Мэр-попаданец

Криптозоолог

Мэр-попаданец

Мэр-попаданец.

Глава 1. Плитка

Виктор Павлович Загребин, мэр города Краснозаборска, проснулся от звука, который любил больше пения птиц, детского смеха и гимна области вместе взятых. Под окнами работал перфоратор.

Этот звук означал, что на Соборной площади снимают плитку.

Плитку на Соборной площади клали в третий раз за год. В мае легла серая, «под гранит». В сентябре — серая, «под гранит улучшенный». Теперь, в начале марта, прямо в подтаявший снег ложилась серая «гранитная премиум». Чем она отличалась от предыдущих, не знал никто, включая завод-изготовитель. Знал только Виктор Павлович. Отличалась она ценой.

Он лежал, слушал перфоратор и считал. Считать он вовсе не собирался, это происходило само собой. Так человек с абсолютным слухом, хочет он того или нет, слышит, что за стенкой кто-то фальшивит на пианино.

Площадь — четыре тысячи двести квадратных метров. По смете — четыре тысячи девятьсот, «с учётом подрезки и боя». Бой бывает, кто же спорит. Бой — явление природное, вроде погоды, и, как погоду, его никто никогда не проверял. Плитка шла по три двести за метр, в смете стояло пять восемьсот. Укладка, вывоз старого покрытия, «устройство щебёночного основания толщиной двадцать сантиметров» — тут Виктор Павлович даже улыбнулся, как улыбаются старому доброму анекдоту.

Подрядчиком было ООО «Благоустрой-Плюс». Оно было зарегистрировано на троюродную племянницу жены. Племянница пребывала в уверенности, что три года назад подписала документы на курсы маникюра, и в каком-то смысле не ошибалась: маникюр у неё с тех пор был отличный.

Хорошо выходило. Ровно. Как и положено.

Виктор Павлович нашарил тапки, прошёл на кухню и включил кофемашину, купленную на сэкономленное при закупке кофемашин для мэрии. Жена третий месяц жила в Черногории «по состоянию здоровья». Здоровье у неё было отменное, а у Черногории — климат.

За окном Краснозаборск начинал свой день так же, как начинал его последние двадцать лет: серо, мокро и без особого энтузиазма. По улице Ленина шёл троллейбус, объезжая яму, которую Виктор Павлович трижды закрывал по контракту и ни разу в действительности. Яма была старожилом. У неё было имя: местные звали её Загребинкой, и мэр, в общем, не обижался. Не каждому при жизни ставят памятник.

С крыш свисали сосульки. По муниципальному контракту «Очистка кровель от снега и наледи» их сбивали трижды за зиму силами промышленных альпинистов ООО «Вершина». Альпинистов в ООО «Вершина» не было. Не было, строго говоря, и самой «Вершины»: были печать, расчётный счёт и шурин Жора. Сосульки об этом не знали и росли с той добросовестностью, которой так не хватало подрядчикам.

Эту статью Виктор Павлович ценил особо. Сосулька — идеальный объект: её либо сбили, либо к апрелю она растаяла сама. В обоих случаях акт выполненных работ оказывался совершенно верным.

Телефон зазвонил, когда кофе был выпит наполовину.

Номер не определился, но Виктор Павлович узнал бы его и на том свете. Звонил Аркадий Семёнович из областной администрации. Должность у Аркадия Семёновича была длинная и скучная, на визитке она занимала три строки мелким шрифтом. Функция же была короткой и понятной: Аркадий Семёнович забирал.

— Витя, — сказал он вместо «здравствуй». Здороваться Аркадий Семёнович считал излишеством, вроде бахромы на шторах. — К пятнице.

— Аркадий Семёнович, так ведь плитку только кладём. Акты ещё не закрыты, деньги не пришли…

— Мне неинтересно, что ты кладёшь, Витя. Мне интересно, что ты привезёшь.

— Понял.

— И ещё. В апреле к вам едут из Москвы. Комиссия по комфортной городской среде. Чтобы было комфортно. Ты меня понял?

— Понял, Аркадий Семёнович. Будет комфортно.

— Вот и молодец.

В трубке стало тихо. Виктор Павлович постоял, глядя на остывающий кофе, и сказал вслух, хотя в квартире никого не было:

— Вот поэтому.

