Сканер Разума

– Настя, послушай, тут такое дело… – начал мужчина. – Могу… могу ли я попросить вас дежурить и за мою квартиру? Ты только не подумай! Не за бесплатно. Конечно. Я заплачу вам, сколько скажете. Просто… – его глаза снова скользнули в сторону, – у меня совсем не хватает времени на дежурства.

– Дядя Саша, да что вы! Какая оплата? – воскликнула девушка. – Конечно же, мы вам поможем. И ничего нам от вас не нужно.

Вдруг Александр заметил за спиной девушки движение, и в следующую секунду на пороге оказался парень – Алексей, муж Анастасии – явно недовольный услышанным.

– Насть, ты в своём уме?! Убираться?! В твоём положении?! – воскликнул парень, а затем возмущённо посмотрел на Сканера. – А у тебя, сосед, вообще совесть есть? Сначала чужая жена должна твои вещи стирать – спасибо, что не нашёл наглости трусы свои сбагрить. А теперь она ещё за тебя должна и полы мыть?

Александр собирался объясниться, потому что ругаться с семьёй Соколовых он точно не хотел, но не успел.

– Лёша, прекрати! Ты ведёшь себя некрасиво! – осадила Анастасия своего мужа, отчего тот от удивления подавился возмущениями. – Наши матери всю жизнь вместе проработали: сначала на заводе, а затем в теплицах. Их семья всегда нам помогала. Особенно, после войны, когда одним, без папы, нам было очень тяжело. Надо что-то починить или тяжёлое поднять – так дяда Саша сразу прибегал, в тот же день. А сейчас он почти и дома не бывает: постоянно то на работе, то в больнице. Неужели так сложно помочь человеку, у которого такая беда случилась? Тебе не стыдно?

Алексей сжал губы, но смягчился от слов жены. Он снова глянул на Александра, который стоял напряжённый и ожидал худшего развития событий, уже снисходительнее, с пониманием к его истощённому внешнему виду и неспособности выполнять бытовые дела.

– Ладно… – нехотя отозвался парень, – но, прошу тебя, не напрягайся сильно – тебе нельзя.

Конфликт быстро исчерпал себя, и Анастасия уже с улыбкой обняла мужа за руку.

– Я и не буду. Мама уберётся – она тоже не против помочь, – успокоила девушка беспокойства своего мужа.

А затем Анастасия снова посмотрела на соседа.

– Дядя Саша, вы не волнуйтесь – мы подежурим. А вам бы стоило хоть чуть-чуть больше отдыхать. Совсем уставшим выглядите.

– Спасибо, Настя, – кивнул Александр.

Сканер прижал к себе вещи, всё ещё пахнущие порошком, коротко попрощался и направился к себе в квартиру, чувствуя себя чуть легче, чем пару минут ранее.

***

«Я дома», – раньше бы так сказал Александр, едва переступив порог, и получил ответ. Но сейчас никто не включит свет в коридоре или в гостиной, чтобы выйти и его поприветствовать, не раздастся топот маленьких пяток по деревянному полу, никто с радостным визгом не выбежит к нему, чтобы повиснуть на его шее, никто не позовёт его на ужин.

Сейчас в ответ он услышит только гробовую тишину, воцарившуюся в квартире, и увидит тьму, которую разогнать мог лишь он сам.

Вздохнув, Сканер разулся, аккуратно поставил ботинки в сторону. Они померкли, испачкались – надо бы их помыть и обработать гуталином, чтобы не позволять себе выглядеть небрежно…

Завтра, обязательно.

Его путь лежал дальше. Пусто, ничего не поменялось с его ухода. Разумеется – никого же здесь нет. Только пыль потихоньку оседает на предметах быта.

Вот кухонный стол, за которым они когда-то собирались всей семьёй. Где Надежда встречала его после работы, привычно ворчала, что он опять заработался допоздна, но не с обидой, а с беспокойством за него, и всё равно ставила на стол сытный ужин, чтобы у мужа были силы встать на следующий день и продолжить геройствовать. Иногда Надежда уходила на работу в ночную смену – и об ужине для себя и для Лизы ему приходилось думать самому. И он старался, пусть и не любил готовить, а затем они с дочерью вместе убирались, чтобы Надежда не беспокоилась, не возвращалась в дом, полный беспорядка от кулинарных экспериментов.

