Мэр-попаданец

Но тогда он просто смотрел на завитушку в чужой книге и думал о том, что двадцать лет его фамилия стояла на каждой бумаге в городе. На табличках, на бланках, на открытках к Дню пожилого человека. А здесь его вписали одним словом, и слово это было самым коротким в книге.

Из канцелярии его отпустили с вежливым поклоном и ни с чем.

К полудню Виктор Павлович понял, что голоден. Голоден по-настоящему, не так, как бывает голоден человек, пропустивший обед из-за затянувшейся планёрки, а так, как не был голоден с армии. Последний раз он ел в Краснозаборске, вчера утром. Или позавчера. Или, учитывая обстоятельства, вообще в прошлой жизни.

Он пошёл на рынок.

Рынок пах так, что у Виктора Павловича закружилась голова. Тёплый хлеб с какими-то травами. Сыры, круглые и золотые. Фрукты, похожие на груши, но фиолетовые, и похожие на сливы, но размером с кулак. Мёд в сотах. Над жаровней у края площади пожилой эльф переворачивал лепёшки, и от этого зрелища Виктор Павлович чуть не застонал вслух.

Платили здесь мелкими монетами, серебряными и медными, с отверстием посередине. У Виктора Павловича были рубли, банковская карта, скидочная карта торговой сети и пропуск в здание областной администрации. Он попробовал предложить торговке пятитысячную купюру. Торговка, как и вчерашний стражник, долго любовалась мостом на обороте и показала купюру соседке. Та одобрительно поцокала языком: эльфам, видимо, пришлась по душе картинка с завитушками и непонятными надписями из чужого мира. В обмен торговка протянула ему одну фиолетовую грушу. Виктор Павлович подумал и согласился.

Грушу он съел у фонтана, вместе с косточками. Она была восхитительна. Это была самая дорогая груша в истории двух миров, и она того стоила.

Доедая последнюю косточку, Виктор Павлович провёл оперативное совещание. Сам с собой, зато без регламента и в отличном темпе.

Ситуация была ясна. Он находится неизвестно где, но, судя по всему, надолго. Вернуться — неизвестно как. Значит, надо обустраиваться. Задачи первоочередные: язык, жильё, доход. Без языка не будет ни жилья, ни дохода. Без дохода не будет ничего. Без жилья, если уж на то пошло, тоже, но одну ночь на скамейке он пережил и вторую переживёт.

Двадцать лет он начинал каждый день со списка задач и не видел причин менять привычку из-за такой мелочи, как смена мира. Он мысленно расчертил лист, проставил сроки и назначил ответственного. Ответственным, за неимением подчинённых, пришлось назначить себя.

К вечеру голод вернулся. В бумажнике оставалось ещё несколько купюр, а в карманах лежали часы, телефон, золотая ручка и запонки. Но Виктор Павлович был кем угодно, только не дураком. Вещи из его мира были здесь единственными в своём роде, а единственное в своём роде на груши не меняют. Это он усвоил ещё в девяностые, когда на его глазах люди отдавали ваучеры за бутылку. Купюры тоже стоило поберечь: кто знает, сколько ещё эльфам понадобится картинок с мостом. Капитал надо не проедать, а приумножать.

Оставалось работать.

Виктор Павлович прошёлся по мастерским, показывая жестами, что готов трудиться за еду. Гномов-кузнецов он ещё не встречал, но эльф-плотник оказался приветлив. Он дал ему рубанок и брусок и жестом предложил показать, что он умеет.

Оказалось, что Виктор Павлович не умеет ничего.

Он не умел строгать. Не умел класть камень. Не умел шить, прясть, ковать, печь хлеб, подковывать лошадь и чинить крышу. Он помнил, как выглядит смета на ремонт крыши, мог с точностью до рубля сказать, сколько стоит квадратный метр кровельного железа и как его списать в два раза больше. Но если бы ему сейчас дали в руки молоток и кровельное железо, он не смог бы забить ни одного гвоздя.

Это открытие было неприятнее голода.

Двадцать лет он руководил строительством, благоустройством, ремонтом, озеленением и содержанием дорог. Двадцать лет его называли «крепким хозяйственником». И за двадцать лет он ни разу ничего не построил сам. Ни скамейки. Ни скворечника.

Эльф-плотник мягко забрал у него рубанок, посмотрел на испорченный брусок с сочувствием, с каким смотрят на сломанную игрушку чужого ребёнка, и, не говоря ни слова, отдал ему половину своего обеда.

