Детки в клетке

– В том-то и дело, что нет. Ну, с отцом повздорили, мне-то он бы позвонил. У нас хорошие, доверительные отношения. – Она пожала плечами. – А у него и телефон выключен, и сам не позвонил.

Чернова насторожилась.

– Мне нужно подробное описание вашего сына. По каким признакам вы могли бы его опознать?

Ирина Леонидовна напряглась на мгновение, отвела взгляд. Александра ждала вопроса: «А что, он умер?». Она была почти уверена, что именно тело Ивана сейчас лежит в морге на экспертизе, но крохотная надежда позволяла еще беречь сердце матери. Она затаила дыхание.

– У меня фото есть… Высокий, рост метр семьдесят восемь, худой, жилистый. Волосы темные, не черные, скорее русые. Немного вьются. На правом ухе родинка, – она улыбнулась и замолчала, продолжая смотреть куда-то мимо Черновой, будто боясь, что та сообщит о непоправимом.

Но Чернова задала другой вопрос:

– Татуировки? Шрамы?

– Да, есть. На левой руке шрам. Небольшой, сантиметра два… Порезался в седьмом классе о лопасть вентилятора. Ну, знаете, мальчишкам же все надо поизучать. – Она снова улыбнулась. – И вот шрам остался. Тоненький, почти не заметный.

Она коснулась кожи чуть ниже собственного локтя, где вена почти теряется под кожей.

– Еще ноготь… У него был вросший ноготь в детстве. Что-то неправильно нам сделали, и ноготь с тех пор стал расти углом. Я предлагала Ване операцию сделать, поправить, он все отказывался… Мол, парню это без разницы.

Александра чувствовала, как накалился воздух в комнате, как затаилось, почти перестав биться, сердце Ирины, а пальце переплелись до синевы.

– У Вани были враги?

Ирина, наконец, посмотрела на следователя. Но так, будто только что увидела.

– Враги? – переспросила, побледнев. – Нет. Нет, я не знаю ничего об этом.

– Он говорил, куда бы мог поехать, если бы захотел остаться один?

Снова непонимающий взгляд.

– Один? Зачем? – Ирина выдохнула и нервно рассмеялась: – Что вы такое говорите? Ваня никогда бы так не поступил с нами.

– И все же. Я прошу вас ответить на этот вопрос.

Ирина перестала смеяться. Глаза лихорадочно блеснули.

– Никуда! Если бы он пошел к друзьям по школе, он бы написал… И мы обзвонили всех, – она сразу сникла и потухла. – Никто не видел его в тот вечер. И потом тоже.

Александра помолчала. Горе матери, которое приходилось ворошить, чтобы установить истину, обжигало. Следователь должен быть беспристрастным. Но как можно усмирить собственные страсти, когда мать смотрит на тебя с такой надеждой. Чернова прочитала записи – не столько, чтобы обновить в памяти, сколько чтобы отвлечься и восстановить равновесие. Она подняла глаза на Ирину – та опять смотрела куда-то мимо, будто забыв, что в комнате находится кто-то еще. На голос Александры вздрогнула.

– Почему вы сразу не обратились в полицию, когда поняли, что он пропал? Почему ждали так долго?

Ирина опустила голову, сжалась.

– Так Игорь решил. Он своим безопасникам сказал, они занялись поиском… И ничего. Я уже настояла на том, что пора подключать полицию… когда Ваня на четвертые сутки не вернулся, и мы точно знали, что ни у кого из своих школьных друзей он не находился.

Ее голос изменился, стал тише и суше. Пальцы мелко задрожали.

– Он мог прятаться у кого-то, кого вы не знаете? Допустим, у кого-то, дружбу с кем вы бы не одобрили?

Ирина задумалась, проговорила с тоской:

– Даже не знаю. Мне казалось, что у нас с Ваней хорошие отношения, мне кажется, я знала обо всех его знакомых, так как никогда не навязывала ему, с кем дружить, а кого стороной обходить.

Александра поднялась:

– Хорошо. Ирина Леонидовна, мне нужно что-то из личных вещей Ивана, на чем могут остаться его биологические следы: отпечатки пальцев или волосы. И мне нужен кто-то в качестве понятых, – она улыбнулась.

Ирина смутилась, побледнела, но вопросов задавать не стала, торопливо поднялась.

– Да, я понимаю, – Ирина, кажется, смутилась, – давайте, я соседку позову, если она сейчас с ребенком не гуляет.

