Другая сторона Элис

Кристен Леро

Другая сторона Элис

Пролог

Я знала, что войду.

Это важно понять сразу. До Харпера, до папки, до всего остального. Когда мне было семнадцать и я нашла ту коробку под кроватью матери - я уже вошла. Просто понадобилось ещё восемь лет, чтобы дверь открылась с той стороны.

Чикаго не спит. Он притворяется.

Лежит в темноте с открытыми глазами и ждёт пока ты решишь, что он безопасен. Потом поворачивает голову.

Я выросла здесь. Я знала это. И всё равно думала, что невидимость - это защита.

Невидимки видят всё.

Но они думают, что это безопасность.

Меня зовут Элис Грейсон. Мне двадцать пять. Я бухгалтер в конторе «Миллер и сыновья» - чужие деньги, бумажная пыль и чужой табак. Очки с роговой оправой, юбка ниже колен, волосы убраны подальше от лица. Я умела быть мебелью. Думала, что это профессия.

Прошлой зимой я увидела кое-что лишнее.

Огромные суммы утекали по фиктивным контрактам - арматура для несуществующих строек, поставщики без адресов, подписи без лиц. Деньги растворялись. Я видела эту схему раньше. В тетрадях мёртвого человека.

Моего отца звали Джон Грейсон. Городской аудитор. В ноябре, когда мне было около пяти, его машина слетела с дороги поздно ночью. Полиция назвала это несчастным случаем.

Его записи я нашла в семнадцать - коробка под кроватью матери, завёрнутая в старую клеёнку. Тетради. Убористый почерк, красные пометки, колонки цифр. На последней странице - схематичный рисунок. Пять растопыренных пальцев. Одно слово, обведённое красным так сильно, что карандаш прорвал бумагу.

Mano.

Я носила этот листок восемь лет. Бумага протёрлась на сгибах до прозрачности.

Когда я увидела ту же схему в бухгалтерии, то начала копать. Думала: тихо, методично, никто не заметит. Думала, что невидимость всё ещё работает.

Она давно не работала.

Тот вторник пах сырой листвой после осеннего ливня. Мокрый асфальт под окном отражал неоновую вывеску аптеки напротив - красные буквы расплывались в лужах, дрожали когда проходил грузовик. С улицы долетел трамвайный звонок - один раз, коротко. Холодный кофе стоял у локтя.

Они вошли без стука.

Первый - крупный, с тяжёлым взглядом. Второй - Том Харпер. Костюм из камвольной шерсти, не новый, но с правильными складками на локтях. Он вошёл так, как входят люди, которые знают что никуда не торопятся. Потому что добыча уже никуда не денется.

Переговорная. Стол прикрученный к полу. Лампа под жестяным абажуром бросала жёлтый круг и оставляла углы в темноте. За единственным окном - узкая полоса переулка, пожарная лестница. Где-то там внизу Чикаго шёл по своим делам и никому не был должен.

Харпер сел напротив - спокойно. От него не пахло ничем. Совсем. Я запомнила именно это.

Он раскрыл папку.

Мои таблицы. Мои запросы. Мои маршруты.

Я смотрела на предпоследнюю страницу дольше остальных. Там был маршрут - вторник, три недели назад, улица Кларк. Я шла туда пешком. Не говорила никому. Записала адрес на клочке который выбросила в урну на углу.

Урну которую никто не должен был проверять.

Я подняла взгляд. Харпер смотрел ровно - ждал. Я не спросила.

Некоторые вопросы опаснее ответов. А некоторые ответы страшнее, потому что ты их уже знаешь.

- Полпроцента, Элис. - Голос тихий, почти мягкий. - Стандартная формула амортизации для разовых контрактов. Разница ничтожная. Но именно она вывела нас на вас. - Пауза. - Вы очень умны. Не каждый аудитор увидел бы эту схему.

- Нам нужен человек внутри картеля La Mano.

La Mano.

Под столом левая рука нашла правую - коротко, почти незаметно.

Восемь лет я носила это слово как чужой долг. Теперь оно сидело напротив меня, в костюме с правильными складками на локтях и предлагало мне войти туда, откуда мой отец не вышел.

- Нет, - сказала я.

Я уже знала, что это не поможет.

- Элис. - Моё имя без давления, почти сочувственно. - Всё что нам нужно, это человек, который понимает цифры. Который уже внутри этой истории.

- Я бухгалтер. Моя мать больна. Я не…

- Я знаю о вашей матери. - Просто факт. Как погода. - Лечение дорогое. Мы можем это решить.

