А0 - 2149

Но они не останавливаются. И еще их слишком много.

— Не смотри назад! — рявкает Незнакомец.

Артём сразу бежит быстрее, хотя кажется, что быстрее уже невозможно. Воздух рвёт горло, ноги скользят, по бокам мелькают отсеки, разбитые панели, терминалы, сливаясь в одну серую полосу. Один синт врезается в стену так, что по коридору идёт вибрация, другой бьётся о потолочный выступ, срывает с себя часть лицевой пластины, и всё равно бежит.

Впереди коридор расширяется и выводит их в большой стыковочный зал. Артём влетает первым и на мгновение почти слепнет от пространства. После тесных коридоров станции зал кажется огромным — высокий потолок, широкая площадка, ряды закрытых створок вдоль стен, тусклый белый свет вперемешку с красным.

Ни одного человека. Ни одного движущегося тела. Пусто.

— Вон туда! — резко кричит незнакомец.

Артём видит шлюзовые ворота в дальнем конце и рвёт к ним. За спиной уже грохочут шаги, он не выдерживает, снова оглядывается. Толпа синтов вываливается в зал. Первые влетают слишком широко, не рассчитав поворот, и с размаху бьются о боковые конструкции. Один корпус переламывается о край проёма и рушится под ноги остальным, через него тут же перескакивают, протаскивают по полу. Зал наполняется лязгом, скрежетом, ударами металла о металл и сухими сбоями голосовых модулей, не словами, а короткими хрипами помех.

Артём добегает до панели у шлюза и бьёт ладонью по экрану. Тот даже загорается и на нем появляется надпись:

«Код доступа»

Прямо над таблицей знакомых цифр и англоязычных букв.

— Код код что писать?! — выдыхает он.

— H453Z! — вдруг уверенно кричит Незнакомец.

Пальцы дрожат, но он очень быстро вбивает комбинацию. Шлюз тяжело щёлкает. Ворота начинают расходиться, но слишком медленно.

— Давай, давай

Щель шлюза ещё узкая, когда первые синты, выбравшиеся из завала, уже пересекают половину зала. Артём протискивается внутрь боком, сам едва пролез, зацепившись плечом за створку. На внутренней панели горит красная кнопка.

— Жми! — слышит он прямо в голове.

Он тут же бьёт по ней кулаком. Ворота перещелкивают и идут обратно. Вот щель стала уменьшаться, но в нее еще можно проскочить боком. И почти сразу в них с большого разбега всем телом врезается первый синт. Грохот стоит такой силы, что Артёма качает назад, второй корпус тут же бьёт следом, третий впечатывается в первых двух, металл створок дрожит. Через узкое стекло ворот шлюза Артём видит белые глаза прямо перед собой, теперь почти вплотную. Лицо синта смято о стекло, губы раскрыты, но наружу прорывается только сухой треск помех.

В щель ворот попала его грудь и одна нога, они явно не дадут им закрыться полностью. Поэтому Артем пинком в колено выбивает назад ногу, следующим ударом прикладывается по корпусу синта. Тот немного отодвигается назад, ворота сходятся еще ближе.

— Выбей его на хрен! Они раздвинут ворота! — слышит он крик Незнакомца.

Ещё удар. И ещё. Повезло, что синт влетел в ворота, раскинув руки, а теперь его сильно зажало ударами остальных тел именно в таком положении. Поэтому он не может отбиваться, с каждым пинком Артема ворота все ближе сходятся. Часть толпы по инерции продолжает врезаться в закрывающийся шлюз, ломая друг друга об металл и возвращая тело первого синта обратно. У одного синта отлетает рука, катится по полу под ногами преследователей и останавливается в проеме самой двери, всё ещё судорожно сжимая пальцы.

Приходится нанести еще несколько сильных ударов, делая грудь синта плоской и все же отталкивая тело назад. Потом шлюз закрывается полностью, тяжёлый замок встаёт на место с оглушительным щелчком.

Артём отшатывается и несколько секунд просто стоит, не веря, что металл выдержал. С той стороны ещё слышны удары, но они быстро слабеют. Толпа перестаёт биться о створки. Сначала один синт замирает, потом второй. Потом остальные разом теряют причину двигаться.

Через стекло Артём видит их лица. Они стоят по ту сторону шлюза плотной неровной массой, десятки белых глаз смотрят прямо на него. Некоторые тела сильно изломаны после столкновения, у кого-то висит на одних кабелях челюсть, у кого-то провалена грудь, рука болтается под неправильным углом, но они больше не пытаются прорваться.

