Князь неведомой земли

В воздухе пахло воском, кожей пергамента и едва уловимой тревогой – запахом грядущих перемен, которые уже стучались в ворота Киева.

Чернигов. Капище под древним дубом.

Святослав стоял на коленях перед идолом Сварога, вырезанным из цельного ствола векового дуба. Дерево над ним шумело листвой – не просто шелест, а шёпот тайн, забытых людьми, но помнящих каждое слово, произнесённое под его кроной. В ушах князя звучал иной голос – не ветер, не птицы, а гул, идущий из глубин земли, будто сама мать‑сыра земля пробудилась, чтобы сказать своё слово:

«Меч из неба, кровь трёх родов… Тень растёт. И братья… они не вместе».

– Что видишь? – тихо спросил волхв Мирослав. Его лицо, изборождённое морщинами, словно высеченное временем, казалось маской древнего бога – то ли Сварога, то ли самого Велеса, хранителя границ между мирами.

Святослав поднял взгляд – пустой, как ночное небо без звёзд, как зеркало, в котором не отражается ни один свет.

– Тень. Она растёт. И братья… они не вместе.

Мирослав провёл рукой над чашей с родниковой водой – чистой, как слёзы первых людей. Поверхность всколыхнулась, пошла рябью, и в этой зыби проступили образы, туманные, но отчётливые:

Изяслав склонился над латинским крестом, его пальцы сжимали пергамент с печатью – не княжеской, а чужой, с незнакомыми гербами и латинскими буквами. Свет свечи дрожал на его лице, превращая тень в маску двуличия.

Всеволод жмёт руку печенежскому хану – жест, который мог бы означать мир, но между ними лежал кувшин кумыса и два ножа, воткнутые в землю остриями вверх. Это не союз, а договор на острие клинка.

Волхв опустил ладонь, и видения растаяли, словно дым над жертвенником. Вода снова стала спокойной, но в её глубине ещё дрожали отголоски образов.

– Раскол – её пища, – прошептал Мирослав, и голос его звучал, как эхо из иного мира. – Тень питается разладом. Если братья не найдут единства, она поглотит всех. Она уже пьёт их сомнения, как вино из чаши.

Святослав сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он не хотел верить – не в пророчество, не в видения, не в ту тьму, что росла в его сердце. Но знал: пророчество не ошибается. Оно не предсказывает – оно лишь открывает глаза тому, кто ещё способен видеть.

Ветер усилился, зашелестел листвой, и дуб, древний страж капища, будто вздохнул. В этом вздохе слышалось нечто большее, чем природа – словно сам Сварог, глядящий из‑за горизонта, предупреждал: время на исходе.

Князь медленно поднялся, не отрывая взгляда от идола. В его глазах, ещё недавно пустых, теперь мерцало что‑то – не страх, не гнев, а холодная ясность человека, который понял: он один видит то, чего не видят остальные. И это знание – его бремя, его крест, его оружие.

– Что делать? – спросил он, не оборачиваясь к волхву.

Мирослав молчал долго – так долго, что Святослав уже подумал, будто ответа не будет. Но затем старик произнёс:

– Искать то, что связывает. Не стены, не мечи, не договоры. А кровь. Память. Слово, данное отцом.

И в тот же миг молния вспыхнула за лесом, осветив капище, идол, лицо князя – как если бы небо хотело запечатлеть этот миг, чтобы потом, когда Тень накроет всё, кто‑то вспомнил: здесь стоял князь, который знал.

Переяславль. Тайный сговор.

Всеволод сидел напротив печенежского вождя – в низком рубленом доме, где пахло дымом, сыромятной кожей и степной полынью. Между ними – грубый деревянный стол, потемневший от времени и впитавший не одну тайну. На столе – кувшин кумыса; терпкий дух напитка смешивался с запахом степи, будто сама бескрайняя равнина заглянула в это помещение.

Два ножа, воткнутые в землю у ног, обозначали договор: слово против слова, кровь против крови. Остриё каждого клинка смотрело в сторону собеседника – молчаливое напоминание: здесь нет друзей, есть лишь временные союзники.

Вождь, с лицом, изрезанным шрамами – словно карта былых битв, – смотрел не мигая. Его глаза, узкие и тёмные, казались прорезями в мир иной, где царят волки и ветры.

– Дашь воинов против степняков? – спросил Всеволод. Голос его был ровен, лишён эмоций, но в глубине зрачков мерцала настороженность – как огонёк, готовый угаснуть от малейшего дуновения.