Виктор Павлович взял. Он многое брал в жизни, но впервые взял то, что ему просто дали.

Утром Виктор Павлович взялся за первый пункт плана.

Он рассуждал так. Язык здесь учат все, просто большинство начинает лет в пять. Значит, где-то есть место, где его учат с нуля тех, кто не знает ни слова. В Краснозаборске такое место называлось школой, и Виктор Павлович не видел причин, почему в Лунолесье должно быть иначе.

Он сел у фонтана и стал наблюдать. Через полчаса картина сложилась. Дети с грифельными досками под мышкой стекались с разных улиц в одну сторону, к западной окраине. Виктор Павлович встал и пошёл следом, держась на почтительном расстоянии, чтобы не напугать родителей.

Школа оказалась поляной под огромным деревом, таким широким, что его крона накрывала поляну целиком, как купол. Под кроной полукругом стояли низкие скамьи, перед ними грифельная доска на треноге. У доски стояла старая эльфийка.

Она была первым лицом в Лунолесье, на котором время оставило следы так же, как на камне фонтана: не трещинами, а мягкой патиной. Волосы у неё были совершенно белые и заплетены в косу, обёрнутую вокруг головы. На носу сидели круглые очки в тонкой оправе. Мелом она рисовала на доске дерево и называла его, а дети хором повторяли.

Виктор Павлович прошёл на последний ряд и сел на скамью. Скамья была рассчитана на эльфа лет семи, и колени мэра Краснозаборска оказались где-то в районе подбородка. Двадцать детских голов разом повернулись к нему. Кто-то хихикнул. Виктор Павлович сделал вид, что так и было задумано, взял с соседней скамьи свободную дощечку и уставился на доску с видом лучшего ученика.

Учительница посмотрела на него поверх очков. Помолчала. А потом, не сказав ни слова, нарисовала на доске следующее слово и продолжила урок.

До конца занятий он выучил одиннадцать слов: дерево, вода, камень, хлеб, дом, солнце, птица, рука, глаз, «да», «нет». Дети произносили их легко, а он ломал язык и повторял снова, пока соседка по скамье, серьёзная девочка с косичками, не начала шёпотом его поправлять.

Когда дети разбежались, Виктор Павлович подошёл к доске. Время было переходить к пункту второму.

Переговоры с одиннадцатью словами в запасе требовали изобретательности, но он двадцать лет вёл переговоры с людьми, которые говорили на одном с ним языке и при этом не понимали ни слова, так что опыт у него был. Он показал на себя, потом на доску, потом на свой рот и изобразил, как говорит. Учить. Он хочет учиться. Потом показал на себя, сложил ладони под щекой и вопросительно поднял брови. Дом? Потом, подумав, достал из бумажника пятитысячную купюру и протянул ей. Купюры он берёг, но это было не проедание капитала. Это были инвестиции в образование.

Эльфийка купюру рассмотрела с вежливым интересом и вернула. Потом показала на себя:

— Аэлинор.

— Виктор, — сказал он и, подумав, добавил: — Павлович.

— Виктор-Павлович, — серьёзно согласилась Аэлинор, приняв отчество за часть имени, и оно таким и осталось для неё навсегда.

Дальше объясняла она. Объясняла жестами и рисунками, медленно и терпеливо, как объяснила бы первокласснику. Она показала на поляну, на скамейки, на доску и на себя: здесь она учит детей. Потом показала на него, на доску и на заходящее солнце: его она будет учить по вечерам, отдельно. Потом нарисовала дерево, а в дереве окно, а в окне маленькую кровать. Показала на кровать, потом на него.

Виктор Павлович прикинул условия. Бесплатный преподаватель. Бесплатное жильё. Никаких откатов, никаких встречных обязательств, никаких «ты же понимаешь, Витя». Это была самая выгодная сделка в его жизни, и он, опытный переговорщик, никак не мог найти в ней подвоха.

— Спасибо, — сказал он по-русски, потому что эльфийского «спасибо» в его одиннадцати словах ещё не было.

Аэлинор повторила за ним, медленно, старательно, пробуя слово на вкус:

— Спа-си-бо.

Получилось у неё удивительно похоже, только мягче, будто в слово добавили немного мёда.

Жила она в доме-дереве на краю города, у самого леса. Дерево было огромным и, кажется, старше самого Лунолесья. В его стволе, на трёх ярусах, помещались кухня с круглой печью, спальня и комнаты, заставленные книгами от пола до потолка. Книги лежали на полках, на стульях, на подоконниках, на лестнице. Пахло воском, мелом и сушёной мятой.