Эту фразу он говорил себе много лет, и она работала безотказно, как хорошая отмычка. Вот поэтому и плитка. Вот поэтому и Загребинка, и «Благоустрой-Плюс», и щебёночное основание, которого никто никогда не видел. Не для себя же. Система. Не заносишь — снимут. Снимут — придёт другой, и будет заносить больше. А так хоть свой человек на месте, понимающий.

Из каждых десяти рублей наверх уходило шесть. Оставшиеся четыре Виктор Павлович называл «издержками» и искренне не понимал, почему их надо стыдиться. Издержки есть в любом производстве. А дом в Черногории, если подумать, тоже был своего рода издержкой: должен же человек, работающий в таких условиях, где-то восстанавливать нервную систему.

Он допил кофе, надел пальто, купленное на издержки, и спустился к машине.

Водитель Толик вёз его через центр, и Виктор Павлович смотрел в окно с тем чувством, с каким хозяин осматривает хозяйство.

Вот сквер Победы. Пять лет назад там стояли старые тополя, и бабушки жаловались на пух. Тополя спилили, высадили молодые клёны по контракту на одиннадцать миллионов. Клёны засохли в первое же лето, потому что полив в контракт не вошёл. Теперь там стояли таблички «Здесь будет сквер», и на следующий год сквер собирались высаживать снова. Виктор Павлович любил этот сквер. Он был как вклад под хороший процент.

Вот мост через Заборку. Мост красили каждый год к Дню города, и каждый год краска облезала к Новому году, обнажая предыдущие слои. Местный краевед как-то сказал, что по этому мосту можно изучать историю администрации, как по годовым кольцам дерева. Краеведа Виктор Павлович не любил.

Вот Дом культуры с новым фасадом из композитных панелей. Под панелями, как под гримом, старел и крошился старый кирпич. Но снаружи было нарядно, а у комиссий, как известно, нет рентгена.

Город был серый. Не плохой, не страшный, а просто серый, как вода после мытья полов. Виктор Павлович давно перестал это замечать. Человек, который двадцать лет живёт рядом с железной дорогой, перестаёт слышать поезда.

У крыльца мэрии его ждала Анна Тихоновна.

Анна Тихоновна приходила раз в неделю, по вторникам, с тем же упорством, с каким приходит осень. Ей было восемьдесят два года, и она жила на Садовой, где тротуар перекопали ещё в октябре, да так и бросили до весны.

— Витенька, — сказала она, и охранник у двери деликатно отвернулся. — Я до поликлиники дойти не могу. Там траншея. Через траншею досточка. Я по досточке не пройду, я не гимнастка. А над крыльцом поликлиники сосульки висят, с меня ростом.

— Анна Тихоновна, к маю всё сделаем. Слово даю.

— Ты, Витенька, в октябре слово давал.

— Обстоятельства, Анна Тихоновна. Подрядчик.

Она посмотрела на него снизу вверх, сквозь толстые очки, тем самым взглядом, которым когда-то смотрела на его тетради по геометрии.

— Я ж тебя в школе учила, Витя. Ты хорошим мальчиком был. Аккуратным. Задачи всегда решал красиво.

Что-то в нём кольнуло, совсем чуть-чуть, как камешек в ботинке. Виктор Павлович улыбнулся служебной улыбкой и пошёл к дверям.

«Хорошие мальчики, Анна Тихоновна, — подумал он на ходу, — в Краснозаборске до пенсии в районо сидят».

А задачи он и сейчас решал красиво. Это была правда.

Торжественное открытие обновлённой Соборной площади назначили на три часа дня. К двум часам рабочие «Благоустрой-Плюса» доложили последние ряды плитки у фонтана, к половине третьего смели с неё мокрый снег, а без пятнадцати три ушли, оставив после себя чистоту, свежесть и стойкий запах обмана, который, впрочем, на открытом воздухе быстро выветривался.

Фонтан не работал. Он не работал с 2009 года, но его каждый год ремонтировали, и это была самая стабильная статья городского бюджета. В фонтан положили искусственные цветы.

Собралось человек сорок: сотрудники мэрии, которых обязали, хор Дома культуры, который обязали ещё строже, местное телевидение и несколько прохожих, решивших, что раздают что-то бесплатное. Анны Тихоновны среди них не было - она не смогла перейти траншею.

Заместитель Сазонов поднёс ножницы на бархатной подушечке. Подушечку закупили в прошлом году для открытия моста, по цене, за которую можно было бы открыть небольшой мебельный салон.

Виктор Павлович взял микрофон.

