Другая сторона Элис

Я отвернулась.

Власть – это когда люди крестятся тебе вслед.

В машине было тихо.

Рико вёл. Корелли сидел рядом со мной – не близко, просто рядом. За окном тянулся Голд Кост – особняки, фонари, первые огни в окнах.

Я смотрела в стекло.

– Вы его напугали, – сказала я.

Не обвинение. Просто наблюдение.

Тишина.

В зеркале заднего вида мелькнул взгляд Рико – быстрый, почти незаметный. Он тут же вернул глаза на дорогу.

Корелли не повернулся. Не ответил. Просто смотрел вперёд.

Тишина осталась висеть между нами. Но изменила качество – стала другой. Не пустой.

Машина свернула на мою улицу.

Воздух в квартире был затхлым.

На кухонном столе лежала моя папка. Том был здесь раньше. Я бросила сумку на диван и заметила в кресле у окна тлеющую сигарету – оранжевую точку в темноте.

– Ты мог бы включить свет.

Тени шевельнулись.

– Ждал три часа. Ты не вышла на связь.

Я постояла у порога – не потому, что ноги не держали, а потому что нужно было остановиться. Понять, что первый день закончился и я стою в квартире, а не в кабинете.

Потом прошла к столу и села. Не рядом с ним.

Слова выходили отрывисто:

– Корелли. Обед. Бухгалтерия. Банк.

Каждое отдельно. Том уже стоял у окна и слушал. Когда я замолчала он подошёл к плите.

Кипяток. Кружка.

– Чай. Крепкий. С коньяком.

Поставил кружку передо мной и вернулся к окну. В его кружке коньяка не было.

Пар поднимался спиралью. Я смотрела на него.

– Как проверял легенду?

– Спросил про сестру. – Я поставила кружку на стол. – Я ответила правильно.

– Уверена?

Я подумала – секунду.

– Уверена в том, что ответила. Не уверена в том, что он спрашивал именно это.

Том посмотрел на меня – долго, без комментариев.

– Бухгалтерия.

– Там четверо. Марш, Сантос, Пит и Хиггинс. Кто-то из них ворует. Хиггинс – либо нет, либо слишком умна. Пока не знаю.

Я посмотрела на огонёк его сигареты.

– Но Корелли меня об этом спрашивал. Значит тоже не знает.

Том молчал – дольше обычного.

– Хиггинс, – повторил он. – Дольше всех работает?

– Да.

Он кивнул. Что-то убрал во внутренний карман. Встал.

– Отдыхай. Пойду.

Он уже был в дверях.

– Том.

Остановился. Не обернулся.

– Он принял план сразу. Без вопросов. Это хорошо или плохо?

Том помолчал – ровно столько, чтобы я поняла: взвешивает, а не тянет время.

– Зависит от того почему.

Дверь закрылась.

Я не двигалась.

Кружка остывала. За окном где-то далеко – звук похожий на щелчок затвора. Или на ветку. Или на каблук по асфальту.

Я поднесла ладони к лицу. Они пахли бумагой.

Потом убрала руки. Допила чай. Пошла в спальню. Легла.

Лежала в темноте и думала не о Корелли. Думала о том, что сказала в машине.

Вы его напугали.

Просто наблюдение. Как о погоде.

Он не ответил.

Я закрыла глаза.

Глава 5 Проект чистота

Бухгалтерия картеля не отдел.

Улей.

Со своей иерархией, своими сотами, своим гулом, который не прекращается никогда – просто меняет тональность в зависимости от того, кто вошёл.

Я вошла чужой. Это знали все, включая меня.

Мой кабинет был отделён от общего зала стеклянной перегородкой – достаточно прозрачной чтобы видеть всё и достаточно тонкой чтобы слышать почти всё.

Миссис Хиггинс это знала. Она методично отсчитывала монеты на краю стола – не потому, что нужно было их считать, а потому что звук заглушал стук клавиш, который она не хотела, чтобы я слышала. Клерки переговаривались вполголоса, прикрываясь папками с надписью «ВЫРУЧКА».

Глория Сантос ни разу не подняла голову за всё утро.

Враждебность здесь была рабочей. Как инструмент, который держат наготове.