Ему отвели маленькую комнату на нижнем ярусе, с узкой кроватью и окном, выходящим в лес. Виктор Павлович лёг на кровать, не раздеваясь, и минуту смотрел в потолок, по которому скользили тени листьев.

У него в жизни было три квартиры, дом в Черногории и дача на Заборке с гаражом на две машины. Но, лёжа на узкой кровати в чужом дереве, он вдруг поймал себя на мысли, что впервые за много лет его пустили к себе домой просто так. Не потому, что он мэр. Не потому, что от него что-то нужно.

От этой мысли ему стало неловко, и он поскорее уснул. Засыпая, он с удовлетворением отметил, что два пункта из трёх выполнены за один день. Оставался доход.

Учила его Аэлинор каждый вечер, после того как возвращалась из школы.

Метод у неё был простой и, как всё в Лунолесье, неторопливый. Она показывала предмет и называла его. Он повторял. Она поправляла. Он повторял снова. Чашка. Стол. Окно. Дерево. Хлеб. Вода. Если предмета под рукой не было, она рисовала его на грифельной доске — быстро, точно, несколькими линиями, так что даже облако у неё выходило узнаваемым.

Язык давался тяжело. В нём было семь способов сказать «вода», в зависимости от того, текла ли она, стояла, падала с неба, была выпита или только ещё ожидала, когда её выпьют. Глаголы менялись по временам года. А для того, чтобы сказать «я», существовало три слова: одно для того, кто говорит о себе с уверенностью, другое для того, кто сомневается, и третье, совсем старое, для того, кто ещё не знает, кто он такой. Аэлинор учила его третьему.

На пятый вечер Виктор Павлович решил, что пора применить обаяние.

Обаяние было его главным рабочим инструментом. Двадцать лет оно открывало ему кабинеты, бюджеты и сердца членов областных комиссий. Он умел сказать начальнику, что тот выглядит отдохнувшим, умел вспомнить имя внучки нужного человека, умел улыбнуться так, что собеседник начинал чувствовать себя единственным разумным существом в комнате.

Словарный запас у него к тому времени был небольшой, но он справился. Он показал на рисунки на грифельной доске, на книги, на саму Аэлинор и, подбирая слова, сообщил ей, что она очень умная, очень красивая и что её дом самый лучший дом в городе.

Аэлинор выслушала. Сняла очки, протёрла их краем рукава и снова надела. Посмотрела на него поверх стёкол долгим, спокойным взглядом. Так, наверное, смотрела Анна Тихоновна на его тетради по геометрии, когда в них были списанные задачи.

Потом она взяла мел и нарисовала на доске лису. Очень похожую лису, с хитрой мордой и пушистым хвостом. Назвала её. Он повторил. Она кивнула, указала мелом на него и, ничего не добавив, перешла к следующему слову.

Больше Виктор Павлович обаяние на ней не применял.

Прошёл месяц. Он уже мог объясниться на рынке, поздороваться с соседями и спросить дорогу. Мог понять, о чём говорят на улице, если говорили медленно. Он заметил, что спрашивает уже не «как это называется?», а «почему так?», и Аэлинор, кажется, этому радовалась.

Однажды вечером, когда они сидели у печи, она отложила книгу и сказала, тщательно подбирая простые слова, чтобы он понял:

— Виктор-Павлович. Руки у тебя неумелые. Я видела, ты пробовал у плотника.

Он пожал плечами. Отпираться было глупо.

— Но глаза у тебя внимательные, — продолжила Аэлинор. — Очень внимательные. Я смотрю, как ты ходишь по городу. Ты видишь то, чего не видят другие. Где камень лёг неровно. Где вода уходит не туда. Где что сколько стоит. Это редкий дар. У нас мало кто так смотрит. Нам кажется, что всё и так хорошо.

Она помолчала, глядя в огонь.

— Мой старый друг служит инженером-смотрителем. Ему нужен помощник. Ничего сложного: ходить, смотреть, записывать. Я попрошу его. Такие глаза не должны пропадать зря.

Виктор Павлович поблагодарил её, самым вежливым из выученных слов.

Потом он долго не мог уснуть. Лежал, слушал, как шуршат листья в кроне дома, и думал, что Аэлинор права. Глаза у него действительно были внимательные. Он действительно видел, где что сколько стоит.

Он только не стал говорить ей, что именно эти глаза обычно видят дальше.