Просто стоят. И молча смотрят только на него.

От такого разглядывания становится страшнее, чем от бега. Потому что в напряженном взгляде нет пустоты. Пустоту Артём бы выдержал, ведь у сломанных машин так и должно быть. Но они смотрят совсем, не как сломанные механизмы. Они смотрят, как сильно голодные, очень внимательно, сосредоточенно, всей толпой сразу, всё подобное внимание направлено на него одного.

Не на Незнакомца, которого они не видят вовсе. Только на него, на единственного здесь живого.

Артём медленно отступает, пока спина не упирается в стену, ноги слабеют, поэтому он сползает вниз, продолжая смотреть на белые глаза за стеклом. Сердце колотится так, что в груди всё болит. Напряжение отпускает рывками, оставляя усталость и тупой животный страх.

И ещё одно — то, чего он не сумел бы объяснить.

Те, кто остался сидеть у стен в коридорах, были тихими. Смирившимися. Каждый поодиночке дошёл до своего конца, вынул из себя чип и остановился. А эти — нет. Эти гнались за ним через всю станцию, ломая друг друга об углы. Теперь стоят и смотрят так, точно он им зачем-то нужен. Точно в нём есть что-то, чего у них самих давно не осталось, а может и не было вовсе, что они готовы забрать для себя.

На краю сознания Артема мелькает растерзанный техник в коридоре, рваные пробоины, вбитые в тело снова и снова с какой-то слепой, отчаянной силой. Сейчас связь между тем телом и этими белыми глазами на секунду почти складывается. Потом все равно распадается, не выдавая понятного объяснения.

Незнакомец стоит у обзорного стекла и молча смотрит на синтов по ту сторону двери. Красный свет медленно скользит по его лицу, впервые за всё время Артёму кажется, что в его взгляде появляется что-то похожее на грусть.

— Не все остановились, — тихо говорит он. — Все-таки все разные.

Не Артёму. Скорее себе констатирует только что открывшееся понимание.

За дверью один из синтов медленно наклоняет голову, точно пытается рассмотреть Артёма получше. Другой коротко дёргается, прижимает ладонь к створке и застывает так, не отрывая её от металла. Толпа молчит. Но это молчание другое. Оно чего-то ждёт.

Незнакомец отворачивается первым.

— Пошли.

Он внимательно осматривает весь сектор за воротами, цепляясь взглядом за круглые металлические створки вдоль стен, за короткие направляющие, за узкие посадочные проёмы.

— Капсулы — произносит он глухо. — Здесь только одни капсулы.

Резко смотрит на Артёма.

— Где он?

Артём поднимается слишком быстро.

— Я же сразу сказал, я не знаю, как здесь оказался

— Нейродегенерация, — перебивает незнакомец.

Слово звучит почти не к месту, слишком тихо после всего грохота.

— Есть ещё один отсек, малый. Возможно, он там

Он смотрит на неподвижные тела синтов вдоль стен.

Его фигура идёт рябью сильнее обычного. Он стоит неподвижно, смотрит на Артёма, и в этот момент Артём, глядя на него, будто слышит его мысли.

Сначала одну. Потом разом много: они сыплются десятками, сотнями, перебивают друг друга, отвечают сами себе, не дожидаясь конца предыдущей. Незнакомец молчит, губы не двигаются, но поток сообщений не прекращается. Не мыслей даже, просто голосов. Тихих, похожих один на другой, похожих на его собственный, наслаивающихся в сплошной шорох. Где-то в этом шуме перебираются варианты, маршруты, планы, все происходит гораздо быстрее, чем человек способен думать, и ни один не находится.

Артём стоит, оглушённый, даже не понимает, еще его голова или уже чужая?

В какой-то момент шорох обрывается. Незнакомец поднимает глаза.

— Надевай.

Вдоль стен шлюзового отсека висят комплекты с табличкой Spacewear — тонкие чёрные костюмы, больше похожие на вторую кожу, чем на скафандры. Материал плотно облегает тело, а металлическая маска собирается вокруг головы тонкими титановыми сегментами.

Незнакомец указывает на рычаг. Артём тянет. Металлические створки открываются с тяжёлым хрипом.

Перед глазами полыхает белая вспышка. На мгновение он выпадает. Не уснул, не потерял сознание полностью, скорее проваливается в короткую пустоту, из которой его тут же выдёргивает обратно.