— Дорогие краснозаборцы! — сказал он тем голосом, которым говорил на всех открытиях, и голос этот звучал искренне, потому что за двадцать лет он сам почти перестал отличать его от настоящего. — Сегодня мы делаем ещё один шаг к комфортной городской среде. Каждый метр этой площади уложен с любовью. С любовью к городу. С любовью к вам.

Хор запел. Камера оператора мигнула красным огоньком. Виктор Павлович перерезал ленточку, раскланялся и отошёл к Дому культуры, чтобы его сняли на фоне нового фасада. Композитные панели по телевизору смотрелись почти как мрамор.

Сверху что-то тихо хрустнуло.

Звук был негромкий и деликатный, как покашливание ревизора в соседнем кабинете. Виктор Павлович поднял голову.

С карниза Дома культуры, прямо над ним, свисала сосулька. Это была не просто сосулька, это было произведение. Она росла с декабря, подпитываясь каждой оттепелью и каждым невыполненным актом, и к марту достигла размеров, которые в другом городе привлекли бы внимание МЧС, а здесь привлекали разве что голубей. Эту сосульку требовали устранить трижды и каждый раз денег у администрации не находилось, а людям обещали непременно заложить эти работы в смету будущих расходов. Деньги на очистку кровель в бюджете при этом были, и немалые. Просто их целиком и без остатка освоило ООО «Вершина», а на всё остальное, как известно, не хватает никогда.

За ту долю секунды, пока она летела, он успел подумать много, но всё как-то не о том. Он прикинул, что при такой длине по нормативу полагалась автовышка, а это совсем другая расценка. Пожалел, что в контракте не было пункта о крупногабаритной наледи. И, кажется, впервые за двадцать лет подумал, что смета будущих расходов — не самое надёжное место для сосульки.

Хор допел куплет по инерции.

Последней мыслью мэра Краснозаборска была мысль не о жене в Черногории, не об Аркадии Семёновиче и даже не о пятнице. Последней его мыслью было:

«Сосулька… в смете… будущих расходов…»

Падая, он ещё приложился затылком о бордюр, просто для верности. Бордюр был бетонный. Виктор Павлович знал это лучше всех, гранитные бордюры сняли и вывезли на отделку областного санатория, принадлежащего главе области.

Потом стало темно и тихо. Очень, очень тихо, так тихо, как не бывает ни в одном городе, где кладут плитку.

Глава 2. Лунолесье

Первым вернулся запах.

Пахло липой. Не той пыльной липой, что цвела в июне вдоль улицы Ленина, где в запах мёда всегда подмешивались солярка и шаурма, а какой-то совершенно неприличной, концентрированной липой, будто кто-то пролил на мир флакон дорогих духов. К липе примешивались мох, тёплый камень и вода. Где-то журчала вода, и журчала она так, как вода журчит только в кино.

Потом вернулись звуки. Птицы. Много птиц, и ни одна из них не была вороной.

Виктор Павлович открыл глаза.

Над ним было чистое голубое небо без смога, без дыма труб от котельных.

Он осторожно потрогал затылок. Затылок был цел. Ни шишки, ни крови, ни повязки. Голова не болела, и это было самым подозрительным, потому что голова у Виктора Павловича не болела последний раз году в две тысячи седьмом.

Он лежал на мостовой.

Виктор Павлович сел и посмотрел вниз. Рефлекс сработал раньше, чем мысль: ладонь легла на камень и надавила. Так опытный терапевт пальпирует живот, так опытный мэр проверяет плитку.

Камень не шелохнулся.

Он надавил сильнее. Потом встал и, оглядевшись, не смотрит ли кто, попрыгал. Камень лежал так, будто его не клали, а он сам вырос из земли и решил остаться навсегда. Это была не плитка, это были крупные светлые плиты, чуть отливающие перламутром, подогнанные одна к другой так плотно, что между ними не пролезло бы лезвие. В швах не росла трава. Края не были сколоты. Посередине плиты были слегка истёрты — так истирается камень, по которому ходили не год и не десять лет.

Виктор Павлович присел на корточки и долго смотрел на этот стёртый камень. Он видел много мостовых. Он их, можно сказать, коллекционировал: принимал, подписывал, оплачивал, снова принимал. Но такой он не видел никогда. Это была мостовая, которую положили один раз.

Он поднялся, отряхнул брюки и только тогда заметил, что пальто на нём мокрое от мартовского снега, а вокруг стоит тёплый, безветренный, совершенно июньский день.

