Мэр-попаданец

У въезда на рынок телеге нужно было свернуть и подняться с проезжей части на площадь. И тут Виктор Павлович впервые обратил внимание на бордюр.

Бордюры в Лунолесье были высокие, по колено эльфу, с острой гранью, вытесанные из того же светлого перламутрового камня, что и мостовая. Эльф перешагивал их, не замечая. Для гномьей телеги это была крепостная стена.

Гном стегнул пони, телега рванулась, переднее колесо наскочило на бордюр, подпрыгнуло и с хрустом слетело с оси. Телега завалилась набок. Верхний жернов соскользнул и всей своей тяжестью ударил краем в плиту у самого бордюра.

Звук был такой, будто лопнула огромная струна.

Тальвен поднял голову. Гном спрыгнул с козел, обошёл телегу, посмотрел на колесо, на жернов, на расколотую плиту и разразился речью. Говорил он по-гномьи, но Виктору Павловичу перевод не требовался. Эту интонацию он слышал на каждом выездном совещании на объекте: смесь отчаяния, ярости и глубокого убеждения, что во всём виновато начальство.

Тальвен подошёл, опустился на колени перед плитой, послушал. Стукнул молоточком. Покачал головой.

— Заменять, — сказал он печально.

Гном перешёл на эльфийский, с таким акцентом, что Виктор Павлович, к своему удовольствию, понимал его даже лучше, чем эльфов.

— Смотритель, — сказал он, тыча пальцем в бордюр, — это уже третье колесо за месяц. Третье! У меня возчики въезд на рынок зовут штурмом крепости. Полурослики вообще носят товар на руках, потому что их тачки сюда не влезают. Вы, эльфы, ходите, как цапли, вам что, а нам каждый раз…

Он махнул рукой, не договорив, и пнул отвалившееся колесо.

Тальвен выслушал вежливо и сочувственно. Но по лицу его было видно, что сама мысль о том, что бордюр может быть кому-то неудобен, никогда прежде не приходила ему в голову. Бордюры лежали здесь триста двенадцать лет. Их положил первый смотритель. Они были частью города, как деревья и река.

— Я дам камень для замены, — буркнул гном, остывая. — За свой счёт. Моя телега, моя вина.

Тальвен благодарно склонил голову и вернулся к водостоку.

А Виктор Павлович остался стоять у бордюра. Он смотрел на него так, как не смотрел ещё ни на один камень в Лунолесье. Не с восхищением, не с благоговением. С профессиональным интересом.

Он чувствовал, как внутри что-то тихо стронулось с места. Как будто механизм, давно взведённый и терпеливо ждавший своего часа, наконец услышал знакомый звук.

Гном, уже собираясь уходить, обернулся и на долю секунды встретился с ним взглядом. Взгляд у гнома был маленький, умный и очень внимательный. Такой взгляд Виктор Павлович видел каждый день. В зеркале.

— Горм, — представился гном. — Каменоломня за рекой. Заходи, не-эльф. Мне кажется, нам с тобой есть о чём поговорить.

Каменоломня мастера Горма начиналась сразу за рекой и выглядела как единственное место в округе, где кто-то по-настоящему торопился.

По склону холма ползли уступы. На уступах стучали кирки, визжали пилы, скрипели блоки и канаты. Гномы носились с тачками, бранились, хохотали, сплёвывали, и Виктор Павлович, впервые за полгода, почувствовал себя на совещании подрядчиков. Почти растрогался.

Сам Горм сидел в дощатой будке у входа, за столом, заваленным расписками и обрезками камня. Перед ним стояли весы с бронзовыми гирьками, кружка пива и счёты с косточками из разноцветного камня. Второй кружки на столе не было, но Горм, не вставая, достал её из-под стола, будто держал там специально для этого случая.

— Садись, — сказал он. — Пиво гномье. Эльфам не наливаю, у них от него уши краснеют.

Начали они издалека. Горм пожаловался на бордюры, на возчиков, на колёса, на цены на дёготь и на эльфов, которые двести лет покупают у него камень и ни разу не поторговались.

— Знаешь, как это обидно для мастера? — сказал он с искренней горечью. — Называешь цену, а тебе кланяются и платят. Не с кем душу отвести.

Виктор Павлович слушал, кивал и пил пиво. Пиво было отличное. Потом он спросил, будто между прочим:

— А старый эльфийский камень, тот, что в бордюрах, он сколько стоит?

Горм поставил кружку. Посмотрел на него долгим взглядом.