Глава 4. Помощник смотрителя

Инженера-смотрителя звали Тальвен, и на первый взгляд Виктор Павлович принял его за статую.

Тальвен стоял на коленях посреди мостовой у старого моста, приложив ухо к камню, и не шевелился. Был он высок даже для эльфа, худ, как жердь, сед до прозрачности и одет в кожаный фартук, весь в известковых пятнах. Рядом с ним лежал маленький молоточек с длинной тонкой рукоятью. Аэлинор, которая привела Виктора Павловича знакомиться, остановилась в нескольких шагах и сделала ему знак не мешать.

Ждали минут десять. Потом Тальвен легонько стукнул молоточком по камню, послушал ещё, удовлетворённо кивнул, будто камень сообщил ему что-то приятное, и только тогда поднялся.

— Он слушает, как они себя чувствуют, — объяснила Аэлинор Виктору Павловичу медленно и простыми словами. — Камни.

— И как они себя чувствуют? — спросил Виктор Павлович, с трудом собрав фразу.

Тальвен посмотрел на него сверху вниз, долго и внимательно, точно так же, как только что смотрел на камень.

— Хорошо, — сказал он. — Им всего триста двенадцать лет.

Мастерская Тальвена располагалась в старой башне у городской стены. Внизу хранились инструменты: молотки всех размеров, долота, кельмы, уровни из стекла и бронзы, мешки с известью, бочки с чем-то, что пахло смолой. Всё было разложено с такой аккуратностью, с какой в Краснозаборске раскладывали только папки к приезду губернатора. На втором этаже стоял огромный стол, а на стенах висели чертежи.

Чертежей Виктор Павлович видел много. Ему их приносили на подпись проектные институты, подрядчики и собственный архитектурный отдел, и он подписывал не глядя: всё равно строить будут не по ним. Но эти чертежи он рассматривал долго. Это был план всего Лунолесья, выполненный тушью на тонкой выделанной коже: каждая улица, каждый мост, каждый водосток. Под каждой улицей тонкими линиями было вычерчено, что лежит под мостовой, слой за слоем, на глубину в рост эльфа.

— Это сделал первый смотритель, — сказал Тальвен. — Когда город мостили. До того здесь триста лет ходили по траве. С тех пор чертёж только расширялся.

— Расширялся? — переспросил Виктор Павлович. — Без перестройки центра?

— А зачем перестраивать? — удивился Тальвен. — Центр и так хорош. Город рос вокруг него, как кольца у дерева.

Обязанности помощника Тальвен объяснил коротко. Ходить с ним на обходы. Носить сумку с инструментами. Записывать в Книгу Камня то, что он скажет. Как раз и практика письма по-эльфийски Виктору Павловичу будет.

Жалованье помощнику полагалось скромное: три серебряные монеты в месяц. Виктор Павлович согласился сразу, не торгуясь. Двадцать лет службы научили его простой истине: на любой должности главное не оклад, а то, что к нему прилагается. Мысль эта пришла сама, без спроса, как сама ложится в ладонь рукоять привычного инструмента. Виктор Павлович её даже не заметил. А она устроилась где-то глубоко, тихо и терпеливо, как взведённый механизм, которому некуда спешить: своего часа он всё равно дождётся.

Обходы начинались на рассвете и шли неторопливо, как всё в Лунолесье.

Тальвен знал каждый камень в городе. Не в переносном смысле, а в самом прямом. Он мог остановиться посреди улицы, ткнуть молоточком в плиту, ничем не отличавшуюся от соседних, и сказать: «Этот положил мастер Эрендил, в год большого снега. Он всегда клал чуть наискось, по-своему, видишь?» Виктор Павлович смотрел и, к собственному удивлению, начинал видеть.

На третий день они дошли до места, где через мостовую тянулась узкая канавка водостока, и Тальвен вынул одну плиту, чтобы прочистить решётку. Виктор Павлович заглянул в открывшуюся дыру и замер.

Под плитой был щебень. Крупный, утрамбованный так плотно, что казался единым камнем. Под щебнем, судя по чертежу, который Тальвен развернул тут же на мостовой, шёл слой песка, под ним глина, под глиной ещё один слой щебня, мельче, а в самом низу дренаж из обожжённых глиняных труб. Всё как на чертеже. Всё до последнего слоя.

Виктор Павлович опустился на колени, просунул руку в дыру и потрогал щебень. Щебень был настоящий.