Около одиннадцати дверь открылась без стука. Рико. В руках небольшой чемоданчик. Поставил его на край стола с глухим стуком, от которого качнулась чернильница.

– Боссу нужно знать их слабые места. – Голос ровный, без интонации. – Три букмекера с Вест-Сайда. Финнеган, ОРайли и Беппе. Босс хочет их территории.

Я не притронулась к чемоданчику.

– Я бухгалтер, Рико.

– Ты работаешь на босса. – Он наклонился вперёд, упираясь кулаками в столешницу. – А боссу нужно это.

Он ушёл. Дверь осталась открытой. Я встала и закрыла её сама.

Потом вернулась и открыла чемоданчик.

Внутри было досье – плотное, аккуратное. Фотографии: семья Финнегана на пикнике у озера, жена ОРайли у витрины на Стейт-стрит, дети Беппе на пустыре. Под фотографиями – документы. Адреса, имена, банковские выписки, счета.

Я разложила бумаги по столу и начала читать.

ОРайли держал деньги в наличных – никаких банков, никаких следов. Беппе был чист на бумаге, но его цифры не сходились уже второй год подряд: кто-то внутри тихо снимал сливки, и Беппе либо не знал, либо делал вид.

Я перевернула страницу.

Беппе. Джузеппе Де Лука, Норт-Сайд. Сорок два года. Трое детей – это я знала по фотографии в досье: трое мальчиков у какого-то озера, лето, счастливые лица. Беппе стоял чуть в стороне, смотрел на них с тем выражением, которое бывает у людей, которые знают, что хорошее не длится.

Я выписала цифры. Три версии. Поставила вероятности.

Думала: я работаю с числами. Числа не имеют биографии.

Потом посмотрела на фотографию – трое мальчиков у озера – и убрала её под стопку бумаг.

Финнеган был другим.

Джеймс «Костяшка» Финнеган был аккуратным человеком. Его деньги были грязными, но он тратил их с демонстративной респектабельностью: дом в Оук-Парке, взносы в приходскую церковь, ежегодный взнос в клуб коммерсантов. Всё через банк, всё с квитанциями.

Именно там я и нашла зацепку.

В выписках за последние три года повторялся один и тот же платёж: «Гленкоу Хоспитал», две тысячи четыреста долларов ежеквартально. Получатель – Мэри Финнеган. Счёт открыт на её имя.

Я смотрела на цифры долго.

Регулярность говорила о хроническом лечении. Мне не нужно было знать диагноз. Мне было достаточно даты следующего платежа.

Я выписала на чистый лист: имя клиники, номер счёта, получатель, дата. Сложила всё обратно в чемоданчик. Закрыла на защёлку.

Потом посмотрела на листок, который остался на столе.

За стеклянной перегородкой Хиггинс методично щёлкала рычажками арифмометра. Не смотрела в мою сторону. Но пауза между щелчками стала чуть длиннее.

Я убрала листок в ящик стола и открыла следующую папку.

После обеда мне понадобились архивные данные по поставочным контрактам за прошлый квартал. Архив вёл главный бухгалтер.

Я вышла в общий зал.

– Миссис Хиггинс. Мне нужны оригиналы контрактов по поставкам за первый квартал двадцать восьмого года.

Хиггинс не подняла головы. Пальцы продолжали двигаться по рычажкам.

– В архиве всё сложено по годам. Ищите сами.

В зале стало тише. Не сразу, постепенно. Как бывает, когда люди перестают делать вид, что не слушают.

– Я ваш руководитель, миссис Хиггинс. И прошу вас выполнить вашу работу.

Хиггинс медленно подняла голову. Глаза за толстыми линзами – янтарные, острые.

– Руководитель. – Она произнесла это слово без интонации – Вы здесь без году неделя, мисс Валенсиано. Рекомендация мистера Мартинеса – это рекомендация. Не двенадцать лет работы.

Последние слова произнесла отдельно. Как ставят печать.

Я стояла ровно.

– Если с этими контрактами что-нибудь случится. Мистер Корелли узнает не о том, какие документы я просила. А о том, почему вы мне отказали.

Тишина.