Сейчас же тут не было ничего живого, кухня была заброшена. Сканер приходил сюда лишь по утрам, когда пробуждение давалось особенно тяжело, и пытался придать себе бодрости с помощью кофе. Забытые чашки с кофейным налётом так и стоят на столе – надо бы их собрать и вымыть…

Завтра, обязательно.

В углу небольшой кухни теснился холодильник, сейчас работая вхолостую. Он охлаждал только старую банку варенья, задвинутую назад и там забытую. Несколько бутылок с так и недопитым молоком, которое уже скисло, и заплесневелая буханка хлеба красноречиво намекали об уборке. Надо бы собрать все бутылки, вымыть их и сдать в пункт приёма стеклотары…

Завтра, обязательно.

Открыв холодильник, Сканер взял с полки на дверце небольшую баночку и вытащил оттуда пару капсул. Вроде бы это были витамины, выданные Диагностами, чтобы хоть как-то помочь его стремительно худеющему телу, и вроде бы их нужно принимать во время еды, но Александр не помнил и пил их машинально. Хотя даже если бы в доме осталось что-то съедобное, оно бы ему в горло просто не полезло: настолько сильна была его усталость на фоне голода.

Дальше, словно двигаясь по невидимым рельсам, мужчина оказался в гостиной. Здесь время и вовсе застыло в том дне, когда случилась трагедия. На столике около дивана, где нетронутым несколько месяцев лежал пульт от телевизора, осталась старая программа, вынутая из газеты. Там ещё можно найти подчёркнутые ручкой фильмы, которые они планировали вместе на неделе после работы посмотреть. В большом, во всю стену, шкафу за стеклянной дверцей стояли в порядке книги. Часть из них, технической направленности, остались ещё с того времени, когда Александр учился. Часть были детективами, зачитанными им до дыр. Другая часть принадлежала Надежде. А остальные были детскими книжками со сказками, которые родители и бабушка читали на ночь Лизе в детстве.

На стене около дивана когда-то висел ковёр, но однажды они решили его снять, потому что в условиях большого города он собирал слишком много пыли, и Александру становилось тяжело дышать. А теперь, до сих пор, там висят их фотографии и рисунки Лизы. Фотографии были разными: черно-белые из детства самого Александра и цветные, когда была маленькой Лиза, а они – молодые и счастливые. Фотографии были и строгие, когда нужно позировать, и бытовые, например, с совместных посиделок, когда приходили гости. Вроде той, где Александр сидел вместе с другом Амиром за столом, когда Лиза, играя в шпиона, решила их тайком из-под стола запечатлеть, но попавшие на передний план тарелки и чашки испортили ей кадр.

Александр помнил год, когда, поступив на службу, накопил денег, и они смогли наконец-то купить фотоаппарат. Тогда за одно лето они обошли весь Город, и Лиза с восторгом фотографировала всё, что ей нравилось. И как же потом девочка расстроилась, когда они по незнанию вскрыли место хранения плёнки, не отмотав её обратно на бобину, и засветили много фотографий.

Самой последней была их совместная фотография на выпускном Лизы, где Александр уже был серьёзным офицером в форме, а девочка с белыми бантами в волосах с улыбкой стояла между родителями и держала их за руки. Эту фотографию они получили за считанные дни до теракта.

Большой стол, за которым раньше принимали гостей, сложенным стоял у окна, под узорчатой скатертью с бахромой. А на столе так и покоился тетрадный листок со списком, который составляла Надежда. Даже ручка, которой она писала, оставалась рядом. Несколько лет он обещал свозить семью далеко на море, где нет застраивавшихся кварталов и долин теплиц, где земли нетронуты войной, а о берега волнами бьются воды, которые не требуется предварительно очищать. И в прошлом году всё сложилось: деньги были накоплены, отпуска родителей совпали, желанное место выбрано, билеты куплены. Оставался месяц. Надежда уже составляла список всего необходимого, готовила вещи, чтобы ничего не забыть и не омрачить столь желанную поездку.

Но тот день стёр все их планы и мечты.

Чувствуя боль от воспоминаний, что хранили эти вещи, Сканер обернулся и увидел, что дверь в детскую открыта, и оттуда с застланной кровати на него смотрел плюшевый кролик. Старая игрушка с заплатами и надорванным ухом когда-то принадлежала ему самому, но затем Лиза её нашла, забрала себе и спала с кроликом всё детство, пока не подросла.