Двадцать лет он подписывал акты скрытых работ на «устройство щебёночного основания». Двадцать лет это основание существовало в той же реальности, что и альпинисты ООО «Вершина»: на бумаге, в смете и в отчёте для области. Он никогда, ни разу в жизни не видел его своими глазами. И вот оно лежало перед ним, в чужом мире, триста двенадцать лет как уложенное, ровное, честное, по чертежу.

Он почувствовал себя так, как, наверное, чувствует себя атеист, которому внезапно показали чудо.

— Сколько камней вы меняете за год? — спросил он Тальвена, когда тот вернул плиту на место.

Тальвен задумался. Думал он долго, перебирая что-то в памяти.

— За год? — переспросил он наконец. — Нисколько. Последний раз меняли камень сорок лет назад. Гномий торговец уронил с телеги наковальню. Камень треснул. Мы его заменили. Это было большое событие, о нём есть запись в Книге Камня.

— Один камень. За сорок лет.

— А до того, — продолжил Тальвен, не заметив интонации, — лет за сто.

Виктор Павлович посмотрел на мостовую, уходившую вдаль, к мосту и фонтану. В Краснозаборске за сорок лет эту мостовую переложили бы раз двадцать. Он мог бы прямо сейчас, не сходя с места, прикинуть, во что обошлось бы каждое перекладывание. Он машинально начал прикидывать и тут же остановил себя. Не время.

— А сколько она стоила? — спросил он. — Когда её клали?

Тальвен посмотрел на него с недоумением, как будто его спросили, сколько стоил восход солнца.

— Не помню, — честно сказал он. — Это было давно. Заплатили один раз.

Заплатили один раз. Виктор Павлович повторял эту фразу про себя весь обратный путь и никак не мог к ней привыкнуть. Она звучала как строчка из сказки. Как «жили долго и счастливо».

Первое жалованье Тальвен выдал ему в конце месяца, отсчитав три серебряные монеты с отверстием посередине из маленького кожаного кошелька. Выдал без ведомости, без подписи и без вычетов. Просто положил на ладонь и кивнул.

Виктор Павлович долго смотрел на монеты.

За свою жизнь он держал в руках суммы, рядом с которыми эти три кружочка серебра были пылью. Он подписывал бюджеты на сотни миллионов. Он однажды передал Аркадию Семёновичу спортивную сумку, которую с трудом поднял одной рукой. Но эти три монеты были первыми деньгами за последние двадцать лет, которые он получил за то, что действительно сделал. Он ходил. Он носил сумку. Он зарисовывал камни. Он научился отличать по звуку здоровую плиту от плиты, которая начинает уставать. Это была работа. Настоящая, простая, честная работа, и ему за неё заплатили.

На одну монету он купил на рынке медовые соты, круглый сыр и букет каких-то синих цветов, похожих на колокольчики.

Аэлинор, увидев цветы, подняла брови, но ничего не сказала. Поставила их в кувшин на подоконнике и пошла за второй тарелкой.

В тот вечер Виктор Павлович говорил много. Слов ему не хватало, он путал времена года в глаголах и трижды сказал «вода, которую уже выпили» там, где имел в виду «реку», но остановиться не мог. Он рассказывал про щебень под плитой. Про слои на чертеже, которые оказались настоящими. Про мастера Эрендила, который клал камни чуть наискось. Про наковальни, которые роняют гномы. Он рисовал на грифельной доске разрез мостовой, слой за слоем, и тыкал мелом в дренажные трубы с таким восторгом, с каким дети показывают найденную на пляже ракушку.

Аэлинор слушала, подперев щёку рукой. Она улыбалась. Не той вежливой улыбкой, которой улыбалась его обаянию, а другой, тёплой, как улыбаются учителя, когда у ученика что-то наконец получилось.

А потом Виктор Павлович вдруг замолчал на полуслове.

Он вспомнил Соборную площадь. Плитку «гранитную премиум», уложенную прямо в мартовский снег на старый асфальт. Анну Тихоновну перед траншеей с досточкой. Яму Загребинку, которая носила его имя. Он не вспоминал их с самого первого дня. А теперь вспомнил, и все разом, будто кто-то включил свет в комнате, где он долго сидел в темноте.

Ведь можно было и так. Можно было положить один раз. С щебнем. По чертежу. И Анна Тихоновна дошла бы до поликлиники.

— Что-то случилось? — спросила Аэлинор.

— Нет, — сказал Виктор Павлович. Это было единственное эльфийское слово, которое он мог сейчас найти. — Нет. Ничего.