Теперь он уже сидит в самой капсуле. Как зашел в нее и оказался в кресле — вообще не помнит.

Незнакомец рядом, в соседнем кресле, быстро пробегает взглядом по панели. Артём несколько секунд не может понять, как оказался здесь. Ведь только что был шлюз, рычаг, створки, холодный костюм на коже, и вот уже тесная кабина, ремни на груди, панель управления, приглушённый белый свет.

«Что это было? Он просто потерял кусок времени...»

Системы капсулы оживают. Тусклый свет сменяется мягким белым, по корпусу расходится низкий вибрирующий гул, а потом капсулу резко толкает вперёд. Перегрузка тяжело вдавливает Артёма в кресло, дыхание на секунду перехватывает. Несколько долгих секунд всё существует только в дрожи металла, в рёве двигателей и в ощущении, что внутренности сейчас размажет по телу.

Где-то позади остаётся брошенная людьми Моро: красный свет, узкие коридоры, мёртвые белые глаза за шлюзом. Постепенно вибрация стихает, рёв становится тише, только тогда Артём впервые нормально поднимает взгляд.

Справа, через толстое окно капсулы, виднеется Земля.

Огромная. Настолько, что мозг сначала отказывается воспринимать её, как что-то реальное. Где-то поверхность всё ещё голубая — океаны, облака, знакомые очертания материков, но далеко не везде. Местами планета выглядит мёртвой, огромные тёмные пятна тянутся через континенты, поверхность выжжена до серо-чёрной корки. Над отдельными участками даже отсюда видно, что висят мутные бурые разводы, словно сама атмосфера там давно стала тяжёлой и грязной.

Вокруг Земли тянется кольцо обломков, гигантское, почти бесконечное, разорванные корабли, старые станции, дрейфующие платформы, каркасы спутников, искорёженные огромные куски металла медленно вращаются вокруг планеты огромным кладбищем цивилизации.

Некоторые корабли ещё светятся редкими огнями. Другие давно мертвы.

Слева в кабину бьёт Солнце — ослепительно-оранжевое, огромное, настолько яркое, что на него невозможно смотреть дольше нескольких секунд. Его свет полосами ложится на металлические стены капсулы, отражается от чёрного Spacewear и сильно режет глаза после тусклого красного света Моро.

Артём сидит молча. После тесных коридоров станции космос слишком большой. Пугающе большой. На короткое мгновение он перестаёт думать о синтах, крови, станции и панике, но чип снова напоминает о себе. Где-то глубоко под черепом проходит тупая пульсирующая боль, сначала слабая, потом сильнее. Артём морщится и машинально касается затылка, забыв, что на нем скафандр.

Незнакомец сидит рядом и спокойно следит за панелями. Свет приборов скользит по его лицу, сейчас, без красного аварийного света, без бега и криков, он выглядит почти, как обычный человек.

Артём несколько секунд просто смотрит на него. Потом тихо, запинаясь, выдыхает:

— Я Артём.

Незнакомец переводит на него взгляд. Несколько секунд молчит, а затем коротко усмехается:

— Гар-Ин.

Глава 5

«Гар-Ин?» — думает про себя Артём.

Гар-Ин словно слышит его мысль и отвечает:

— Да Люди давали синтам имена. В честь своих великих.

Артём кивает, хотя кивок выходит вялый. Несколько секунд он молчит, потом всё-таки спрашивает тихо, уже без прежнего напора:

— Как такое вообще возможно — Он умолкает. — Как я сюда попал? Я ведь был у

— Парень. — Гар-Ин перебивает мягко, но так, что Артём замолкает. — Ты реально странный Но важно другое.

Гар-Ин смотрит в иллюминатор.

— Почему ты остался жив?

Короткая пауза, но что-то в его лице меняется — он, кажется, только сейчас сам об этом задумывается.

— И что за это придётся заплатить?

Несколько секунд стоит тишина.

— Чип, который ты себе в башку засунул мозг человека после такого Может станция тогда уже разваливалась к чёрту. Может мозг успел перестроиться Или сбой Не знаю я

Гул двигателей почти исчез, теперь капсула просто дрейфует через поле орбитального мусора. Иногда Артёму начинает казаться, что движутся вовсе не они, а сам космос медленно проталкивает вокруг этот бесконечный мёртвый металл. Станции, корабли, разорванные конструкции, остатки чего-то настолько огромного, что мозг перестаёт его нормально воспринимать.