Ирина покачала головой: соседка могла оказаться нужной как свидетельница того самого конфликта, о котором только что говорила Ирина Абрамченко.

– Давайте кого-то все-таки поищем…

Ирина отвела взгляд:

– Мне бы не хотелось, чтобы пошли слухи.

– Я думаю, нам важнее найти Ивана, – Чернова настаивала, и Ирина Леонидовна сдалась.

Отойдя к стене, она пропустила Александру к двери, там же ждала, когда та вернулась обратно. Понятыми согласились быть соседка с последнего этажа с подругой. Дамы с готовностью спустились вниз, заверенные Александрой, что дело не займет и получаса.

Чернова направилась в комнату Ивана, под сердцем растекалось темное и вязкое, словно отравленное болото – предвиденье горя этой женщины. Когда будет установлено, что найденный в лесу труп – это Иван, этой женщине придется еще раз все рассказывать, снова проживать этот день, и позволить экспертам копаться в вещах погибшего сына. Но сейчас Александре нужно было что-то, чтобы идентифицировать тело: надежда, что утром они нашли не Ивана, еще оставалась. Во всяком случае, Александра себя в этом убеждала. В протоколе обыска значились личные вещи Ивана, пригодные для идентификации.

В делах, подобных этому, она почти всегда представляла себя на месте этих несчастных, потерянных и убитых горем матерей, которые стеснялись признаваться, что не все знают о своих детях. Которым не удавалось говорить о них в прошедшем времени. Которые не верили, что их чадо совершило ужасное или стало жертвой. Александра знала, что случись такая беда в ее семье, она даже не смогла бы сказать, в какой пижаме спит Пашка. Как и все матери, она надеялась на его благоразумие, хотя прекрасно понимала, что у тринадцатилетних подростков нет такой опции – «благоразумие». И ее самоубеждение вполне походило на ту самую преступную небрежность, из-за которой случается столько бед, когда ты не знал, но должен был знать, не думал, а должен был думать.

Она прошла следом за Ириной в комнату Ивана: простая, она бы даже сказала стандартная комната семнадцатилетнего подростка. Небрежно заправленная кровать, которую мать кинулась торопливо поправлять – Александра остановила ее, попросив ничего не трогать в комнате сына, т. к. «могут быть важные детали». Заваленный бумагами и фантиками стол – странно, что Ирина не убрала это в ожидании сына.

– Иван не разрешает мне ничего трогать в его комнате, – Ирина виновато потупилась, проследив за взглядом Александры.

Та усмехнулась:

– В своей комнате просит не трогать, а из отцовского сейфа что-то взял.

Александра прошла вглубь комнаты, огляделась, запоминая детали. Скомканная футболка на стуле, из приоткрытого шкафа торчит угол спортивной сумки. Запах мужского пота и популярного у молодых парней парфюма. В этой комнате, действительно, не убирались. Вон, даже корзина с бумагами не тронута.

Чернова присела на корточки, аккуратно выдвинула из-под стола мусорную корзину: сверху лежала порванная до состояния мелкой крошки бумага. Вот ее точно стоит сохранить до криминалистов. Александра поднялась:

– Пожалуйста, Ирина Леонидовна, ничего здесь не трогайте. Думаю, это будет важно не только для поиска вашего сына, но и для вашего мужа – важные документы, как я понимаю, не найдены, уверена, служба безопасности захочет все здесь осмотреть.

Она специально не упомянула ФБС, не стала преждевременно пугать. Ирина с готовностью согласилась.

Тогда

Глава 12

Сентябрь прошлого года, за девять месяцев до смерти Ивана

Иван сидел в своей комнате, голова шла кругом – устал сегодня до тошноты. В школе завал, все только и говорят об экзаменах. Хорошо, что у него есть Маша. Он улыбнулся. Потянулся за сотовым, активировал экран и замерла, разглядывая заставку – на ней улыбалась Маша. Длинная челка развевалась на ветру, огни вечерних фонарей отражались в ясных глазах, на губах таяла мягкая улыбка. С Машей ему было тепло, надежно. С Машей он мог свернуть горы, пустить реки вспять и зажечь звезды. Она даже не знала, как много значит для него.

В дверь постучала мать. Иван спрятал сотовый и вытянулся на кровати.

– Ваня, спишь? – мама тихонько отворила дверь и вошла. Он не ответил.

Но мать каким-то чутьем определила, что не спит, прошла в комнату, села на край кровати. Положила ладонь на его запястье. Легонько похлопала.