- Нет.

Харпер помолчал. Встал. Застегнул пуговицу пиджака - одно движение, привычное. Направился к двери. Не обернулся.

- Картель уже знает, что кто-то копал под их схему. - Тот же голос. Ровный. - Пока не знают кто. Это ненадолго. Когда узнают - вашу мать найдут первой. Вас второй.

Пауза. Ногти нашли заусенец на большом пальце.

- Это не угроза. Это хронология.

Обернулся. Посмотрел спокойно, почти устало.

- Я сожалею, что разговор зашёл так далеко.

За грудиной поднималось что-то холодное и очень ровное. Не страх. Старше страха. Во рту появился стойкий вкус железа.

- Хорошо, - сказала я.

Не потому, что он меня убедил. А потому, что восемь лет я носила в кармане бумагу, протёртую до прозрачности и ждала пока дверь откроется.

Вот она открылась.

Харпер выдохнул - едва заметно. Взял папку. Пошёл к двери. Больше ничего не сказал.

Я сидела. Слушала как хлопает дверь в конце коридора. Потом - трамвайный звонок снова, с улицы, приглушённый стеклом. Город продолжал идти по своим делам.

Я убрала руки в карман. Нащупала сложенный листок - тот самый, с пятью пальцами и красным словом. Посмотрела на большой палец - опять до крови. Провела по нижней губе рукой, в кровь.

Восемь лет.

Я уже знала: я не остановлюсь. Даже если надо бы.

Особенно если надо бы.

Глава 1 Отголоски, которые тянут назад

Дом пах яблочным пирогом и старыми духами матери. Она открывала тот флакон только по особым случаям. Я стояла в прихожей и не могла заставить себя снять пальто.

- Элис! Пирог почти готов. Решила побаловать тебя перед отъездом. Скоро за мной заедет дядя Роберт, отвезёт к подругам.

Мать стояла у газовой плиты в старых перчатках для выпечки - конфорка шипела, синий огонь дрожал под кастрюлей. Она двигалась осторожно - в хорошие дни она всегда так двигалась, будто берегла что-то внутри на потом. Я смотрела на её спину и думала: она не знает. Готовит, суетится - и не знает.

- Привет, мам.

Я обняла её за плечи и постаралась запомнить - тепло, запах, мягкость рукава и её голос.

Она нахмурилась.

- Что с тобой? Выглядишь ужасно.

- Просто много работы. - Я отпустила её и сделала шаг назад. - Мам, я уезжаю в командировку. На три месяца.

Молчание. Она смотрела на меня - долго, внимательно - и я видела, как она взвешивает. Потом кивнула.

- Ладно. Позвони как доберёшься.

Я прижалась к ней ещё раз. Она не спросила ничего.

- Иди, мам. Дядя уже ждёт.

Входная дверь хлопнула. Шаги стихли на лестнице. Дом сделался тихим.

Я всё ещё стояла в пальто.

Сняла его наконец. Повесила. Прошла в комнату - не знала зачем, но ноги знали. Они привели меня к полке, куда я не смотрела уже несколько месяцев.

Там стояла фотография.

Маленькая девочка. Плюшевый медведь прижат к груди обеими руками - так держат то, без чего не выживешь. Я знала, что это я. Помнила медведя смутно, как помнят запах, а не образ. Что-то тёплое и своё.

Но саму себя на этой фотографии не помнила. Тот кусок детства просто отсутствовал. Медведь где-то в этом белом и остался.

Я поставила фотографию обратно.

Чемодан стоял в углу - старый, с латунными застёжками. Я раскрыла его на кровати и начала собирать. Стопки, слои, ничего лишнего.

Девяносто дней. Руки складывали свитера. Счёт не помогал. Я продолжала считать.

Застегнула чемодан. Посмотрела на него, потом на фотографию.

Через час во входную дверь постучали.

Харпер вошёл без лишних слов - снял пальто, огляделся. Взгляд двигался по комнате методично: окна, выходы, расстояния. Не жильё. Периметр.

- Вы понимаете куда согласились войти?

- La Mano - это картель. Я понимаю.

- Нет. - Без раздражения, просто поправил. - Вы знаете слово. Это другое.

Он раскрыл тонкую папку на столе между нами. Схема в три уровня - большинство имён зачёркнуты жирными линиями, некоторые заменены цифрами. Бумага плотная, края чуть потрёпаны. Эта схема существовала давно.