— Нисколько, — сказал он медленно. — Потому что его не продают. Никогда. Эльфы свой камень не меняют, сам видел. Он у них триста лет лежит и ещё триста пролежит.

— А если бы продавали?

Горм помолчал. Потом оглянулся на дверь, хотя за дверью никого, кроме гномов, не было, и понизил голос:

— Если бы продавали, за него в подгорных городах дали бы вес в серебре. На южных ярмарках у полуросликов — вес в золоте. Камень первых мастеров, с перламутром, выдержанный три века? Им облицовывают тронные залы. Из обломка величиной с кулак делают оберег для колыбели. Его, — Горм постучал по столу, — с руками оторвут.

Виктор Павлович отставил кружку.

И это случилось. Не как озарение, не как вспышка. Скорее, как в старом здании, когда опытный инженер ещё на пороге, не успев снять шапку, видит трещину в несущей балке. Он её не ищет. Он, может быть, пришёл в гости, на чай. Но взгляд сам цепляется за едва заметную тень на штукатурке, и инженер уже знает всё: где просядет, куда пойдёт нагрузка, как всё рухнет. Он не виноват, что видит. Его так научили.

Виктор Павлович увидел схему целиком, от первого звена до последнего, как видел их в Краснозаборске. Только в Краснозаборске ему всегда мешали: проверки, журналисты, неравнодушная общественность. А здесь не мешало ничто. Схема лежала перед ним чистая, как свежий чертёж, и в ней не было ни одного лишнего человека.

Он изложил её Горму за четверть часа. Гном слушал, не перебивая, и с каждой минутой его рыжие брови поднимались всё выше, пока не скрылись под шапкой. Когда Виктор Павлович закончил, Горм долго молчал. Потом взял счёты и пощёлкал косточками. Пощёлкал ещё раз. Отодвинул счёты.

— Двести лет, — сказал он наконец, и в голосе его звучало что-то похожее на благоговение. — Двести лет я ждал, когда в этом городе появится хоть кто-нибудь, с кем можно иметь дело.

Он протянул через стол широкую, как лопата, ладонь. Виктор Павлович пожал её. Рукопожатие у гнома было крепкое и сухое. Деловое.

Начал Виктор Павлович с конторы.

В канцелярии его встретили те же три писаря, что когда-то полтора часа вписывали его в книгу Пока-никто. Встретили радушно, как старого знакомого. Виктор Павлович объяснил, что хочет открыть мастерскую. Не простую мастерскую, а такую, которая сама ничего не делает, но берётся за работу, нанимает для неё мастеров и следит, чтобы работа была исполнена. Посредник, если угодно.

Писари переглянулись. Такой мастерской в Лунолесье ещё не было. Мастер в Лунолесье всегда делал работу сам, иначе какой же он мастер.

Совещались снова долго. Снова принесли из глубины здания древний свиток. Самый старший писарь, с ушами, как канцелярские кнопки, водил пальцем по строкам и шевелил губами. Наконец он поднял голову.

— Пока-никто не может владеть землёй, — прочёл он. — Не может занимать должностей. Не может голосовать. Про мастерские закон ничего не говорит.

— Значит, можно? — уточнил Виктор Павлович.

Писарь посмотрел в свиток ещё раз, будто надеясь, что там что-нибудь появится.

— Значит, не запрещено, — сказал он с лёгким недоумением. — А то, что не запрещено законом…

Он не договорил, потому что такие фразы в Лунолесье произносили редко и неохотно. Но перо обмакнул.

— И ещё, — добавил он, сверившись со свитком. — Пока-никто не платит податей. Значит, и мастерская Пока-никто…

— Не платит, — мягко подсказал Виктор Павлович.

Писарь кивнул и записал.

Контору Виктор Павлович назвал «Ровный путь». Название он придумал ещё по дороге из каменоломни, и оно ему нравилось. Звучало солидно, по-эльфийски, и в нём было что-то от «Благоустрой-Плюса», только с перламутровым отливом.

С Тальвеном он заговорил через неделю, вечером, в башне.

Начал не с бордюров, а с гостей. С того, как гномьи возчики называют въезд на рынок штурмом крепости. С того, как полурослики носят товар на руках. С того, что Лунолесье, город, известный своим гостеприимством на всё графство, встречает гостей стеной по колено.

— Сегодня плита, — сказал он тихо. — А завтра?

Он выдержал паузу. Двадцать лет он выдерживал такие паузы на совещаниях, и все они были рассчитаны до секунды.