– Ничего, всё перемелется…

У нее были мягкие, но вечно холодные руки. когда он был совсем пацаном, он любил класть ее ладонь на разгоряченный лоб, чувствуя, как прохлада проникает в него. Сейчас прикосновение оказалось отчужденным и неприятным.

– Что именно перемелется?

Видимо, он это слишком резко сказал. Мать встрепенулась, посмотрела строго, в полумраке комнаты сверкнули ее глаза:

– Не надо говорить со мной в таком тоне. Я хочу тебе помочь. И в жизни, и в конфликте с отцом.

– Я не буду делать так, как он хочет, – отрезал Иван.

Мать снова похлопала его по руке. Иван хотел спрятать руку, но подумал, что мать тогда начнет трепать его по щеке, а это казалось совсем унизительным.

– Ну-ну, прекрати воевать с ветряными мельницами. Тебе никто не запрещает выбрать специальность, которая тебе нравится, но поступать надо. Что за глупости ты сейчас на кухне говорил?

– Что не хочу поступать в ВУЗ сразу по окончании школы, – пробормотал Иван.

– И что ты будешь делать?

– Работать…

– Нет, тебе придется идти в армию, тебе исполнится восемнадцать, – напомнила мать. – Ты готов на год идти в армию?

– Готов…

Иван отвернулся к стене. Ирина Леонидовна видела его сумрачный профиль, плотно сомкнутые губы и непокорную челку, которой он пытался от нее отгородиться. Протянув руку, она сдвинула ее, прошептав:

– А ты уверен, что Маша тебя дождется?

Сказала, и сразу же пожалела об этом – сын подскочил, будто его змея ужалила, сел в кровати.

– Если она тебе не нравится, это не означает, что она дрянь, верно? – Слова выдавливались с трудом, а гнев застилал глаза.

Она слышала, как рвется дыхание сына. Тут же поняла, что зря она так заговорила в таком тоне, так она настроит сына против себя. «Нужно быть осторожнее», – решила, наконец.

– Конечно, нет. Ты влюблен, Иван, но кто тебе сказал, что ради влюбленности нужно ломать свою жизнь? Разве об этом тебя твоя Маша просит? Чтобы ты все время сидел рядом с ее ногой?

– Нет, конечно. Но я мужчина. И ты правильно сказала, скоро мне восемнадцать, я должен заботиться о своей девушке.

Мать не возражала. В темноте шлейф ее духов окутал голову парня, тяжестью опустился на плечи.

– Все верно. А как ты планируешь о ней заботиться, если будешь в армии, а потом вернешься без работы и образования?

Иван усмехнулся.

– Знаешь, как называется то, что ты сейчас говоришь? Манипуляция… В армии я получу специальность. И по ней смогу работать на гражданке. Армия мне даст льготы в поступлении в ВУЗы.

– Господи, что ты говоришь? А если тебя отправят на границу? – ее голос задрожал. – Что, если тебя убьют? Или ты получишь увечье?! Маша эта твоя станет тебя выхаживать?

Иван застонал. Он снова рухнул на подушку.

– Что? В чем я не права?

– Во всем, мам. Начиная с того, что пытаешься манипулировать моей жизнью, – Иван снова порывисто сел, подобрал под себя ноги. Заговорил горячечным шепотом то, что много раз проговаривал про себя, в мысленных спорах он всегда выходил победителем. – Вы с отцом не слышите меня, а я уже не знаю, каким словами мне вам сказать, что я не хочу жить вашей жизнью. Понимаешь? Идти заготовленным вами путем – не хочу.

– Как интересно, – мать хмыкнула. – Что же тебя в этом не устраивает? В том, что родители любят тебя, заботятся о тебе? Заметь, я тебе даже не напоминаю, что обязан нас слушать, потому что ты несовершеннолетний.

– Поэтому я пока живу в этой комнате, – отрезал Иван. – Исполнится восемнадцать, я съеду.

– И на что же ты планируешь жить, позволь узнать?! – Ирина Леонидов чувствовала, что бьется в закрытую дверь, в бетонную стену, которую так быстро выстроила эта паршивка Филатова между ней и сыном.

Иван опустил голову. Мать решила, что нащупала его слабое место – ведь он все еще ребенок, он не мог предусмотреть все. Она улыбнулась, потянулась, чтобы погладить руку сына. Но тот ловко убрал ее. Посмотрел в упор:

– Я работаю… Этих денег хватит Маше, чтобы нормально жить до моего возвращения после армии.