Чем дольше он смотрит, тем сильнее поле распадается на отдельные вещи, от этого становится только хуже. Мимо проходит орудийная башня, вырванная целиком, с куском брони и оплавленным основанием, стволы всё ещё смотрят туда, куда целились в последний раз. Дальше — связка грузовых контейнеров с выцветшими логотипами компаний, которых, скорее всего, давно не существует. Потом кусок жилого модуля, аккуратный срез комнаты, стол, привинченный к полу, и занавеска, застывшая в вакууме косой волной. Военное вперемешку с гражданским, целое вперемешку с рваным. Тот, кто всё это ломал, не разбирал, где что.

Потом из темноты медленно выплывает корабль. Не обломок, настоящий корабль, уцелевший почти наполовину. Длинный корпус с рваным разломом посередине, ряды тёмных иллюминаторов, полустёртое имя на борту, от которого остались только первые буквы. Эвакуационные люки открыты. Все до единого. Один за другим, наружу, в пустоту. Капсула проходит близко, Артём невольно ведёт взглядом вдоль иллюминаторов — чёрных, одинаковых, мёртвых.

В глубине одного из них на секунду мелькает человеческий силуэт.

Артём напрягается, подаётся к стеклу, но корабль уже уходит дальше во тьму, медленно, всем своим мёртвым весом. Поэтому через несколько секунд он сам не уверен, видел ли что-то, или глаза просто начали собирать людей из случайных теней. Он ещё долго смотрит кораблю вслед. Люки, открытые наружу, не выходят из головы: значит, кто-то выходил. Куда отсюда можно выйти — вопрос, который он себе старательно не задаёт.

Мысли путаются всё сильнее. Перед глазами опять всплывает та девушка у стены, светлые спутанные волосы, белые глаза с короткими помехами внутри, чип, зажатый между пальцами. Потом остальные синты вокруг тела техника, застывшие среди аварийного света, многие сжимают свои чипы так крепко, точно не отпускают до самого конца. И чем дольше Артём вспоминает ту сцену, тем меньше она похожа на убийство. Скорее все они в какой-то момент одновременно поняли одно и то же, после чего всё просто закончилось.

Мысль ускользает. Артём морщится. Он уже замечает, что самые важные мысли здесь вообще долго не держатся. Его мозг постоянно соскальзывает в сторону, цепляясь за ерунду вместо действительно важного.

Гар-Ин всё же оборачивается на Артёма. Пару секунд просто смотрит, и улыбается.

— А знаешь — В улыбке нет ни сочувствия, ни издёвки. Что-то посередине, для чего у людей, наверное, и слова-то подходящего нет. — Не хило тебе мозг прожарило. Ты аж всё забыл. Хех. — Он коротко качает головой и отворачивается обратно к карте. — А это даже интересно. Да и вообще интересные времена.

Артём не отвечает. Смотрит в чёрное стекло, за которым медленно проворачивается мёртвый металл, и думает о том, о чём думать не хочется, оно приходит само. Какая из двух реальностей на самом деле его. Может той Земли из две тысячи двадцать шестого никогда и не было. Может это все же она, сон, который мозг рассказывает сам себе, чтобы не смотреть на правду. Может он давно и тихо сошёл с ума, тогда всё вокруг просто то, как безумие выглядит изнутри.

Она холодная и гладкая, эта мысль, зацепиться не за что. Артём её не заканчивает.

Где-то глубоко под страхом и растерянностью медленно растёт чувство, которое Артёму совсем не нравится. За последние минут десять он ни разу по-настоящему, чтобы до конца, не захотел обратно.

Захотел — да. На секунду зайти к бабушке с дедушкой, сесть с Вованом в компы, выпить тот самый кофе по-человечески. Где-то там, дома, сейчас шёл обычный день, в этом самом дне его не хватало. Но думает он о подобной возможности слишком отстранённо, точно о чужой жизни, которую смотришь со стороны.

Потому что здесь ему интересно. Что это за место, что будет дальше. Здесь явно мир будущего, огромный и страшный, какая-то часть Артёма тянется его разглядеть вместо того, чтобы выть от ужаса.

И держится все такое, наверное, на одном. Где-то совсем глубоко в нём так и не погасла тихая, почти детская уверенность — все вокруг сон. Слишком плотный, слишком подробный, но все-таки сон. В какой-то момент он откроет глаза, в кресле под белой лампой, с ватным тампоном за щекой, а всё случившееся здесь останется только здесь.

«Значит, можно просто дальше его смотреть», — он сам не проговаривает подобное ощущение словами, просто где-то внутри так спокойнее.