- Наверху - легальный бизнес. Лица в торговых палатах, банках, городском совете. В середине - логистика. Люди которые перемещают деньги и не знают чьи они. Внизу - всё остальное.

Я смотрела на зачёркнутые имена. Видела промежутки между ними - интервалы в которые утекают деньги, прежде чем кто-то успевает спросить куда. Это я умела читать.

- Вы будете работать на стыке первого и второго уровня. Видеть достаточно, чтобы быть полезной нам. Достаточно мало, чтобы они вам доверяли.

- Меня могут раскрыть.

- Да. - Он не стал смягчать. - Поэтому легенда должна держаться изнутри, не снаружи. Думайте как Алисия - не как Элис Грейсон. Разные люди, разная история, разные привычки. Алисия не боится денег. Она к ним равнодушна. Это важно.

- Алисия? А Грейсон?

Он посмотрел на меня.

- Грейсон оставите здесь.

Я хотела что-то сказать. Не нашла слов.

- Если вас раскроют раньше времени - у нас будет очень короткий промежуток, чтобы вас вытащить. Очень короткий это значит: мы можем не успеть. Я говорю вам это не чтобы напугать. Чтобы вы понимали: каждое решение там должно быть взвешенным. Не быстрым. Взвешенным.

За окном шумел город - ровно, равнодушно.

- Вы боитесь?

- Да.

- Хорошо. - Он закрыл папку. - Страх говорит вам где край. Слушайте его.

Он достал из кармана бархатный футляр и положил на стол. Потом конверт.

- Откройте.

Изумруды в золоте - тяжёлые, старые, явно не новые.

- Легенда требует статуса. Не нового, а унаследованного. Носите их так, будто они перешли от прабабушки. Алисия Валенсиано из состоятельной семьи - это часть того, почему Корелли её примет. - Он кивнул на конверт. - Здесь деньги на первые расходы. Отдельно - для вашей матери. За её лечение уже внесена оплата от вашего имени.

Я смотрела на конверт и не притрагивалась.

- Это давление.

Он помолчал секунду.

- Да. Это давление. И это единственный способ гарантировать нам, что вы не исчезнете через неделю, потому что вам нужно будет вернуться к ней. Теперь не нужно. - Он посмотрел на меня прямо. - Я не буду делать вид, что это чистая сделка. Она не чистая. Но условия вы знаете.

Это было хуже, чем если бы он солгал. Ложь я бы почувствовала.

Я взяла конверт.

Он кивнул - коротко, без торжества.

- Едем. Покажу квартиру.

Харпер вёл сам. Мы выехали на Мичиган. Трамвай шёл навстречу - объявление на борту обещало мыло «Палмолив». Я смотрела на него, пока тот не исчез за поворотом.

Луп. Девятый этаж. Тяжёлый известняковый фасад, внизу река блестела как разлитое масло.

В лифте - старом, с решётчатыми воротами, которые нужно закрывать вручную - я держала изумруды в кулаке. Холодные. Пока чужие.

Квартира была больше, чем я ожидала. Высокие потолки, лепнина, паркет тёмного дерева. Мебель добротная, без лишнего. Харпер шёл впереди, не объяснял - ждал пока я сама пройду и посмотрю.

Шаги звучали иначе, чем дома. Паркет здесь был плотнее. Звук не уходил в пол - возвращался.

Я посмотрела на окна. На выходы. На расстояния.

На подоконнике стояла пепельница - чистая, но с тонкой желтоватой каймой внутри. Кто-то жил здесь до меня. Кто-то кто курил и смотрел на реку.

Я убрала её в ящик.

За стеной кто-то включил радио - джаз, приглушённый, как будто через подушку.

У двери Харпер протянул ключи.

- Здесь будете жить. В блокноте на столе всё, что нужно знать об Алисии Валенсиано. Выучите до завтра. Завтра в семь вечера начнём работать с легендой.

Я взяла ключи. Он уже повернулся к лифту когда я сказала:

- Том.

Он остановился. Я впервые назвала его по имени - мы оба это заметили. Он не обернулся. Просто стоял спиной ко мне, лицом к закрытым воротам лифта.

- Если я не справлюсь…

Я не закончила.

Пауза. Потом - ровно, в стену:

- Справитесь.

- Вы не знаете этого.

- Нет, - согласился он. - Не знаю.

Ворота лифта лязгнули.

- Под ковриком найдёте револьвер. Тридцать восьмой калибр. К концу недели научитесь разбирать вслепую.