Ирина Леонидовна задыхалась. Ей казалось, что бетонная балка, удерживавшая потолок, обрушилась на нее и придавила. Она хватала ртом воздух и не могла произнести ни слова.

– Что? – наконец выдавила она. – Что ты сказал?

– Я работаю. Деньги пока маленькие, но скоро будет больше.

Конечно, как она могла подумать, что ее идеальный сын, которого они так заботливо учили продумывать все до мелочей, споткнется о такую малость как отсутствие денег? Они научили его продумывать все.

Ирина Леонидовна схватилась за блузку на груди.

– Ваня, ты о чем? Кем ты можешь работать?

– Это в сети, не волнуйся, все легально, мне даже трудовую книжку заведут, – он улыбнулся.

– Господи, Ваня, о чем ты?! Какая трудовая книжка, что там тебе могут записать?!

– Администратор оффлайн квестов, – пожал плечами парень. – Это очень популярно среди молодежи, всякие прикольные задания… Ну, там, найти по координатам какую-то вещь, которая станет ключом к выполнению следующего задания… Добраться на другой конец города, не потратив ни копейки… – Он отмахнулся и заметно успокоился, будто бы до того, пока мать узнала о его работе, что-то могло помешать его плану, а сейчас уже все решено. Он снова вернулся на подушку, заложил руки за голову.

– Ваня… У вас что-то было с этой девочкой?

Иван усмехнулся:

– О, ты ее разжаловала из дряни в «эту девочку»! У нее есть имя?

– Так между вами что-то было? Я имею в виду… – Она понизила голос, проговорив: – интимную связь…

Иван рассмеялся:

– Господи, мам, ты будто с другой планеты…

Мать тягостно выдохнула, отвернулась:

– Ну, мне все ясно…

– Что тебе ясно, мам?

Она снова перевела взгляд на сына. Темнота совсем скрыла ее черты, парень мог представить выражение ее лица, но не хотел разочаровываться еще больше.

– У вас был секс, она беременна, и вешает своего ребенка на тебя…

У Ивана оборвалось сердце. Иногда, чтобы потерять человека, не нужно ждать прихода смерти, достаточно начать говорить на разных языках. Мать говорила что-то еще, он не слышал за гулом в ушах. Обрывки фраз, одна страшнее другой, доходили до него, будто чудовища, вырывавшиеся из сумрака, он не верил, что слышит их.

– Мам, уйди, пожалуйста.

Он не узнал собственный голос. Мать, видимо, тоже. Она замолчала.

– Иван… Ты должен понимать, что мы с отцом не оставим тебя на растерзание этой дряни…

– Мама! Уйди, пожалуйста. Сейчас! Уйди…

Ирина Леонидовна застыла. Она сидела с прямой спиной, постепенно растворяясь в темноте уже вступившей в свои права ночи, прислушивалась к рваному дыханию сына и не знала, как поступить. Конечно, мальчика надо было спасать. Этого следовало ожидать, они совершенно не пара, эта девочка, она не их круга, дикая, невоспитанная. Конечно, Иван для нее – находка, волшебная палочка, которая решит все ее проблемы. Но эта дрянь не знает, с кем связалась. Они не дадут своего мальчика в обиду, не позволят ей испортить, сломать его жизнь.

Проговаривая все это, Ирина Леонидовна напитывалась решимостью взять судьбу своего сына в собственные руки. Да и муж, узнав причину сегодняшней ссоры, конечно, подключится. Господи, да они найдут возможность отправить Ваню заграницу, там-то уж эта девка до него не дотянется. А расстояние сделает свое дело… Она улыбнулась. Поднялась.

– Хорошо, сын. Если ты не хочешь обсуждать, не надо. Но знай, что мы с отцом всегда на твоей стороне. Ты можешь смело на нас положиться…

– Мам, просто уйди…

– Хорошо, – Ирина Леонидовна направилась к двери.

– Она не беременна, – услышала она, когда почти притворила за собой дверь. – И между нами ничего такого не было… Я люблю ее…

«Значит, будет, – отметила про себя Ирина Леонидовна. – Предупрежден, значит, вооружен».

Глава 13

Сентябрь прошлого года, за девять месяцев до смерти Ивана

Маша никак не могла решиться и войти в подъезд. Там, в третьем этаже старенькой пятиэтажки ее ждала тарелка борща, котлеты по-киевски с макаронами и компот – все то, что мать накануне принесла из больничной столовки, где работала поваром. Дома готовить она не любила.