Мужчина постарался вспомнить, зачем он заходил в её комнату. Он точно обещал что-то Лизе принести. Ветровку, вроде. Чтобы она смогла выйти погулять, если врачи разрешат. Надо бы не забыть отнести.

Завтра, обязательно.

Его путь по пустой квартире привычно закончился в спальне. Щёлкнув переключателем и едва разогнав сумрак тусклым светом из-за слабой мощности дешёвой лампочки, Александр начал переодеваться в домашнюю одежду, которую принёс. Сняв форму, он аккуратно развесил её на вешалку – только в этом у него получалось сохранять идеальный порядок. Потом, пройдя к окну, он закрыл форточку. Так ему будет душно, жарко и тяжело дышать в и без того пыльной комнате, но с открытым окном ещё хуже: ночью он замерзал.

А затем мужчина тяжело опустился на кровать, замечая, как тихо скрипнул матрас – раньше было иначе. Раньше они с Надеждой всегда спали вдвоём, даже если ссора разгоняла их на разные стороны кровати. Перед сном в темноте не было тишины: они всегда обсуждали прошедший день, говорили о завтрашнем, о предстоящих выходных.

Проведя руками по лицу, растирая застывшую в веках усталость, Александр огляделся, заметил слои пыли повсюду: на тумбах, спинке кровати, даже будильнике. Надо бы всё вымыть, постельное бельё и занавески постирать, а подушки и плед хорошенько выбить. Надо бы…

Но он, выключив свет, только без сил опустился на постель. Не как человек, который устал, а как механизм, который упал плашмя, когда его заряд кончился. Он не стал разбирать постель, а лёг поверх одеяла и накрылся пледом.

В первые недели, когда Лизу только забрали в больницу, Александр пытался поддерживать в квартире порядок, говорил себе, что когда дочь вернётся, то всё должно быть идеально, её должен встретить дом, который она помнила, и девочка не должна узнать, в каком отчаянии был отец. Но дни и недели уже давно сменились месяцами и кварталами, и он потерял всякий смысл поддерживать порядок и не находил на него сил. Каждый раз он говорил себе, что завтра обязательно освободится пораньше, придёт и уберётся.

Но это «завтра» так и не наступило…

В тот момент, когда комната снова стала погружена в тишину склепа, за стеной откуда-то сверху начала отчётливо слышаться музыка. Тот самый сосед, на которого жаловалась старшая. Но мужчине был безразличен этот шум. Едва его голова касалась подушки, как он сразу отключался, без сновидений и отдыха. Просто, чтобы забыться, хотя бы на ночь…

Глава 8. А конфетами принято делиться

Следующий день также прошёл для Александра тяжело: он просидел в кабинете, ожидая, когда все обсуждения вышестоящих закончатся, и ему позволят вернуться к его непосредственной работе, дадут новое дело, и он забудет об этом эксперименте. В идеале. Но тишина комнаты, где теперь стол Игоря по-настоящему был пуст, не давала ему уйти от мыслей о вчерашнем дне. Картины допроса всплывали в голове яркой вспышкой, словно кадры военной кинохроники. Оглушающие крики верумца раздавались в голове, словно выстрелы пулемёта. А собственные пальцы, что лежали на переключателях и приближали гибель подопытного, словно снова упирались до упора в спусковой крючок автомата.

Александр периодически смотрел на свои дрожащие руки и думал, как он снова может вернуться к лечению подопечных, когда этими оборудованием и руками он убивал. Как не сорваться, когда ему вновь дадут дело, как не навредить и не допустить ошибку…

Так мысли и водили его в водовороте отчаяния, сожаления и страха.

Закончилось самоистязание только под вечер, когда Куратор сообщил, что ожидать дальше нет смысла: сегодня к новому заданию всё равно уже поздно приступать, поэтому отпустил с работы пораньше. Александр разрешением воспользовался с радостью, решив это время потратить на визит к дочери. Вчера он Лизу не навестил: не хватило сил, но сегодня он надеялся, что сможет скрыть собственные переживания, чтобы не тревожить ещё и дочь.

***

Палата встретила его привычным белым светом, одновременно холодным и чистым, говорящим, что надежда ещё жива и сражение с болезнью продолжается. Александр вошёл с привычным, натренированным спокойствием. Он постарался выпрямиться, стереть усталость с лица, шагать легко, словно последние дни не выжигали его изнутри.