И только одно в этой уверенности царапает. За всё время он ни разу не попытался проверить. Не ущипнул себя, не пересчитал пальцы, не сделал ничего из того, что делают во сне, когда хотят понять. Сначала казалось вообще не до того. Потом, если честно — страшно. Пока не проверял, можно держаться за «может быть». А если проверить и ничего не изменится, эту соломинку придётся отобрать у самого себя. Уже насовсем. Поэтому он не проверяет. Просто едет через мёртвый металл и держится за своё «это сон» обеими руками, как держатся за поручень над пропастью, стараясь не смотреть вниз.

Он отводит взгляд и замечает мигающую точку на экране. Сигнал то исчезает среди помех, то снова появляется. Гар-Ин сидит неподвижно, уткнувшись в карту.

— Что это?

Тот не отвечает, точно вообще не слышит. Только через несколько секунд дёргает изображение ближе.

— А-а это. — Экран дрожит помехами. — Хабы, наверное.

Артём хмурится.

— Какие ещё хабы?

— Да обычные.

Гар-Ин чешет затылок. И в этот момент Артём ловит себя на странном: у него самого тоже чешется затылок. Он машинально хочет поднять руку, но останавливается на полудвижении. Гар-Ина физически здесь нет — ни кожи, ни мышц, ни самого лица, но ощущение всё равно пришло именно вместе с его движением. На секунду Артёму даже кажется, что они каким-то образом чувствуют одно и то же.

Только Гар-Ин чувствует его сильнее, нет, просто точнее. Артём едва заметно усмехается. Гар-Ин этого даже не замечает.

— Журналюги из Син-Моска вся сеть недели две сралась из-за этой херни, — Он ненадолго замолкает, пока снаружи медленно проплывает кусок разорванной антенны.

— Потом всем резко стало похрен, — палец лениво тычет в карту. — Скорее всего, контрабанда. Разбирают старые станции, таскают всякое дерьмо отсюда туда, оттуда сюда

Артём ещё несколько секунд смотрит на мигающую точку. Потом переводит взгляд на Землю — огромную, тяжёлую, висящую сбоку.

— А туда нельзя? — тихо спрашивает он. — Вниз.

Гар-Ин коротко хмыкает.

— Вниз. — Он даже не смотрит на Артёма. — На чём? Эта капсула — только для открытого космоса. Добраться от одной железяки до другой, и всё. Ни щитов, ни тормозных, ни разгонных. Других на Моро просто не было.

Палец несколько раз стучит по корпусу экрана.

— Войдём в атмосферу — сгорим. Не сгорим — так размажет о Землю тонким слоем. Выбирай, что тебе больше нравится.

Артём угрюмо молчит, потому что родная Земля отменяется.

— Так что вниз отпадает. — Гар-Ин снова разворачивает схему. — Остаётся вот это корыто и вот тот хаб. Других вариантов у нас нет.

— И мы летим к этим людям?

— Ну, если там вообще кто-то есть — Гар-Ин пожимает плечами, разглядывая точку. — Но если там люди, то наш шанс попасть на Землю реальный. Только так просто внутрь не зайдёшь.

— В смысле? — не понимает Артём.

— По слухам Контрабандисты использовали либо Омниус, либо Гладир Мда Вы, люди, удивительные существа: для когото это стало концом света, а для когото — новой возможностью. В общем, если верить слухам, это бывшие топливные сектора. Чем они стали сейчас — непонятно.

— В такие хабы — два входа, — ГарИн выводит сбоку грубую схему. — Общий шлюз: туда раньше заходили корабли на посадку. Палец смещается ниже, к тёмному провалу.

— И есть топливный отсек. Что там сейчас, я тоже не знаю Но на месте увидим.

Внутри капсулы снова повисает тишина, где-то в глубине корпуса тихо щёлкает металл.

— Чё ты рожу-то скривил? — спрашивает Гар-Ин, не глядя на него. — Есть идеи получше?

Артём медлит. Идей никаких нет, конечно.

— Голова болит? — кивает Гар-Ин.

Вопрос звучит настолько резко и не к месту, что Артём зависает. И ведь болит постоянно, да еще не просто болью. Мерзким ощущением чего-то лишнего внутри черепа, точно под костью застрял маленький кусок металла, который невозможно перестать чувствовать.

— Ага.

Гар-Ин медленно кивает, но больше ничего не говорит.