Улица спускалась к реке, и он пошёл вниз, потому что больше идти было некуда.

Дома здесь не строили, их, кажется, выращивали. Белый камень нижних этажей переходил в живое дерево верхних: стволы, толстые, как колонны областного драмтеатра, поднимались из стен и раскидывали над крышами кроны, а в развилках ветвей прятались балконы, мостки и круглые окна. Листья шелестели над головой, и в каждом окне стояли цветы. Не пластиковые. Виктор Павлович специально подошёл и потрогал.

Нигде не было заборов. Ни профнастила, ни сетки-рабицы, ни баннеров «Здесь будет». Ничего здесь не «будет», вдруг понял он. Здесь всё уже было, и давно.

У реки улица выходила на небольшую площадь. Посреди площади стоял фонтан, который

работал! И какой это был фонтан! О нет, это был привычный круглый бассейн с ржавой трубой по периметру и насадками изрыгающими струю воды как бы говорящую всем заинтересованным: “фонтан, одна штука - есть”. Это было произведение искусства, заставившее Виктора Павловича остановиться. Вода поднималась из чаши, которую держали на плечах четыре каменные фигуры, высокие, с длинными узкими лицами, и падала обратно с тихим звоном, будто кто-то пересыпал серебро. Четыре фигуры изображали, судя по всему, времена года. Весна держала в свободной руке ветку в цвету, Лето — колосья, Осень — гроздь винограда, а Зима — сосульку, и Виктор Павлович отвёл от неё глаза. Каменные одежды были вырезаны так тонко, что казалось, подуй ветер, и складки шевельнутся. Над их головами вода не била струёй, а поднималась медленным витым столбом, похожим на стеклянную колонну. На самом верху столб раскрывался, как цветок, и рассыпался на десятки тонких нитей, которые сплетались в воздухе, будто кто-то невидимый заплетал косу. Нити падали в малые чаши, расставленные лесенкой одна под другой, переливались из чаши в чашу, и каждая звенела на свой лад. Виктор Павлович не сразу понял, что фонтан не просто звенит, а играет: тихую, неспешную мелодию без начала и конца. В брызгах над площадью висела радуга. Она не исчезала, когда он двигал головой, а оставалась на месте, словно её там закрепили навсегда. На дне большой чаши была выложена мозаика: ночное небо, две луны и звёзды из какого-то камня, который светился сквозь воду даже днём. Между звёздами лениво ходили золотые и алые рыбы. Вода была настолько прозрачной, что Виктор Павлович мог бы пересчитать на дне монеты, если бы хоть кто-нибудь догадался их туда бросить. Камень чаши позеленел от времени, но нигде не потрескался. На бортике лежала табличка с надписью, состоящей из сплошных завитков. Цифр в надписи Виктор Павлович не разобрал, но судя по тому, сколько лишайника наросло на табличке, фонтан был старше Краснозаборска. Старше вообще всего, что Виктор Павлович видел в жизни, кроме, пожалуй, Аркадия Семёновича.

Через реку вёл мост — горбатый, каменный, с перилами, увитыми плющом. Мост не красили. Его, судя по всему, вообще никогда не красили, и он от этого был только красивее, как бывает красиво лицо старого человека, который никогда не делал подтяжек.

Виктор Павлович сел на бортик фонтана.

Он не мог бы потом объяснить, сколько так просидел. Он не думал о смете. Он не прикидывал площадь. Он просто смотрел: на воду, на мост, на дома-деревья, на солнечные пятна на старом камне. В груди было странное, давно забытое чувство, и он не сразу подобрал ему название. Последний раз он испытывал его лет в восемь, когда отец впервые привёз его на море.

Глаза отчего-то защипало. Виктор Павлович списал это на сотрясение мозга.

Вывел его из этого состояния ребёнок.

Ребёнок стоял в двух шагах и разглядывал Виктора Павловича с тем вежливым, но ничем не скрываемым интересом, с каким разглядывают в зоопарке редкое животное. У ребёнка были светлые волосы до плеч, огромные серые глаза и уши. Уши заканчивались острыми кончиками, и кончики эти шевелились. Сразу вспомнились эльфы из фильмов.

— Здравствуй, мальчик, — сказал Виктор Павлович голосом, которым говорил на открытии детских площадок.