- Зачем бухгалтеру?

- Потому что бухгалтер - это то, кем вы будете выглядеть. А не то, кем вам придётся быть.

Ворота закрылись.

Я открыла блокнот на столе.

Убористые строчки, чернила свежие - кто-то заполнял это недавно. Алисия Валенсиано. Двадцать восемь лет. Майами, Флорида. Отец - Карлос Валенсиано, импорт тканей, умер в двадцать четвёртом от пневмонии. Мать - Розария, урождённая Де Лука, живёт в Неаполе. Была собака в детстве. Рыжая.

Я прочитала дважды. Потом закрыла глаза и повторила про себя: Алисия. Двадцать восемь. Майами. Бруно.

Имя не ложилось. Слишком много гласных, язык спотыкался на втором слоге.

Я произнесла вслух - тихо, в пустую комнату:

- Алисия Валенсиано.

Стены не ответили. Город за окном не обратил внимания. Только эхо под высоким потолком.

Я открыла блокнот снова и начала читать с начала. Методично, как читают финансовый отчёт - строка за строкой, без пропусков. Запоминала не слова. Запоминала интервалы между словами, места где история могла дать трещину, если её потянуть.

Собака.

Я никогда не держала собак. Мать была против шерсти на мебели.

Алисия держала. Алисия любила.

Я повторила это себе и почувствовала что-то странное. Что-то ближе к любопытству. Как будто примеряешь чужое пальто и обнаруживаешь, что оно почти по размеру.

Это было неприятнее всего остального за сегодняшний день.

Я закрыла блокнот. Нашла под ковриком у двери то, что обещал Харпер - завёрнутый в тряпицу револьвер, холодный и тяжелее чем я ожидала. Положила на стол рядом с блокнотом. Смотрела на них несколько секунд.

Чужая жизнь и оружие для неё.

Спать я легла поздно. Лепнина по периметру - листья, завитки, что-то похожее на виноград. Двадцать три. Потом ещё раз.

Я повернулась на бок. Нашла взглядом револьвер на столе - тёмный силуэт в темноте. Лежит там где я его оставила.

Девяносто дней.

Утром я проснулась раньше будильника.

Лежала несколько секунд не двигаясь - слушала незнакомые звуки, незнакомый запах, давление чужого матраса под лопатками. Потом вспомнила где нахожусь. Не испугалась. Просто вспомнила - как вспоминают задачу оставленную с вечера.

Встала. Умылась холодной водой - кран скрипел, горячая шла медленно.

Открыла чемодан. Достала платье, которое никогда не носила на работу - тёмно-синее, с низким воротом, купленное год назад и так и висевшее в шкафу. Оделась. Надела изумруды.

Подошла к зеркалу.

Элис Грейсон смотрела на меня из него - привычное лицо, привычные очки, волосы ещё не убраны. Я стояла и смотрела на неё дольше чем обычно. Потом взяла очки и сняла.

Без них лицо становилось другим. Мягче по краям. Алисия Валенсиано носила бы очки? Вряд ли. Она не прятала бы лицо.

Я убрала очки в футляр. Без них лицо в зеркале было почти чужим.

Взяв блокнот со стола, села у окна и начала читать. За стеклом Чикаго просыпался. Молочник оставил бутылки у соседнего подъезда - звяканье стекла долетело даже сюда, на девятый этаж.

Страх никуда не делся. Но что-то под ним уже не ждало.

Оно начало считать.

Глава 2 Кузница легенды

Первое, что он сделал - переставил мебель.

Я не сразу заметила. Вернулась из душа, и что-то было не так - стол стоял на полметра левее, кресло развёрнуто к окну. Потом поняла: он выстраивал пространство под задачу. Никакого уюта. Никаких случайных углов, где можно спрятаться. Учебный класс. Камера. Арена.

- Садись, - сказал он, не оборачиваясь.

Раскладывал что-то на столе - папки, карточки, фотографии лицом вниз. Я заметила, что он перешёл на «ты» без предупреждения. Просто - как переставил мебель. Потому что так нужно. Я решила, что это тоже часть урока.

Я села. Молча.

- Имя.

- Алисия Валенсиано.

- Возраст.

- Двадцать восемь.

- Где родилась.

- Майами. Район Корал-Гейблс.

- Улица.

Я запнулась - одну секунду, крохотную, почти незаметную. Он обернулся.