Хиггинс смотрела на меня долго, не мигая. Потом встала. Прошла к архивному шкафу. Вернулась с толстой папкой и положила её на край стола аккуратно, без грохота. Это было хуже, чем если бы швырнула.

– Прошу, – сказала она...

Я взяла папку и кивнула.

Когда возвращалась к себе – почувствовала её взгляд. Не злой. Изучающий.

Рико вернулся за чемоданчиком в шестом часу. Я стояла у окна – река Чикаго внизу была тёмной, почти чёрной в октябрьских сумерках.

Он взял листок с края стола двумя пальцами.

– Что это?

– Слабое место Финнегана. Платёж в «Гленкоу Хоспитал» за следующий квартал. Счёт на имя его жены. Две тысячи четыреста долларов.

Рико молчал. Читал цифры.

– Отдайте боссу, – сказала я.

Он ушёл, забрав чемоданчик и листок. Я осталась у окна.

Прошло не больше десяти минут.

Шаги в коридоре. Не Рико, другой ритм. Я обернулась за секунду до того, как дверь открылась.

Корелли.

Он не вошёл сразу. Остановился в проёме и смотрел на меня. Потом шагнул внутрь. Закрыл дверь. Не сел.

– Рико передал листок. – Помолчал. – Гленкоу. Две тысячи четыреста в квартал. Почему? – Он помнил цифры наизусть. – Нетривиально.

– Эффективно. Без шума. Без следов.

Корелли кивнул – едва заметно. Потом посмотрел на меня иначе – не на стол, не на листок. На меня. Пауза была на секунду длиннее рабочей.

– Через неделю хочу финальный план реструктуризации.

Он уже разворачивался к двери.

– Также Беппе теряет деньги изнутри. Кто-то из своих. Уже продолжительное время.

Корелли остановился. Не обернулся сразу.

Потом повернулся. Медленно. Посмотрел на меня, как смотрят на карту, на которой внезапно обнаружился новый маршрут.

– Откуда.

Не вопрос.

– Цифры не сходятся.

Он смотрел ещё секунду. Потом – едва заметно:

– Хорошо.

Дверь закрылась без звука.

В кабинете остался лёгкий запах табака. За стеклянной перегородкой общий зал был пуст. Только в дальнем углу горела одна лампа.

Под ней сидела миссис Хиггинс. Что-то писала – методично, не торопясь. Потом подняла голову – один раз, коротко – и посмотрела прямо на меня сквозь стекло. Потом вернулась к бумагам.

Я надела пальто. Взяла сумку. Вышла.

Рико вёз меня домой в том же чёрном «Кадиллаке». Октябрьский Чикаго за окном был тёмным.

На углу Вэккер и Кларк патрульный в форме стоял у входа в подвальный бар без вывески. Дверь была открыта – снизу шёл джаз и запах пива. Патрульный не заходил. Просто стоял. Человек в штатском вышел, остановился рядом, что-то передал из руки в руку – быстро, привычно. Патрульный убрал в карман не глядя.

Вокруг шли люди. Никто не смотрел.

Вот так устроен был этот город – где закон существовал как договорённость между теми, кто его писал и теми, кто платил чтобы его не исполняли. Харпер работал здесь двенадцать лет. Корелли – семь. Моретти – двадцать шесть.

Патрульный на углу работал здесь всю жизнь.

Я смотрела пока «Кадиллак» не повернул на Мичиган.

– Странная ты, Алисия. – Рико не обернулся. – Босс сам ходит к тебе – не через секретаршу. И старуха Хиггинс папку принесла.

– Ничего странного. Я работаю с цифрами.

– Все здесь работают с цифрами. – Он хрипло усмехнулся. – Но не все возвращаются домой.

– А я возвращаюсь.

Небоскрёбы по обе стороны уходили в темноту – серые, молчаливые.

Рико высадил меня у угла Мичиган и Эри. Я подождала пока «Кадиллак» скроется за поворотом.

Телефонная будка у аптеки Краузе была в полквартале. Стекло было холодным.

Харпер снял трубку после второго гудка.

– Финнеган, – сказала я. – Гленкоу Хоспитал. Мэри Финнеган, счёт на её имя. Ежеквартально – две тысячи четыреста. Следующий платёж – декабрь.