Лиза сидела на кровати, аккуратно и воодушевлённо складывала в стопку учебники и тетради и хмурилась, размышляя: по какому предмету стоит начать догонять программу. Александр сразу заметил, что некоторые тетради были помяты от частого использования и явно принадлежали не Лизе, а рядом на тумбочке стояла импровизированная ваза: маленькая банка с букетом мать-и-мачехи, с кривыми ножками и собранной второпях. Ему стало ясно: её кто-то навещал.

Едва она заметила его, как её хмурые брови расправились, а на лице взыграла улыбка.

– Папа! – её голос тут же разрезал воздух и тяжесть в его душе.

Девочка метнулась к нему, хлопая босыми пятками по полу. Башня из учебников развалилась, книги упали, но ей было не до них. Александр едва успел распахнуть руки, прежде чем дочь добежала до него и обняла с такой силой, что могла вытолкнуть всё плохое из его груди. И действительно смогла: впервые за последние дни мужчина улыбнулся, позволив себе хоть на мгновение забыться от тяжести, лежащей на плечах.

После этого маленького ритуала, сопровождающего каждую их встречу, девочка посмотрела на отца снизу вверх горящими глазами и улыбкой, а затем схватила за руку и повела его к кровати.

Пока Александр устроился на краю кровати, Лиза начала суетиться, перетаскивать книги на стол, попутно рассказывая, что он пропустил.

– Пап, представляешь, ко мне одноклассники приходили! – выпалила она. – Рассказали, как в школе. Как в старших классах. Сказали, что готовятся к контрольным. Особенно все боятся по истории. Так какой-то новый учитель, и он супер строгий. Ещё и нудный.

– Нудный? – бровь Александра изогнулась в изумлении.

– Ну да. Постоянно что-то скучное бубнит. Его никто не слушает. Только смеются над ним, старым называют.

– Лиза, нехорошо так говорить об учителе, – не повышая голоса, но с присущей ему строгостью в воспитании произнёс Александр. – Это неуважительно к нему и его профессии.

– Да это же не я – это они так говорят! – возразила девочка, а затем с хитрецой глянула на отца. – Тем более ты сам писал обидные слова у учителей на парте. Правда – я видела жалобу в твоём дневнике!

– Только один раз: учительнице литературы, потому что считал, что она ко мне особо придирается, – не стал отрицать Сканер произошедшее в его школьные годы. – И мне было очень стыдно, когда она меня вычислила, поймала за ухо и потащила к завучу. Потом я перед ней извинился.

Девочка захихикала.

– Ладно. Тогда историка просто неинтересно слушать – так лучше?

– Лучше, – снисходительно кивнул Александр, закрывая их маленький спор. – Понимаю, что так бывает.

Закончив с книгами, Лиза села рядом с отцом, болтая ногами.

– А ещё Варя и Пашка принесли свои тетради за три четверти – сказали, что я могу списать у них все контрольные. Обещали, что летом принесут все оставшиеся.

Продолжала девочка делиться новостями.

– И конфеты принесли. Скинулись для меня всем классом! Но Аркадий Никифорович забрал их, сказал, что медсестры будут выдавать по одной конфетке каждый день после обеда. Но только если всё съем. Пап, это нечестно!

– Почему же? – усмехнулся Александр, прекрасно зная, что возмущение дочери было наигранным. – Конфеты, конечно, вкуснее, но они не заменят тебе обед. Чтобы поправиться, тебе нужно хорошо кушать. И теперь у тебя есть мотивация, чтобы доедать суп до дна.

– Но они не все вкусные. Особенно тот, в котором белые нитки плавают – бя!

– Я же тебе говорил: это просто яйцо. Белок, когда кидают в горячую воду, становится такой формы.

– Всё равно гадость!

Александр не сдержал смеха – споры с детьми об их вкусовых предпочтениях знакомы каждому родителю. Он обнял дочь, положил руку на её плечо и прижал её к себе.

– Тогда давай так, – чуть склонившись, произнёс Сканер тихим голосом, призывающим к компромиссу. – Если снова будет этот суп, то ты можешь вытащить все «нитки», но всё остальное обязательно съешь. Это тоже будет считаться – и конфета твоя.