Он стёр с доски свой разрез мостовой и рано ушёл спать. Но заснул не скоро. А когда заснул, ему снилась Соборная площадь, и сквозь новую плитку на ней прорастала трава.

В конце лета Тальвен готовил годовой отчёт для Совета Старейшин и попросил помощника переписать цифры начисто.

К тому времени Виктор Павлович уже сносно читал по-эльфийски. Цифры давались ему легче всего: цифры, как он давно знал, везде говорят на одном языке. Тальвен достал с верхней полки башни толстую книгу в потёртом зелёном переплёте, сдул с неё пыль и положил на стол.

— Книга расходов службы, — пояснил он. — Перепиши итоги за этот год. Внизу, где подведена черта.

И ушёл вниз, к своим камням.

Виктор Павлович открыл книгу на последней исписанной странице. Записи шли столбцом, аккуратным почерком Тальвена. Слева то, что поступило из городской казны на содержание камня. Справа то, что потрачено.

Слева стояла сумма. Справа стояло: «Лопата, одна. Известь для фонтана, два мешка. Новая рукоять для молотка. Жалованье помощнику». Внизу черта. Под чертой разница, и рядом пометка: «Отложено на Артефакт связи».

Он перелистнул страницу назад. Прошлый год. Слева та же сумма. Справа «известь, одна бочка; починка решётки водостока». Под чертой: «Отложено на Артефакт связи».

Он листал дальше. Год за годом. Десятилетие за десятилетием. Почерки менялись, Тальвен сменил предыдущего смотрителя, тот своего предшественника, а записи оставались такими же. Слева сумма. Справа лопата, известь, наковальня. Внизу: «Отложено на Артефакт связи».

Добравшись до самой первой страницы, исписанной выцветшими чернилами, он вернулся в конец и нашёл строку, где стоял итог резерва на нынешний год. Виктор Павлович перевёл его в уме, сначала в золото, потом, по привычке, в рубли по самому скромному курсу, и у него закружилась голова, как в первый день на рынке от запаха хлеба.

В самом конце книги, на отдельном листе, были сложены все переносы за триста двенадцать лет. Итог не умещался в одну строку.

Что такое Артефакт связи, он знал от Аэлинор. Это были парные кристаллы, огранённые особым образом: один ставят в Лунолесье, другие в столице и в соседних графствах, и через них можно говорить так, будто собеседник стоит рядом. Лунолесье лежало в двух неделях пути от столицы. Вести сюда шли медленно, лекаря в трудный год приходилось ждать месяц, а торговые дома узнавали о здешних ярмарках, когда ярмарки давно заканчивались. Кристаллы гранили только мастера столицы, и стоили они дороже всего Лунолесья вместе с фонтаном. Город копил на них с тех пор, как замостили улицы и первый смотритель завёл свою книгу, монету к монете, лопату к лопате. По расчётам казначея, до нужной суммы оставалось лет пять.

Виктор Павлович закрыл книгу. Положил на неё ладони. Посидел так.

За окном башни светило солнце. Внизу, у моста, Тальвен стоял на коленях и слушал камень. Где-то вдалеке пел фонтан. На подоконнике у Аэлинор, наверное, ещё стояли в кувшине синие колокольчики.

Он думал о траве, прорастающей сквозь плитку. О том, что можно положить один раз. О трёх серебряных монетах, честно заработанных.

И одновременно, где-то глубже, тихо и ровно, как работает исправный механизм, в нём уже щёлкало: резерв, который никто не трогает. Триста лет копят на одну-единственную вещь, а вещи всё нет. Сумма, которая лежит. Просто лежит. И будет лежать ещё пять лет.

Он снова открыл книгу на последней странице, обмакнул перо и аккуратно, красивым почерком, без единой помарки, переписал итог для Совета. Ровно столько, сколько стояло под чертой. Ни монетой больше, ни монетой меньше.

Впервые с того дня, как он открыл глаза на мостовой, Виктор Павлович почувствовал себя по-настоящему дома.

Глава 5. Глаз

Камень раскололся в начале осени, во вторник, около полудня, и Виктор Павлович видел это своими глазами.

Они с Тальвеном как раз заканчивали обход у рынка. Тальвен стоял на коленях у водостока, а Виктор Павлович, с сумкой инструментов через плечо, от нечего делать наблюдал за улицей. По улице, переваливаясь, ползла гномья телега, гружённая мельничными жерновами. Правил ею коренастый рыжебородый гном, и правил так, как в Краснозаборске водят маршрутки: с азартом, руганью и полным пренебрежением к физике.