Ребёнок ответил. Ответ был длинный и музыкальный, будто кто-то провёл пальцем по струнам арфы, и не содержал ни одного знакомого звука. Затем ребёнок показал пальцем на его галстук и что-то спросил.

На площадь тем временем вышли взрослые. Они были высокие, стройные, в длинных одеждах неброских цветов, и двигались так неторопливо, будто впереди у них были века. Возможно, так оно и было. Уши у всех были такие же, как у ребёнка. Никто не бежал, никто не говорил по телефону, никто не ругался. Двое пожилых, если это слово вообще к ним подходило, сидели на скамье у моста и молча смотрели на воду. Виктор Павлович видел пенсионеров, сидящих на скамейке, и раньше, но у тех лица были такие, будто они ждут автобус, который отменили в девяностые. У этих лица были такие, будто они ничего не ждут, потому что всё, что нужно, у них уже есть.

К фонтану подошёл эльф в чём-то вроде лёгкого доспеха, с длинным посохом. По тому, как он держался, Виктор Павлович безошибочно опознал в нём должностное лицо. Должностных лиц он узнавал в любой одежде и, как выяснилось, в любом мире.

Эльф заговорил. Тон был вежливый, но с той специальной интонацией, которая во всех вселенных означает: «Гражданин, пройдёмте».

— Я мэр, — сказал Виктор Павлович и для убедительности показал на себя. — Мэр. Глава администрации Краснозаборска.

Эльф слушал с бесконечным терпением и ничего не понимал.

Тогда Виктор Павлович сделал то, что делал всегда, когда разговор с должностным лицом заходил в тупик. Рука сама нырнула во внутренний карман пальто, нащупала бумажник и извлекла из него пятитысячную купюру. Он сложил её пополам, привычным движением, ребром вниз, и вложил в ладонь стражника.

Эльф развернул купюру и стал её рассматривать.

Он рассматривал её долго. Поднёс к свету, разглядел водяной знак и одобрительно кивнул. Провёл пальцем по рельефу, полюбовался мостом на обороте и что-то сказал ребёнку. Ребёнок подошёл и тоже полюбовался. Подошли двое прохожих. Через минуту вокруг купюры стояла маленькая толпа, и все разглядывали её с тем уважительным интересом, с каким в музее разглядывают гравюру старого мастера.

Затем стражник аккуратно сложил купюру, с лёгким поклоном вернул её Виктору Павловичу, будто возвращал чужой подарок, слишком дорогой, чтобы его принять, и, коротко приложив руку к груди, пошёл дальше по своим делам.

Взятку у Виктора Павловича не взяли впервые в жизни. Он стоял с купюрой в руке и не знал, что чувствует: облегчение или оскорбление.

До вечера он бродил по городу.

Телефон показывал полную зарядку и отсутствие сети, а часы на экране застыли на 15:02, на минуте, когда хор допел куплет. Виктор Павлович убрал телефон и больше его не доставал.

Город был небольшой, тысяч на десять жителей, прикинул он по привычке. Ровно столько, сколько в Краснозаборске жило в одном микрорайоне Северный. Он обошёл его весь: рынок под полотняными навесами, где торговали фруктами, похожими на фрукты, но не вполне; мастерские, откуда доносился стук молотков; большое круглое здание с колоннами, судя по всему, местную администрацию. Возле администрации не было ни шлагбаума, ни охраны, ни очереди. Двери стояли открытыми настежь.

И нигде, ни на одной улице, ничего не ремонтировали.

Сначала он отметил это мимоходом, потом начал присматриваться, потом искать специально. Ни одной траншеи. Ни одного забора. Ни одного рабочего в оранжевом жилете. Ни одной кучи песка, ни одного поддона с плиткой, ни одной таблички с номером муниципального контракта. Город стоял, как стоит дуб, которому не нужны подпорки.

Когда стемнело, фонари вдоль реки зажглись сами. Никто к ним не подходил, никто не щёлкал рубильником. Они просто начали светиться мягким голубоватым светом, словно каждый из них вспомнил что-то хорошее.

Виктор Павлович сел на скамью у моста. Скамья была вырезана из цельного ствола, отполирована тысячами спин и тёплая, как печка. Он машинально поискал на ней табличку «Установлено в рамках программы…» и не нашёл.

Ночь была тихая. Река журчала. Над головой появились звёзды, их было неприлично много, и среди них висели две луны, большая и маленькая, будто кто-то заказал одну, а прислали две с наценкой.