— Завтра под колесо может попасть ребёнок полурослика.

Тальвен побледнел. Виктор Павлович и не знал, что эльфы умеют так бледнеть.

На Совет Старейшин заявку смотрителя принесли через три дня. Тальвен изложил её сам, сбивчиво, с непривычным для него волнением. Старейшины слушали, и по мере того как он говорил, лица их становились всё печальнее, а уши медленно опускались. Ничего подобного Виктор Павлович, который сидел у стены как помощник смотрителя, в жизни не видел. Двенадцать пар опущенных эльфийских ушей. Это был стыд. Чистый, незамутнённый коллективный стыд целого города за то, что триста лет он, сам того не замечая, был негостеприимен.

Решение приняли единогласно. Бордюры на главных улицах и у рынка заменить. Новые сделать низкими, со скосом, удобными для колёс и коротких ног. Старые списать.

Оставался вопрос денег. Работа была большая, и обычной ежегодной суммы на содержание камня на неё не хватало. Казначей Мирвен откашлялся и робко напомнил, что есть резерв. Совет помолчал. Резерв был на Артефакт связи. Триста лет его не трогали.

— Артефакт подождёт ещё год, — сказал наконец председатель Совета. — Гости не должны страдать.

И все двенадцать эльфов кивнули с таким облегчением, будто сняли с себя тяжёлый груз.

Оставался последний вопрос: кто будет делать. Тальвен один не справился бы и за десять лет. И тут Виктор Павлович, который до того сидел тихо, как и положено помощнику, скромно поднял руку.

— Есть одна мастерская, — сказал он, — новая. «Ровный путь». Она как раз берётся за такие работы. Вывезет старые бордюры, найдёт подходящий новый камень, наймёт мастеров. Городу останется только принять работу.

Кто держит эту мастерскую, никто из старейшин не спросил. Им не пришло в голову спросить. А заодно Совет, по предложению того же помощника, постановил оплатить мастерской и вывоз старого камня. Не бросать же его посреди улицы.

Дальше всё пошло так гладко, что Виктору Павловичу временами становилось даже немного скучно.

Рабочие Горма за месяц сняли старые бордюры на главных улицах. Камни грузили на телеги бережно, перекладывая соломой, как грузят хрусталь, и увозили за реку. По документам — на вывоз и списание. Город заплатил «Ровному пути» за вывоз.

За рекой, на каменоломне, «Ровный путь» продал списанный камень мастеру Горму. За ценой Горм не постоял, он только крякнул, отсчитывая монеты, и сказал, что на подгорных ярмарках за этот камень дадут втрое больше. Через неделю первые обозы с перламутровым камнем, укрытыми рогожей, ушли на юг.

Новые бордюры Горм поставил городу сам. Низкие, со скосом, из камня его каменоломни, свежего, ещё пахнущего пылью. Цену на них, как и двести лет до того, назвал Горм, фирма “ровный путь” её утроила, а казначей Мирвен заплатил не торгуясь из резерва, отложенного на Артефакт связи. Тальвен принял работу и подписал.

А через несколько дней, поздно вечером, к дому-дереву на краю леса подъехала гномья тачка с тремя мешками извести. Возчик молча сгрузил мешки у порога, кивнул и уехал. Аэлинор, выглянув в окно, удивилась, зачем помощнику смотрителя столько извести. Виктор Павлович объяснил, что это для работы. В каком-то смысле это была правда.

Известь в мешках была только сверху.

Ночью, при магическом светильнике, он пересчитал всё у себя в комнате на нижнем ярусе. Плата города за работы. Плата за вывоз списанного камня. То, что Горм заплатил за этот камень. И то, что Горм откатил ему из цены новых бордюров, по-гномьи аккуратно, в отдельном мешочке, перевязанном красным шнурком.

Сумма вышла такая, что Виктор Павлович пересчитал её дважды. Он, повидавший в своей жизни немало сумм, сидел на полу среди серебра и не мог поверить. За один заказ. За одну улицу, по сути. В Краснозаборске такое приносила Соборная площадь, переложенная трижды.

Но дело было даже не в сумме. Дело было в том, что не нужно было ничего отдавать.

Никому. Ни Аркадию Семёновичу, ни главе области, ни комиссии из Москвы. Никто не позвонит и не скажет: «Витя, к пятнице». Шесть рублей из десяти не уйдут наверх. Наверху здесь не было никого. Всё, что лежало сейчас на полу его узкой комнаты, принадлежало ему целиком.