Пауза. Я слышала, как он пишет.

– Это всё?

– Беппе теряет деньги изнутри. Корелли скоро узнает. Я найду.

– Откуда у тебя Беппе?

– Досье. Рико принёс. Хотел анализ.

Пауза стала другой.

– Он дал тебе досье в первую неделю?

– Не мне. Рико принёс. Корелли хотел анализ.

– И ты его сделала.

За стеклом будки Мичиган-авеню шла своим чередом – автомобили, зонты, чьи-то каблуки по мокрому тротуару.

Я повесила трубку.

Октябрьский Чикаго пах мокрым камнем улиц и углём из подвальных котельных. Я шла домой и думала не о Харпере. Не о Корелли.

О Хиггинс.

О том что в её взгляде сквозь стеклянную перегородку не было злости. Только внимание – острое, терпеливое.

Сегодня я дважды отдала одну и ту же информацию двум разным людям.

Оба раза это казалось правильным решением.

Глава 6 Ржавчина на серебре

Месяц изменил не меня. Он изменил расстояния.

«Проект Чистота» работал. Три уровня счетов, четыре промежуточных держателя, ни одного прямого следа от наличных к Корелли лично. Схему я выстроила за первые две недели. Он прочитал один раз, сложил бумаги и сказал: «Запускай». Больше к этому не возвращались.

С тех пор он заходил в мой кабинет сам.

Глорию Сантос я вычислила на третьей неделе. Контракты по поставкам за первый квартал в тех самых папках, которые Хиггинс принесла мне в первый день. Глория снимала по мелочи: округляла суммы в накладных, разница оседала на счёте посредника, которого не существовало. Аккуратно. Терпеливо. Почти незаметно.

Почти.

Я положила расчёты на стол Корелли в пятницу утром. Он прочитал, не поднимая головы. Сказал одно слово. Глория не пришла в понедельник. Больше о ней не говорили.

Хиггинс в тот же день принесла мне утренний кофе без просьбы. Поставила. Ушла. Мы обе сделали вид что это ничего не значит.

За окном ноябрь доедал последние светлые часы. Я просматривала отчёт по клубу «Серая сова» – цифры расходились на восемьдесят долларов где-то в прачечной. Восемьдесят долларов – это не деньги. Восемьдесят долларов это уже привычка. Привычки беспокоили меня больше денег.

Дверь открылась без стука.

Корелли вошёл с бутылкой и двумя бокалами. Поставил на край стола, как будто это его стол. Здесь всё было его столом.

– Заканчивай. Сегодня ты работаешь до первой звезды.

Я не подняла головы сразу. Дала себе три секунды – дописать строку, поставить точку, закрыть папку и вздохнуть немного театрально.

– У меня расхождение в «Серой сове».

– К чёрту «Серую сову». – Без раздражения, почти лениво. – Если система не держится без тебя вечером пятницы, то система выстроена неверно.

Я подняла голову.

Тени под его глазами были глубже обычного. Не усталость – бремя. Усталость, это временный минус. Бремя, это структурный долг.

Он налил коньяк ровно на два пальца. Подвинул бокал ко мне.

– «Хеннесси» 1915 года. Подарок от французского партнёра.

Я взяла бокал. Стекло было тёплым. Коньяк оказался именно таким каким должен быть коньяк, за который убивают на таможне.

– За что пьём?

– За порядок из хаоса, – сказал он, глядя мне в глаза.

Мы выпили молча.

Он отошёл к окну. Достал сигару, раскурил не торопясь. Огни города внизу отражались в стекле. Два Чикаго, один поверх другого.

– Ты никогда не рассказываешь о себе, – сказал он, не оборачиваясь. – Кто такая Алисия Валенсиано на самом деле?

Я ждала этого вопроса со второй недели.

– Я та, кем нужно быть в конкретный момент.

Он обернулся. Усмехнулся – не тепло, но без холода.

– Архитектор. Ты строишь конструкции так, что шва не найти. – Шагнул от окна в свет моей лампы. – Этому не учат в университете.

– Меня учила необходимость.

– Кто?

– Обстоятельства.

Он смотрел на меня секунду дольше чем требовал разговор.