- Вот здесь тебя убьют, - сказал он без интонации. - Не на улице с оружием. За столом, на ужине, когда кто-нибудь спросит: «О, Корал-Гейблс? Я там вырос - какая улица?» - и ты сделаешь вот это. - Он скопировал мою паузу с пугающей точностью. - Повтори.

- Авенида Сегунда, двенадцать.

- Цвет дома.

- Белый. С синими ставнями.

- Собака была?

Я открыла рот.

- Думай быстро. В таких домах держат собак.

Я видела его лицо - он ждал. Не проверял легенду. Он смотрел, как я реагирую на пустоту.

- Лабрадор, - сказал он сам, не дав мне утонуть. - Рыжий. Звали Манго. - Короткая пауза. - Запомни. Это теперь твоё.

Что-то в этом жесте - в том, как он заполнил пустоту прежде, чем я упала, - было другим. Не холодным. Я убрала эту мысль и кивнула.

- Манго. Рыжий лабрадор.

Он перевернул первую фотографию. Немолодой мужчина. Широкое лицо, седые виски, взгляд человека, привыкшего ждать. Снимок был сделан на улице - он не знал о камере.

- Луис Мартинес. Запомни лицо. Он единственный человек в этой операции, который может тебя уничтожить, не желая этого.

Легенда строилась слоями - каждый закрывал следующий. Снизу - факты, которые можно проверить: колледж в Майами-Бич, диплом по финансам, адрес, налоговые записи. Том открыл папку - документы были настоящими. Не поддельными. Настоящими, выписанными на имя человека, которого не существовало. Почти.

- Эти документы реальны. Не легализованные копии. Оригиналы.

- Как?

Он посмотрел на меня - долго, оценивающе.

- Алисия Валенсиано существовала.

Пауза легла между нами как третий человек в комнате.

- Существовала, - повторила я.

- Да. - Он закрыл папку. - Двадцать восемь лет. Майами. Финансовый аналитик. Дочь Рикардо Валенсиано - издателя, который умер от сердечного приступа два года назад. - Пауза. - Три месяца назад она пропала. Тело нашли в заливе. Официально - несчастный случай. Мы знаем, что нет.

Я молчала.

- Её убили, - сказала я наконец. Не вопрос.

- Да.

- Кто?

- Пока неизвестно. Не наш приоритет на данный момент. - Он сказал это ровно, как говорят о погоде. - Наш приоритет - то, что её смерть даёт нам идеальную легенду. Документы настоящие. История настоящая. Мартинес помнит её живой - это делает рекомендацию железной.

Я смотрела на папку. Где-то там была фотография - настоящая Алисия Валенсиано. Я не просила её показать. Он не предложил.

- Ты надеваешь её имя, - сказал Том. - Не её жизнь. Помни разницу.

- А если Мартинес заметит?

- Он видел её последний раз, когда ей было восемнадцать. На выпускном вечере - Рикардо позвал его. - Он взял следующую фотографию, перевернул. - Он помнит девочку. Ты - женщина. Люди видят то, что хотят видеть. Особенно когда хотят сделать доброе дело для старого друга.

Я подумала о старике с фотографии. О том, как он будет смотреть на меня и видеть дочь человека, которого любил. Как будет рад её устроить. Как не будет знать.

- Он не знает, что она мертва?

Том помолчал - секунду, едва заметную.

- Нет.

Второй снимок был другим.

Мужчина лет тридцати пяти - тридцати шести. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад. Костюм дорогой, но без показной роскоши - человек, которому не нужно доказывать. Серые глаза смотрели прямо в камеру - спокойно, абсолютно пусто. Едва заметный шрам рассекал левую бровь. Старый. Давно заросший.

Он улыбался на фотографии. Улыбка не достигала глаз.

- Винсент Корелли. Глава La Mano. Публично - наследник дядиного дела. Официально владеет логистической компанией, двумя складами в порту, рестораном в центре. Всё чисто на бумаге.

- А нечисто?

- Алкоголь. Игорный бизнес. Предположительно - оружие. - Пауза, короткая, взвешенная. - Именно поэтому нам нужен человек внутри финансов.

Я не отрывала взгляда от фотографии. В нём не было ничего очевидно страшного. Никакой демонстративной угрозы, никакого оружия в руках. Просто мужчина с пустыми глазами и шрамом, который давно перестал болеть.

Тридцать шесть лет. Моложе, чем я ожидала. Это почему-то было хуже.

- Давно во главе?