Виктор Павлович ждал, что почувствует радость. Или хотя бы азарт, как в молодости. А почувствовал он что-то другое, странное и неприятное, и не сразу понял, что это. Двадцать лет он говорил себе: «Вот поэтому». Система. Не заносишь — снимут. Не для себя же. И вот оказалось, что заносить некому, а он всё равно здесь, на полу, среди мешков с известью.

Он отмахнулся от этой мысли, как от комара. Сгрёб монеты обратно в мешки, задвинул их под кровать и погасил светильник.

Наутро он шёл с Тальвеном на обход по главной улице. Новые бордюры стояли ровно, низкие, гладкие, и гномьи телеги въезжали на рынок без всякого штурма. Двое полуросликов с тачкой, проезжая мимо, приподняли шляпы и поклонились Тальвену в знак благодарности. Тальвен просиял.

Потом он опустился на колени у нового бордюра, приложил ухо и стукнул молоточком. Раз. Другой. Подождал. Стукнул ещё.

Новый камень не звенел. Он отвечал на удар коротким, тупым стуком, будто кто-то постучал в запертую дверь.

Тальвен поднялся и долго смотрел на бордюр, нахмурившись.

— Молодой ещё, — сказал он наконец неуверенно. — Привыкнет.

Виктор Павлович согласно кивнул. Где-то глубоко внутри у него тихо и удовлетворённо щёлкнуло, как щёлкает механизм, сработавший ровно так, как его задумали.

И почему-то вспомнилось, что сказала ему Аэлинор в тот вечер у печи.

Такие глаза не должны пропадать зря.

Глава 6. Известь

Через неделю Виктор Павлович сделал неприятное открытие: деньги в Лунолесье некуда было девать.

В Краснозаборске такой проблемы не существовало. Там деньги сами знали, куда им идти. Часть уходила наверх. Часть превращалась в квартиры, записанные на тёщу, в дачу на Заборке, в машину жене, в дом в Черногории и в лечение нервной системы. Деньги в Краснозаборске были как вода: только открой кран, и они сами найдут, куда утечь.

Здесь кран был открыт, а вода стояла.

Начал он, как начинал всегда, с жилья. Пошёл в канцелярию узнать, сколько стоит небольшой дом у реки. Писари обрадовались ему, как старому другу, сверились со свитком и с искренним сожалением напомнили: Пока-никто не может владеть землёй. Ни домом, ни садом, ни клочком под огород.

Тогда он решил одеться. Двадцать лет он ходил в костюмах, которые шили на заказ, и полгода в одном и том же пиджаке, лоснящемся на локтях, давались ему тяжело. Он заказал у лучшего портного Лунолесья плащ из тёмно-синей шерсти, с серебряной вышивкой по вороту. Плащ вышел роскошный. Виктор Павлович надел его и прошёлся по главной улице.

Никто не обернулся. То есть обернулись, но не так. Эльфы смотрели на плащ с тем же вежливым интересом, с каким когда-то смотрели на пятитысячную купюру: красивая вещь, необычная. Никто не подумал: «Вот идёт богатый и важный человек». В Лунолесье не было такой мысли. Здесь плащ означал только то, что под ним тепло.

Он заказал ужин в лучшей таверне: жареную дичь, пироги, вино из погребов, которым было больше лет, чем Краснозаборску. Ужин был отменный. Но есть его было не с кем. Аркадия Семёновича здесь не было, и некого было угощать, чтобы потом напомнить. Подрядчиков, которых надо прикормить, не было. Нужных людей не было. Он сидел один за длинным столом и чувствовал себя как человек, который купил билет на концерт, а зал оказался пустым.

Эльфы богатством не хвастались, потому что им не перед кем было хвастаться. Тот, у кого было больше, жил почти так же, как тот, у кого было меньше. Самым богатым эльфом Лунолесья, как выяснил Виктор Павлович из осторожных расспросов, считался старый садовник Эландир, у которого был самый большой в округе сад. Богатым его называли за яблони.

А под кроватью у Виктора Павловича лежали три мешка с известью, и известь эта с каждым днём казалась ему всё тяжелее.

Проблему решил Горм.

Выслушав Виктора Павловича в своей будке, за второй кружкой пива, гном долго смеялся. Смеялся он басом, раскачиваясь на стуле и вытирая слёзы косичкой бороды.