– Зачем? Я что, мало у плиты отстояла, чтобы еще и дома батрачить?! Полный холодильник жратвы, – отрезала она с недоумением и возвращалась к просмотру бесконечного турецкого сериала.

Именно там была ее жизнь. Маше иногда казалось, что перерывы между сериями мать воспринимает как досадное недоразумение, была бы ее воля, она не поднималась бы с дивана целыми сутками.

У нее был разработал целый ритуал. Она задергивала шторы, насыпала в тарелку соленый арахис, аккуратной горкой пристраивала тонко нарезанный сыр, заваривала полный заварник зеленого чая с жасмином и, удобно вытянув ноги на бабушкин пуф, включала телевизор.

Это происходило как раз тогда, когда Маша возвращалась из школы. Поэтому на ее появление в дверях мать рассеянно кивала, а иногда будто и вовсе не замечала. Но во время рекламной паузы непременно кричала, что обед в холодильнике.

Маша воспринимала это как объедки.

Она так и представляла, как мать снимает с неопрятной тарелки котлету и сует в пластиковый короб с крышкой, как сливает с тарелок в белый эмалированный бидон с побитыми краями недоеденный борщ, как собирает дешевые серые макароны, чтобы не готовить дома и не тратиться на еду. Отца это устраивало. А Маша… Маша предпочитала поесть в школьной столовой, чтобы прикинуться сытой, и отказаться от ужина, ссылаясь на новомодное интервальное голодание, чем увидеть эти котлеты и макароны, или гречку с подливой, или что там еще подавали в больнице накануне, на собственной тарелке.

– Не выделывайся, – говорил отец. – Не миллионеры. Это твой Ванька может себе позволить разносолы.

И далее начинался извечный спор о том, что позволено «богатеньким», а что «нормальным» трудягам.

Все осложнялось тем, что сегодня они писали контрольную, и пообедать в школе Маша не смогла – к моменту, когда она пришла в столовую, суп и второе уже закончились, остались лишь недосоленные салаты и приторно сладкий, разбавленный до прозрачности, чай. Поэтому сейчас, когда Маша стояла посреди детской площадки, у нее сводило живот.

«Может, к Ване напроситься? – подумала, но тут же вспомнила, что парень сегодня на курсах, а мать Ивана Машу не жаловала. Да и как можно к совершенно чужому человеку ввалиться в дом и напроситься на обед?

– Никак, – девушка закусила губу.

Над головой собирались тучи – темные, беременные крепким осенним дождем, так что оставаться на улице было совсем глупо. Маша еще раз вздохнула и шагнула в сторону подъезда.

– Ты къясивая…

Маша оглянулась – на нее пялилась девчонка лет четырех в розовом свитере, она бросила лопатку и формочки, из которых строила зоопарк, и смотрела на старшеклассницу.

Маша оправила юбку, перехватила школьную сумку. Пожав плечами, улыбнулась:

– Обыкновенная… – она подняла глаза к небу. На душе стало теплее. – Скоро дождь начнется, лучше собирай формочки.

– А и ладно, – девчонка отмахнулась. – Мама собе-ёт…

– Да… мама соберет, – отозвалась девушка.

Нужно все-таки идти: сейчас у матери закончится сериал, а значит, она еще и с расспросами полезет, а это Маша не любила еще больше, чем ворованный борщ.

Решительно поправив сумку, она направилась к подъезду. Где-то вдалеке прогрохотал гром. Раскатистое эхо оторвалось от туч, помчалось по пологим крышам и ударило Машу в спину, та едва успела отгородиться от непогоды железной дверью подъезда. Шумно выдохнула.

Еще более старый, чем фасад, подъезд, с облупившейся краской и исписанными маркером стенами. В нем пахло плесенью и сырой штукатуркой, и этот въедливый запах не перебить ни запахом жареных котлет, ни куревом. Все запахи вплетались в эту унылую гамму и будто теряли свои собственные краски, становясь тенью увядающего «вчера».

«Вчера» – это потому, что когда-то этот дом был одним из лучших в районе, самым благоустроенным, с «приличными» жильцами. Когда-то – Маша смутно помнила то время – здесь стояли искусственные цветы в вазонах, а на втором этаже тумбочка, на которой соседи оставляли прочитанные, ненужные книги. Сегодня это назвали бы модным словом буккроссинг и написали об этом заметку в газете. Сейчас здесь все так обветшало, включая соседей, что никто и не думал облагораживать подъезд.