И его молчание цепляет сильнее самого вопроса. Спросил он не из вежливости, вежливость у Гар-Ина явно не в базовой комплектации. Спросил, как сверяют показания прибора: коротко, по делу, для себя. Что-то он там отмечает. Что-то считает. И пока ничем не делится. Артём открывает рот, чтобы спросить — и закрывает. Не потому что боится ответа. Потому что подозревает: ответа пока нет даже у Гар-Ина.

Снаружи что-то мелькает. Артём поворачивает голову. Сначала кажется, что мимо пролетел просто очередной кусок металла, но затем в темноте медленно проворачивается тело синта. За ним второе. У одного нет части лица, у другого вскрыта грудная пластина, наружу тянутся оборванные кабели. Тела медленно вращаются в пустоте, сталкиваясь с мелкими обломками, и уходят дальше во тьму.

Артём морщится, хочет что-то сказать, оборачивается, но Гар-Ина рядом уже нет.

— Эй? Ты здесь?

Ответа нет. Гул капсулы растягивается в ровную низкую линию, и Артём сам не замечает, как начинает в неё проваливаться.

Это не сон. И не бодрствование. Что-то посередине, на самой границе, где мысли теряют края и перетекают одна в другую, уже не спрашивая его. Веки тяжелеют, но сквозь ресницы он всё ещё видит чёрное стекло и редкие обломки. Слышит гул, но уже не понимает, снаружи тот или внутри собственной головы. Дыхание делается медленным, каким-то не своим, словно дышит кто-то рядом, а он только слушает. Пару раз он почти всплывает, цепляется за обрывок мысли про открытые наружу люки, про светлые спутанные волосы. Но мысль растворяется раньше, чем он успевает её удержать, его снова тянет вниз, в тёплую вязкую серость между сном и не-сном.

Сквозь эту серость, на самом краю зрения, один из мелких обломков впереди коротко ударяется обо что-то. Глухой, короткий стук проходит по корпусу. Обломок медленно уходит в сторону, часто вращаясь.

Артём смотрит на него из полусна и не понимает, наяву все такое видит или уже приснилось. Обо что он ударился? Впереди же пусто. Мысль ворочается медленно, как в воде. Пусто. Там пусто. Там

Глаза открываются сами.

За стеклом всё ещё тянется чёрная пустота, но что-то в ней изменилось. Обломков стало меньше, только где-то далеко медленно проплывает контейнер или кусок старой фермы. Голова ноет под затылком: не вспышками, а той тупой глубокой болью, которая не проходит до конца и постепенно начинает восприниматься как нормальная.

Артём медленно проводит ладонью по лицу и всматривается в темноту, туда, обо что мог удариться обломок. И темнота начинает отвечать: в ней постепенно проступают детали — слабые полосы света, едва заметные линии металлических поверхностей, силуэты контейнеров, платформы где-то высоко.

А потом капсулу подхватывает невидимая сила. Дрейф кончается, её ведёт, ровно и уверенно, по невидимым рельсам. Артём чувствует это не глазами, а телом: тем самым нутром, которое в лифте всегда знает, что кабина тронулась.

Что-то огромное прямо впереди. Настолько огромное, что глаз отказывается воспринимать его как единый объект. Всё распадается на куски, тёмные уровни, технические проёмы, металлические секции, уходящие вверх и в стороны. Перед ними даже не станция, а огромная чёрная масса, внутри которой где-то движется свет. Артём пытается найти её край — верх, низ, хоть какую-то границу. Но не находит, масса продолжается всюду, куда достаёт взгляд.

Капсула медленно плывёт вперёд, в какой-то момент Артём почти ждёт удара, настолько близко теперь эта темнота. Но вместо столкновения впереди проступает длинный технический проём. Они входят внутрь него, космос за стеклом медленно исчезает за металлом. Пока вокруг не остаётся только длинный тёмный тоннель с редкими тусклыми огнями где-то впереди.

Несколько секунд ничего не происходит. Потом где-то под корпусом тяжело щёлкает. Тело слегка тянет вниз, только через секунду Артём понимает, что снова чувствует вес собственных рук и плеч. Вес возвращается не сразу и не весь. Сначала наливаются предплечья, потом плечи, потом голова тяжелеет на шее, еще кровь приливает к ушам, в них появляется давление, о котором он успел забыть. Желудок опускается на место. Даже дышать приходится иначе, заметно глубже, с усилием, по-земному. Тело вспоминает, что весит, и, кажется, не сильно этому радуется.