— Под кроватью! — повторял он. — Под кроватью у эльфийки! Мешки с известью! Ох, не-эльф, ох, уморил…

Отсмеявшись, он посерьёзнел и объяснил, что деньги, которые лежат, — это не деньги, а камни. А камнями он и сам торгует. Деньги должны работать.

У гномов, как выяснилось, имелось то, чего в Лунолесье не было и быть не могло: подгорные хранилища. Глубоко в скале, за тремя дверями из кованой стали, каждая с замком, ключ от которого был только у одного гнома. Туда сдавали серебро и золото, а взамен получали расписку. Расписку выбивали на тонкой каменной пластине, с печатью гильдии и подписью хранителя. Подделать такую нельзя, потерять трудно, а уничтожить можно только кувалдой.

— Расписки на камне, — сказал Горм с гордостью. — Мы, гномы, бумаге не доверяем. Бумага горит. Бумагу эльфы пишут.

За хранение гильдия брала малую долю. Но и сама не сидела сложа руки: деньги из хранилища шли в оборот. Гномьи караваны ходили на юг, к торговым городам полуросликов, и на север, в подгорные королевства. Тот, кто держал деньги в хранилище, мог взять долю в караване. Караван возвращался с прибылью — доля росла.

— Скажем, — Горм хитро прищурился, — караван, который везёт на юг старый эльфийский камень. Очень доходное дело. Я слышал, там за него дают вес в золоте.

Виктор Павлович понял не сразу, а когда понял, ему захотелось встать и пожать гному руку ещё раз. Схема замыкалась в кольцо. Город платит конторе за то, что она вывозит камень. Контора продаёт камень Горму. Горм везёт камень на юг. А Виктор Павлович, через долю в караване, получает прибыль с того же камня ещё раз. Один и тот же бордюр приносил ему деньги трижды, и с каждым разом всё больше.

В Краснозаборске это называлось бы «вывести в офшор». Здесь офшор находился под горой, за тремя стальными дверями, и охраняли его гномы, которые умели молчать лучше любого швейцарского банкира.

— А дальше? — спросил Виктор Павлович. — За южными городами?

Горм пожал плечами и отхлебнул пива. Дальше, сказал он, пустыня. За пустыней горы. А за горами, если верить тем, кто слышал от тех, кто слышал, лежит царство людей.

— Людей?

— Ну, таких, как ты, — Горм ткнул в него пальцем. — Не-эльфов. Уши круглые, бород не носят, живут недолго, зато быстро. Сам я их не видел, и никто из наших не видел. Только на картинках, которые привозят с южных ярмарок, а туда их привозят с ярмарок ещё южнее. Говорят, города у них из камня выше гор. Говорят, у них всё продаётся и всё покупается, даже должности. Говорят, золото там видно сразу: у кого его много, тот ходит в шелках, ездит в золочёной карете, и все ему кланяются. Чушь, конечно.

Виктор Павлович не стал спорить.

Раз в несколько лет, продолжал Горм, туда снаряжают большой караван. Идут годами, возвращается половина. Место в таком караване стоит как вся его каменоломня, а то и дороже, потому что кто туда уходит, обратно обычно не возвращается. Говорят, не хотят.

— А когда следующий? — спросил Виктор Павлович, и голос его, к собственному удивлению, слегка сел.

— Лет через пять, — сказал Горм. — Может, через семь. Как соберутся.

Виктор Павлович допил пиво и долго смотрел в пустую кружку. В груди у него было то же чувство, что и в первый день у фонтана, только наоборот. Тогда он увидел красоту, от которой отвык. Теперь он услышал о мире, к которому привык. О мире, где деньги видно. Где их можно потратить. Где с правильным счётом можно жить так, как он жил в Черногории, только без звонков из области.

Пять лет. Ровно столько же, сколько эльфам оставалось копить на Артефакт связи.

В тот вечер у Виктора Павловича появилась цель. Город был не нужен ему. Ему нужен был счёт в подгорном хранилище, достаточный, чтобы купить место в караване и ещё на сорок лет жизни в золочёной карете. А город был лишь местом, где этот счёт можно набить, пока есть такая возможность.

На следующий день гномья тачка забрала от дома-дерева три мешка извести. Аэлинор, увидев это из окна, решила, что известь, видно, оказалась не та.

Через неделю у Виктора Павловича появилась первая каменная пластина: тонкая, гладкая, тёмно-серая, с выбитыми рунами и печатью гильдии. Он долго вертел её в руках. Пластина была размером с ладонь и весила как небольшая книга. Виктор Павлович подумал, что за всю жизнь у него не было ни одной бумаги, которая так ясно сообщала бы правду о его состоянии.