Маша медленно поднималась на свой этаж, прислушиваясь к голосам из-за дверей: тетя Нина громко ругалась по телефону, Светлана Ивановна слушала телевизор – опять, наверное, потеряла слуховой аппарат. За дверью Денисовых плакал ребенок.

Девушка постояла перед собственной дверью – идеально чистой среди общей неприглядности, осторожно, чтобы не скрипнула слишком громко, толкнула ее. Та подалась, пропуская в душное тепло коридора. Старенький платяной шкаф с потрескавшимся зеркалом, низкая люстра с пожелтевшими от времени пластиковыми подвесками, простенький самодельный коврик, плетенный из старых отцовских носков и Машиных детских колготок. Дом, милый дом.

Маша притворила за собой дверь, стянув кроссовки, прошла дальше по коридору. Сумка, съехавшая с плеча, беспомощно волочилась по полу.

– О, Машуня пришла!

Сердце девушки сжалось и будто покрылось лягушачьей слизью: она опоздала, мать закончила смотреть свой сериал. Войдя в кухню, девушка покосилась через приоткрытые двери гостиной на включенный на беззвучный режим телевизор, пустую тарелку на журнальном столике и скомканный плед, которым мать укрывала ноги во время просмотра фильма.

– Голодная?

Мать суетилась около плиты. На ней был домашний трикотажный костюм с вытянутой цветастой кофтой и бесформенными бриджами, светлые волосы собраны в «дульку» на затылке. Хоть Маргарита Сергеевна и была поваром, у нее была прекрасная фигура. Стройная и гибкая, она легко могла сойти за студентку, тем более что почти не пользовалась косметикой и имела прекрасную кожу. Бидон с борщом уже стоял посреди стола, рядом с ним лежал испачканный красноватым бульоном половник, а мать как раз ставила кастрюлю на огонь. Не оборачиваясь к дочери, она весело велела6

– Давай, руки мой скорее, пообедаем.

– Я не голодна, – соврала Маша, стараясь не морщиться от запаха разогреваемого обеда. – У Вани пообедала, – соврала еще раз и прикусила губу: желудок жалобно ворочался.

Мать повернулась к дочери.

– Маш, ну я же просила… – в ее голосе было осуждение и какая-то детская в своей наивности обида.

– О чем? Что такого, что пообедала у своего парня?

Мать медленно, будто с неохотой выдохнула. Ее румяное, раскрасневшееся после просмотра сериала лицо, вмиг потемнело и посуровело, вертикальная морщинка разделила лоб, темные брови сомкнулись.

– Маш… – она устало опустилась на табурет, подперла кулаком голову. – Ну что ты… Они и так нас за нищебродов держат, а ты еще, будто сирота, постоянно у них ошиваешься… обедаешь…

– Я не ошиваюсь. Мы заскочили с Ваней за его конспектом, он сегодня на курсах должен быть, и теть-Ира нас накормила…

Маша снова закусила губу и отвела взгляд: матери врать она не любила. Не потому, что совестно или боялась разоблачения, а потому, что мать каким-то образом всегда знала, когда ей врут. Вот и сейчас качнув головой, она встала и, взяв половник, принялась размешивать в кастрюле борщ.

– Чем хоть кормила вас «теть-Ира»? – она с ехидцей передразнила дочь.

– Тоже борщ…

– Ты ж не любишь, как она его готовит?! – мать снова развернулась к ней.

Она вспомнила старое вранье Марии, когда та рассказывала, по какой причине они с Иваном допоздна гуляли. Кажется, тогда Маша впервые соврала маме, сказав, что специально не пошла домой к своему парню, чтобы его мать не беспокоилась и не готовила им обед, ведь она его все равно готовить не умеет.

– А что я могла сделать, – девушка чувствовала, как заливается пунцовой краской, даже уши загорелись от такого немыслимого количества вранья, – неудобно же. Пришлось съесть.

Мать явно не поверила ей, смотрела напряженно. Однако предложила:

– Садись хоть чаю попей.

– А сериал твой закончился? – Маша указала на дверь в гостиную, все еще надеясь, что задушевного разговора удастся избежать.

Мать еще раз помешала в кастрюле, закрыла крышку бидона и отправила его в холодильник, пробормотав:

– Ни туда, ни сюда осталось… – и уже громче добавила: – Так нет его сегодня, сегодня же среда, а по средам про моего Мехмедика не показывают.