– Правда? Не будешь говорить, что это трата продуктов? – спросила девочка, подняв голову и вопросительно посмотрев на отца, но её голос уже выдавал радость и хитрые мысли.

– Если ты вообще не будешь есть суп – это будет ещё большей тратой. А так хоть что-то усвоится, – ответил Александр, но потом чуть строже посмотрел на дочь. – Но это правило работает только для одного супа. Не хитри и не обманывай поварих: Лариса Олеговна мне всё расскажет.

– Ладно-ладно, – покорно ответила Лиза и обняла отца, заодно спрятав лукавый взгляд.

Через пару секунд, вернувшись к новостям, Лиза посмотрела на тумбочку и произнесла:

– А ещё мне цветы принесли, – указала она на букет, от вида которого её взгляд теплел.

– Красивые, – кивнул Александр, признав ценность этого скромного подарка.

Ни один дорогой букет, купленный напоказ, не мог подарить тех же эмоций, как тот, который нарвали и принесли друзья с искренним желанием сделать приятное.

Но подарок мог иметь и обратный эффект: стать напоминанием того, что произошло за этот год.

– Они сказали, что очень скучают. Ждут меня в следующем году. Девочки на танцах тоже ждут…

Вроде изначально бодрый рассказ девочки перешёл в тоску. Она сложила руки на коленях, опустила голову, а её плечи, тонкие и хрупки, потянулись вниз.

– Я, наверное, в следующем году их больше не увижу. Они пойдут в шестой класс, и про меня забудут… – гораздо тише произнесла девочка, будучи уже на целый учебный год оторванной от друзей и одноклассников.

Мужчина тут же обеспокоенно глянул на дочь, уловив, как изменилось её настроение, как весёлый голос сменился тоской.

– Эй, – стараясь её поддержать, Александр крепче сжал её плечо и произнёс наигранно бодро. – Солнышко, не волнуйся. У нас ещё всё лето впереди – больше новых уроков задавать не будут, и мы успеем нагнать старые. Будем заниматься вместе. И ты сдашь экзамены.

За словами Александра скрывалась только неуверенность: он не знал, хватит ли у Лизы сил освоить программу самостоятельно, хватит ли у него времени после работы, чтобы помочь ей с обучением, сможет ли она сдать экзамены хотя бы на тройку. Но он пытался говорить бодро, не хотел её расстраивать. Ведь хуже всего для девочки, жизнь которой и так перевернулась, потерять связь со школой и одноклассниками. Остаться на второй год – значит оказаться в кругу совсем других детей, некоторые из которых не упустят возможности посмеяться над её неуспеваемостью.

Лиза только кивнула, вздохнула и попыталась улыбнуться, пусть и получилось натянуто. Она тоже не хотела расстраивать отца.

Через минуту девочка решительно вытерла с лица предательски подступившие слезы, шмыгнула носом и решила сама сменить тему. Она выбралась из объятий отца и залезла под подушку.

– Знаешь, – с тем же тоном, неискренним, но бодрым и не задевающим больную тему, произнесла она. – Я уже попробовала одну конфету, а вторую спрятала, – достала она спрятанную конфету и гордо, как сокровище, протянула отцу. – Для тебя – лучшего папы! Попробуй. Она вкусная, правда-правда.

Его губы дрогнули в улыбке, он был по-настоящему тронут. Однако, когда он потянулся к маленькому, но такому дорогому подарку, его руки предательски задрожали.

Лиза это заметила. Она подняла голову и посмотрела на него обеспокоенно, с тревогой. Девочка увидела, что он скрывает что-то по-настоящему тяжёлое за словами, за интересом, с которым её слушал, за строгостью, с которой её поправлял.

– Папа, ты… не заболел? Что-то случилось?.. Ты весь дрожишь…

Александр не был готов к этому вопросу, её глазам, в которых вместо привычной детской игривости поселилась взрослая тревога. Он отвёл взгляд, сжал конфету в руке.

– Всё… всё нормально, Лиз. Правда. Я просто… Просто тяжёлая выдалась неделя на работе… Вот и устал.

Он не мог доказать, что всё так, как он говорит, не мог взглянуть в её глаза, соврать и успокоить. Не мог. Не мог рассказать о том, что его гложет, – как можно сознаться в подобном ребёнку? Как сознаться в чём-то ужасном своей маленькой дочке, для которой он всегда был героем, хорошим человеком, объектом для гордости, а не мучителем?

