно и неловко, и странно волнительно. А это уже интересно, мелькнуло где‑то на краю сознания.

О своей влюблённости я вспомнила только поздно вечером, когда дом затих, а темнота в комнате стала такой густой, что в ней можно было прятать любые мысли. Они снова заполонили голову, кружились, как мошки вокруг фонаря, цеплялись за каждую мелочь: как он закатил глаза, как пытался шутить, как смотрел, будто хотел что‑то разглядеть во мне.

Но усталость и отголоски прошлой бессонной ночи оказались сильнее. Глаза слипались, мысли путались, и в какой‑то момент я перестала за них цепляться. Просто позволила темноте накрыть себя целиком. Я уснула.

Приступ тошноты заставил меня проснуться среди ночи.

3:10. Я глубоко вдохнула ночной воздух, сочившийся из приоткрытого окна, - он пах сыростью и далёкими дождями. Жжение от желудочного сока подкатило к горлу, обжигая изнутри. Резко откинув одеяло, я сорвалась с кровати и побежала в туалет.

— Алиса? - сонным, чуть дрожащим голосом проговорила мама. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Мама включила свет в зале и поспешила к ванной комнате. В дверь раздался аккуратный, но очень обеспокоенный стук.

— Алисочка?

— Всё хорошо, мам, наверное, съела что-то не то, - ответила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось от неловкости. На самом деле я уже давно не ела ничего, кроме маминой стряпни, - она всегда была самой вкусной и самой надёжной в этом мире.

Нажав на смыв, я вышла из ванной, чувствуя, как по спине ползёт липкий холодок стыда.

— Я не беременна, - поспешила оправдаться я, выпалив это так резко, будто передо мной стоял обвинитель, а не родная мама. Так, будто было за что оправдываться. Я прекрасно знала и понимала, как появляются дети, но, как и многие подростки, сторонилась этой темы даже в собственных мыслях - она казалась чужой, пугающей, слишком взрослой для меня.

— А я ничего и не говорю, - мягко ответила мама, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Я вижу, как ты смотришь, - буркнула я, отводя глаза.

— Попей воды и ложись спать. Это, скорее всего, желудок у тебя так реагирует на эти ваши вечеринки и дешёвое пиво, которое вы непонятно откуда берёте.

Я сделала пару глотков воды, чувствуя, как холодная жидкость слегка приглушает жжение. И поспешила последовать маминому совету, будто это могло разом решить все проблемы.

— Если будет плохо - разбуди меня! - прокричала из другой комнаты мама.

— Хорошо! - крикнула я в ответ, уже забираясь под одеяло и закрывая глаза, словно пытаясь спрятаться не только от света, но и от собственных мыслей.

Ещё примерно час я не могла уснуть. В голове я старательно прокручивала причины своего плохого самочувствия, перебирала варианты, как, надеясь, что один из них окажется правильным. Может, это из‑за сна? Похоже, мне опять снилась эта жуть, которую я помнила лишь обрывками.

«Кого тошнит из‑за сна?» - продолжила я свои ночные рассуждения, почти шёпотом, будто кто‑то мог услышать. «Такого не бывает…»

Нет, определённо, опять снился этот сон. Опять. Но что же там такое снится, что даже тело реагирует, будто всё происходит на самом деле? В этих мучительных размышлениях я наконец провалилась в сон. И, как это часто бывает, когда дёргаешь за нейронные ниточки в попытках что‑то вспомнить, они дают ответ - даже если он будет не совсем желанным.

Я стояла у прилавка с овощами, и симпатичный парень лет шестнадцати вдруг сунул мне в руки арбуз. Он оказался неожиданно тяжёлым.