Он думал о том, что, наверное, умер. Думал вяло, без страха, как думают о погоде на завтра. Думал, что в рай его вряд ли пустили бы, не тот послужной список, а для ада здесь слишком красиво. Разве что ад устроен хитрее, чем рассказывают, и наказание в том, чтобы показать человеку, каким мог быть его собственный город.

А потом, уже засыпая, он подумал совсем о другом.

Если здесь ничего не ремонтируют, то куда девается бюджет?

Ведь бюджет у них должен быть. Администрация есть, стража есть, фонари есть. Значит, есть и казна. Значит, каждый год в неё что-то поступает. И это что-то никто не осваивает.

Эта мысль показалась ему противоестественной, как река, которая не течёт. Как плитка, которую не перекладывают. Как сосулька, которую… нет, о сосульках он думать не хотел.

Виктор Павлович повернулся на бок, подложил под голову пальто и уснул.

Впервые за двадцать лет ему не приснились ни сметы, ни Аркадий Семёнович.

Приснились деньги. Много денег, которые просто лежат.

Глава 3. Никто

Разбудил его вчерашний стражник.

Он не тряс за плечо и не стучал посохом по скамейке, как сделал бы любой краснозаборский патрульный. Он просто стоял рядом и ждал, пока Виктор Павлович проснётся сам. Судя по росе на его плаще, ждал он давно.

Когда Виктор Павлович сел, стражник учтиво поклонился и жестом пригласил следовать за ним. В жесте не было ни угрозы, ни нетерпения. Так приглашает метрдотель хорошего ресторана, а не милиционер. Виктор Павлович и сам собирался с утра отправиться на поиски какого-нибудь начальства. Ночь на скамейке привела его к ясному управленческому выводу: раз уж он здесь застрял, вопрос его дальнейшего пребывания надо решать официально и на самом высоком уровне. А тут начальство, можно сказать, само прислало за ним машину, пусть и пешую. Он встал, одёрнул пальто и пошёл за стражником с видом человека, которого наконец-то пригласили на совещание.

Пришли они в то самое круглое здание с колоннами. Внутри было светло, прохладно и пахло бумагой — нет, не бумагой, а чем-то вроде сушёных листьев. За длинным столом из светлого дерева сидел писарь: молодой эльф с лицом человека, который любит свою работу. Перед ним лежала толстая книга в кожаном переплёте, стояла чернильница и лежало перо.

Виктор Павлович почувствовал себя почти как дома. Канцелярия есть канцелярия.

Стражник что-то объяснил писарю. Писарь кивнул, обмакнул перо в чернила, посмотрел на Виктора Павловича и задал вопрос. Виктор Павлович на всякий случай назвался: фамилия, имя, отчество, должность. Писарь выслушал, не понял ни слова и с безграничным терпением задал вопрос снова..

Минут через пять выяснилось, что в книге есть графы. Виктор Павлович видел это по тому, как писарь водил пером от одной колонки к другой и вопросительно поднимал брови. Графа, судя по жестам, «откуда прибыл». Графа «к кому». Графа «род занятий» — тут писарь изобразил руками нечто похожее на молот, на прялку, на свиток и на лук и посмотрел вопросительно. Виктор Павлович изобразил подписание документа. Писарь задумался, полистал толстый справочник и развёл руками.

И ни в одну графу Виктор Павлович не помещался.

Писарь привёл второго писаря, постарше. Второй писарь привёл третьего, совсем седого, с ушами, острыми, как канцелярские кнопки. Все трое долго совещались над книгой, листали справочники, сверялись с каким-то древним свитком, который принесли из глубины здания с такой бережностью, будто несли новорождённого. Совещание шло неторопливо, по-эльфийски, и Виктор Павлович, который за свою жизнь видел немало совещаний, с профессиональным уважением отметил, что за полтора часа никто ни разу не повысил голос и никто не предложил «решить вопрос в рабочем порядке».

Наконец седой писарь взял перо и аккуратно вывел в книге короткое слово. Подул на чернила. Повернул книгу к Виктору Павловичу и ткнул в слово пальцем, а потом указал на него самого.

Позже, когда он выучил язык, Виктор Павлович узнает, что слово это означало «Пока-никто». Это была особая, древняя категория, предусмотренная законом для подкидышей, потерявших память путников и тех, кто ещё не нашёл своего места. Пока-никто не платил податей, не имел права голоса, не мог владеть землёй и не мог занимать должностей.