– Где ты научилась считать? По-настоящему – не складывать цифры, а читать за ними людей?

– Я говорила. Майами, отец держал…

– Нет. – Тихо, без злости. – Ты говорила историю. Я спрашиваю тебя.

Пауза.

Его вопросы ложились точно – не туда, где больно, а туда, где пусто.

– Ты помнишь суммы до цента за три квартала, – продолжил он, – но, когда я спрашиваю про себя – ты будто не помнишь. Почему?

– Я не путаюсь. Я выбираю что отвечать.

– Нет. – Снова тихо. – Ты будто не помнишь.

Не вопрос.

Что-то сдвинулось внутри – не мысль, что-то под мыслью. Перед глазами мелькнуло: темнота, запах гари. Я убрала это немедленно. Поставила бокал на стол. Слишком резко – коньяк выплеснулся через край.

Корелли замер.

Я смотрела на растекающееся пятно на столешнице и думала только об одном: не двигаться. Не давать ничего больше.

Он не бросился ко мне. Просто подошёл. Медленно и взял мой бокал. Отставил. Потом положил руку на спинку моего кресла, не касаясь меня.

– Дыши, – сказал он. Не приказ. Почти.

Я дышала.

Когда подняла глаза – он смотрел на меня с выражением, которое я не умела классифицировать. Не жалость. Не торжество. Что-то между узнаванием и осторожностью.

Он убрал руку. Отошёл к столу, взял свой бокал. Долго смотрел в него.

– Завтра едем в Саут-Сайд, – сказал он. – Встреча с поставщиками. Там будут люди Моретти.

Пауза.

– Если ты поедешь. Если не страшно.

Я ответила так, как должна была ответить Алисия Валенсиано:

– Я поеду.

Он кивнул. Достал из кармана узкий футляр. Положил на стол передо мной – не вручил, именно положил, как документ.

– Люди Моретти читают детали. Они должны видеть, что ты под защитой.

Я открыла футляр.

Платиновое колье. В центре – чёрный бриллиант. Камень не блестел – поглощал свет. Я смотрела на него дольше, чем следовало.

– Повернись.

Я повернулась.

Его пальцы коснулись шеи на секунду – только чтобы застегнуть замок. Металл лёг на ключицы холодной тяжестью.

Он обошёл меня и встал прямо перед креслом. Смотрел не на меня – на камень. Медленно провёл кончиками пальцев по грани бриллианта в ямочке между ключицами.

Этот жест был точнее любого прикосновения.

– Завтра в семь. На парковке.

Он затушил сигару. Взял бутылку. Вышел. Будто и не приходил.

Я сидела ещё минуту. Смотрела на пятно от коньяка на столешнице.

Ты не помнишь.

Как будто знал.

Этого я ему не прощу, решила я. И не смогла объяснить себе почему именно это.

Я взяла пальто. Выключила лампу. Пятно на столешнице осталось – до утра.

Рико ждал у «Кадиллака».

Всю дорогу я смотрела в окно. Огни Мичиган-авеню скользили по стеклу и пропадали. Колье было тяжёлым. Я не сняла его.

«Кадиллак» остановился у подъезда. Рико вышел, открыл дверь. Я вышла и остановилась.

У входа стоял человек в тёмном пальто с поднятым воротником. Курил, пряча огонёк в ладони от ветра. Прямая осанка. Я узнала его раньше, чем он обернулся.

– Рико, – сказала я не оборачиваясь. – Спокойной ночи.

Пауза. Я слышала, как он оценивает ситуацию.

– Спокойной ночи, мисс Валенсиано.

«Кадиллак» уехал.

Я подошла к Харперу. Он обернулся за три шага до того, как я дошла. Затушил сигарету каблуком об асфальт.

– Ты нарушил все протоколы. Рико видел тебя.

– Рико видел незнакомца у подъезда. – Так же тихо. – Я ждал час сорок семь минут.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. На моей шее колье.

Том увидел его. Я видела, что увидел.

– Что там произошло? – спросил он.

– Рабочая встреча.

– Алисия…

– Элис, – поправила я автоматически. Тут же пожалела. Здесь я была Элис только с ним.

Том сделал шаг ближе, как человек, который хочет видеть лицо в темноте.

–