Он завернул её в тряпицу и положил во внутренний карман. Там, где когда-то лежал бумажник с пятитысячными купюрами.

Аэлинор заметила не сразу. Но заметила.

Сначала был плащ. Она ничего не сказала, только посмотрела на серебряную вышивку по вороту чуть дольше, чем смотрела обычно на вещи. Потом были подарки. Виктор Павлович, не зная, куда ещё девать деньги, которые всё-таки оставались на руках, начал приносить в дом-дерево то одно, то другое. Новые очки в тонкой золотой оправе, взамен её старых, с поцарапанным стеклом. Набор цветных мелков для школы, привезённый с юга. Книгу в переплёте из тиснёной кожи с серебряными застёжками.

Очки она примерила, поблагодарила и положила в ящик стола. Продолжала носить старые. Мелки отнесла в школу и раздала детям. Книгу поставила на полку и, кажется, не открывала.

Однажды вечером, когда он принёс ей шаль из тонкой южной шерсти, Аэлинор не стала её разворачивать. Положила свёрток на стол, сняла очки, протёрла их краем рукава и надела снова. Посмотрела на него поверх стёкол.

— Виктор-Павлович, — сказала она спокойно. — Помощник смотрителя получает три серебряные монеты в месяц. Я знаю. Тальвен мне говорил. Откуда?

Он был готов к этому вопросу. Двадцать лет он отвечал на вопросы журналистов, прокуроров, депутатов и неравнодушной общественности. У него был ответ на любой вопрос, гладкий, обкатанный, правильный, и ни один из этих ответов не был ложью в юридическом смысле.

— Контора, — сказал он. — «Ровный путь». Помнишь, я открыл мастерскую? Мы меняли бордюры. Для гостей города. Совет заплатил за работу. Это честные деньги, Аэлинор. Всё по закону.

Всё это было правдой. Каждое слово.

Аэлинор помолчала. Она не стала спорить. Не стала расспрашивать. Она просто смотрела на него долго, спокойно и внимательно, и Виктор Павлович вдруг с ужасающей ясностью вспомнил лису, которую она нарисовала мелом на грифельной доске полгода назад. С хитрой мордой и пушистым хвостом.

Она не нарисовала её сейчас. Но он всё равно её увидел.

— Хорошо, — сказала Аэлинор наконец. — Спасибо за шаль.

И пошла ставить чайник.

А на следующий день, когда он вернулся с обхода, она рассказала ему, как прошёл день в школе. Рассказала просто так, между делом, разливая суп.

У детей Лунолесья, оказывается, была старая игра. Возвращаясь из школы, они бежали по бордюрам главной улицы, перепрыгивая с камня на камень, и каждый камень под их ногами отзывался звоном. У каждого камня был свой звук, и если пробежать правильно, получалась песенка. Песенку эту знали все дети города. Её знала и Аэлинор, потому что сама бегала по этим бордюрам, когда ей было семь лет. Её знала её мать.

— А сегодня они не побежали, — сказала Аэлинор. — Новые камни низкие. И они не звенят. Дети постояли и пошли домой пешком.

Она поставила перед ним тарелку и села напротив.

Виктор Павлович ел суп и смотрел в тарелку. Суп был вкусный. Он доел его до последней ложки и только потом понял, что не почувствовал никакого вкуса.

Он не спал полночи. Но думал, к своему стыду, вовсе не о детях.

Вернее, сначала о детях. О бордюрах, которые больше не поют. О песенке, которую знала мать Аэлинор. Эта мысль была неприятной, как камешек в ботинке, и он долго ворочался, пытаясь устроиться так, чтобы она не мешала. А потом, сам не заметив как, перешёл к мысли другой, куда более удобной, деловой.

Деньги у него были. Много денег, и под горой их становилось всё больше. Но в Лунолесье деньги не покупали главного. Не покупали дом: Пока-никто не владеет землёй. Не покупали уважения: эльфы уважают за яблони. И не покупали того, к чему Виктор Павлович привык больше всего, без чего задыхался, как рыба на берегу - власти.

В Краснозаборске деньги и власть были как два конца одной трубы: вливаешь в один, вытекает из другого. Власть давала деньги, деньги удерживали власть. А здесь труба была перекрыта ровно посередине, и перекрыта не кем-нибудь, а одним словом, выведенным тушью в книге канцелярии. «Пока-никто» не может занимать должностей, не может голосовать.