- Семь лет. - Том помолчал, ровно столько, чтобы я почувствовала: дальше будет что-то, что он взвешивает. - До этого - дядя. Моретти. Корелли был у него правой рукой.

- Добровольно?

- Это сложный вопрос. - Он не стал его разворачивать. - Его отец умер рано. Корелли было шестнадцать. Моретти взял его под опеку. - Пауза. - Что происходило в следующие тринадцать лет - мы не знаем точно. Он не оставлял следов.

Я снова посмотрела на снимок. Шестнадцать лет. Мёртвый отец. Тринадцать лет рядом с человеком, который взял тебя под опеку.

Шрам на брови был старым. Я подумала - откуда - и убрала эту мысль. Не моё дело.

- Он параноик, - сказал Том. - Не в клиническом смысле. В практическом. Не доверяет по умолчанию. Доверие нужно заработать - и он проверяет не словами, а наблюдением. Смотрит долго. Ждёт.

- Как он узнаёт, что можно доверять?

- Пока не знаем. Никто из наших не заходил достаточно близко. - Том взял третий снимок - таблицу, цифры. - Вот почему ты.

Я пробежала взглядом по цифрам. Поняла сразу: кто-то внутри организации воровал. Аккуратно. Небольшими суммами. Системно.

- Его люди подворовывают. Он это чувствует, но не может поймать, потому что все свои. Мартинес придёт к нему с рекомендацией: молодой специалист, дочь старого друга, умеет находить дыры. - Пауза. - Корелли возьмёт её. Ему нужен кто-то чужой - тот, у кого нет своих внутри. Тот, кому нечего красть.

- И я нахожу воров.

- Да. Реальная работа - лучшее прикрытие. И пока ищешь воров - смотришь на всё остальное.

Я снова посмотрела на фотографию. Пустые глаза. Шрам, который давно перестал болеть. Улыбка, которая ничего не обещает. Человек, который тринадцать лет не оставлял следов и семь лет держал в руках то, что убило моего отца.

- Он давит на людей, - сказал Том тихо. - Методично. Тихо. Пока они не начнут сомневаться в себе. Это его инструмент контроля. - Пауза. - Ты должна быть к этому готова.

- Как выглядит готовность?

- Ты не реагируешь. - Он встал, отошёл к окну. - Не на молчание. Не на взгляд. Не на паузу, которая длится на три секунды дольше, чем должна. Алисия Валенсиано выросла с отцом, который умел давить. Она знает: это просто воздух. Никакого веса.

- А если он начнёт проверять легенду напрямую?

- Мартинес подтвердит всё. Документы подтвердят всё. Твоя задача - подтвердить себя. - Он обернулся. - Именно поэтому ты здесь месяц, а не три дня.

Легенда строилась медленно. Поверх фактов - история. Отец-издатель. Мать в пансионе во Флориде. Никаких братьев и сестёр. Скандал с деканом - история с диктофоном, с тихой местью, с уходом без объяснений. Я повторяла её снова и снова, пока слова не перестали жечь и не начали звучать как воспоминание.

- Повтори про декана. Без запинок.

- Декан Фишер пытался использовать влияние моего отца, чтобы склонить меня к близости. Когда отказала - пригрозил. Я собрала записи. Пригрозила в ответ. Он отступил. Среди студентов пошли слухи.

- Слышишь разницу?

- Да. Во втором варианте я не оправдываюсь.

- Именно. Констатируешь. Каждая фраза - факт. Не оправдание, не объяснение.

На семнадцатый день на стол лёг свёрток - звук металла о дерево. Тридцать восьмой калибр. Шесть патронов.

К концу третьего дня работы с оружием руки не слушались. Детали падали. Я опускалась на колени, собирала, начинала снова. На третий раз за час что-то внутри начало подниматься - не страх, не злость, что-то хуже. Ощущение, что руки уже не мои.

Дверь открылась. Том оценил ситуацию одним взглядом и сел рядом. Просто опустился на пол - и я отметила краем сознания, что он делает это слишком легко для человека, который всегда держит дистанцию.

- Дай.

Его руки были большими, но пальцы двигались точно - разобрал и собрал за тридцать секунд. Потом взял мои руки и наложил их поверх своих.

- Чувствуешь? Здесь фиксация. Не нажимай - поворачивай. Вот так.

Под холодным металлом его ладони были горячими. Я сосредоточилась на механике. Только на механике.

К концу недели я разбирала вслепую.

На двадцать первый день он сказал:

- Завтра. Шесть утра. Надень то, что не жалко испортить.