Может, ему и нужно было обсудить пережитое, но не с ребёнком же.

Однако девочка была упряма, как и её отец. Она не желала отступать, когда видела, что единственного родного человека гложет что-то страшное, и это не просто усталость – это то, что разрушает его изнутри.

– Пап, расскажи.

Лиза пододвинулась к нему, обхватила маленькими ладошками его руки, тонкие костлявые пальцы, снова дрожащие, наклонилась, попыталась заглянуть в его глаза, которые он старательно от неё прятал.

Он зажмурился, всё ещё пытаясь взять себя в руки.

– Лиз, это неважно…

– Пожалуйста.

Александр сдался. Он сам всегда учил её честности, говорил, что ложь разрушительнее любой правды, а молчание порой может ранить ещё хуже лжи. Как он мог теперь идти наперекор собственным словам?

Сканер вздохнул, глубокого, с надрывом, и, не поднимая головы, начал говорить:

– Мне… предложили одно задание. Не помощь, не лечение, как обычно, а… допрос, – он бросил спешный взгляд на дочь, страшась, что уже одно только это слово разожжёт ненависть, но Лиза только молча слушала его, ожидая продолжения. – Они хотели допросить его нашими средствами, хотели получить информацию. Я… согласился. Но… он погиб. Я убил его, Лиз.

– Он был плохим? – спросила девочка тихо, но серьёзно, как взрослый человек, которому рассказывали нечто важное.

– Плохим, – рвано ответил Александр. – Он был из тех, из-за кого… из-за кого погибла мама. Он участвовал в нападении на одного из наших. Он… он убил моего друга.

Рассказывал Александр ей, но как будто пытался успокоить и себя.

– Но… – но это не помогало, от оправданий боль не становилась легче, – это ничего не меняет. Даже если он виновен. Даже если бы его судили и наказали. Есть специальные люди, кто должен, – он сглотнул, – заниматься таким. Но не Сканеры. Не я, Лиз… Я никогда не хотел этого…

Он должен был замолчать уже давно, не должен говорить таких вещей ребёнку, не должен её ещё больше тревожить, но не мог остановиться, не мог и дальше держать это в себе, когда все вокруг делают вид, будто бы всё нормально.

– И очень боюсь. Боюсь, что всё повторится, что снова предложат… использовать прибор так…

– Так откажись, пап. Ты не обязан… – раздался её тихий, полный тревоги голос.

– Я не могу, – закрыл он лицо руками от стыда перед дочерью. – Не могу. За это хорошо платят. Я не могу отказаться. Лечение дорожает. И нам нужны деньги.

Сканер замолчал. Всё было высказано, правда вскрыта. И он ожидал приговора. Ожидал, что всё рухнет.

Лиза ничего не говорила, думала. И с каждой секундой этой тишины ему всё больше казалось, что она разочаровалась, потеряла веру в него, следом возненавидит за то, что её отец, которого она всегда считала героем, уже никакой не герой, а обычный убийца. Однако девочка не ушла, не упрекла, а в один момент забралась на его колени.

– Пап, посмотри на меня, – произнесла она и без колебаний, настойчиво убрала его руки с лица.

Когда маленькие тёплые ладошки обхватили его лицо, впалые щёки, он увидел, что не было в ней ни укора, ни обиды – только решимость, желание защитить и удержать от той пропасти, у которой отец оказался. Взгляд её детских глаз был внимательным, взрослым, пугающе глубоким для её возраста.

– Папа, – сказала Лиза твёрдо, – ты не должен этого делать. Не должен ломать себя. Ты же Сканер. Ты лечишь людей. Помогаешь. Я горжусь тобой, ты самый лучший. Пожалуйста, не делай то, что ты не можешь.

Он судорожно вздохнул, пытаясь подобрать слова.

– Но, Лиза… за это платят. Нам нужны…

Её взгляд стал ещё строже, словно настало время ей поучать его.

– А ты уверен, что этим поможешь мне?

Александр замер, сглотнул. Пережитое не могло не оставить на девочке след. Но ему всё равно был нелегко смириться с мыслью, что его маленькая дочка так быстро повзрослела, понимала столь тяжёлые темы. В такие моменты ему казалось, что Лиза старше и мудрее своего отца.