– Дадим, – ответил вождь, и в его речи звучала тяжесть веков, проведённых в седле. – Но цена известна. Заложников – твоих людей. И дань: меха, зерно, железо.

Князь кивнул. Он знал: это не союз, а сделка с волком. Волк не станет другом, но может стать оружием – острым, верным лишь до тех пор, пока пахнет добычей.

– Заложники будут, – произнёс Всеволод, чеканя каждое слово. – Дань – в срок.

– Если предашь… – князь на миг задержал взгляд на лезвиях ножей, – ответишь.

Вождь усмехнулся – медленно, словно разминал застарелую рану. Жёлтые зубы блеснули в полумраке.

– Если предашь ты, волк станет твоим судьёй.

В воздухе повисло напряжение – как натянутая тетива, готовая сорваться в любой миг. Всеволод чувствовал, как под кожей пробегает холодок: он ступает на тонкий лёд, где каждый шаг может стать последним. Но иного пути не было.

Степь не прощает слабости. А Киев не простит бездействия.

За окном, в предрассветной мгле, заржал конь – протяжно, тревожно. Ветер рванул ставню, и в комнату ворвался запах травы и далёких костров. Где‑то за горизонтом, в бескрайних просторах, уже собирались тучи – не для дождя, а для бури.

Всеволод сжал под столом рукоять меча – не для угрозы, а для опоры. Он знал: сегодня он заключил союз с тенью. И теперь тень будет идти за ним – до конца.

Тем временем в лесах Приднепровья, там, где корни древних дубов, словно змеи каменные, сплетаются в подземный лабиринт, Тень Сварога продолжала расти, набирая силу нечестивую. Шёпот её, подобный стону земли из глубин преисподних, становился громче, а очертания – резче, будто вырезанные ножом ночного владыки.

Она ждала.

Ждала, когда раскол, словно трещина в камне вековом, станет необратимым, когда кровь родственная прольётся, а клятвы отцовские обратятся в прах.Ждала, когда братья, потомки славного рода, свершат выбор свой – не по совести, а по прихоти сердца.

Потому что тень – не просто тьма кромешная. Это сила голодная, алчущая разлада меж людьми, пирующая кровью неповинной, кормящаяся страхом человеческим. Она, как паразит, впивается в души слабых, разжигает в них гнев и недоверие, шепчет на языке забытом, что слаще мёда, но горше полыни.

И она уже ведала – чрез малое время будет ей чем насытиться. Уже чуяла запах предательства, уже слышала звон мечей, ещё не обнажённых, но уже жаждущих крови. Уже видела, как рвутся нити судьбы, как меркнет свет в очах братьев, как тьма, подобно волнам морским, накрывает землю Русскую.

«Скоро, – шептала она, и голос её был как скрежет железа по кости. – Скоро настанет час мой. И тогда…»

Но слов её никто не слышал – лишь ветер разносил зловещий шёпот по чащам, да вороны, чуя беду, кружили над лесом, крича, будто оплакивая грядущее.

Глава 3. Голос из тьмы

Как седые волосы древней чародейки, туман окутывал землю, запутываясь в корнях вековых дубов. Он полз, словно живое существо, – медленно, с затаённой силой, обнимая каждый камень, касаясь каждой травинки. Казалось, сам лес задержал дыхание, и теперь это дыхание выходит наружу – холодным, тягучим паром, что заволакивает всё вокруг. В этой белёсой пелене мир терял свои грани: деревья превращались в призрачные силуэты, тропы растворялись, а звуки угасали, будто поглощённые необъятной ватной тишиной, что царила меж стволов.

Святослав Ярославич натянул поводья. Его конь – вороной жеребец с белой звездой на лбу, символ рода и воинской удачи – захрапел, уши прижались к голове, а глаза, полные тревоги, уставились в сумрачные заросли. Животное чуяло недоброе – то, что скрыто от человеческого взора, но явное для звериного чутья. Конь бил копытом, будто хотел пробить землю и уйти вглубь, лишь бы не идти вперёд.

– Здесь, – прошептал князь, спрыгивая с седла.

Его плащ, расшитый серебряными рунами – знаками, что хранили память о предках и оберегали от тёмных сил, – сливался с белёсой дымкой, делая фигуру почти призрачной. Лишь рукоять меча, украшенная гранатами, вспыхивала алыми искрами, когда сквозь туман пробивался редкий луч солнца, словно капля крови на сером полотне.

Святослав сделал шаг вперёд – и под сапогами зашелестела трава. Но это был не простой шелест: будто тысячи уст шептали заклинания, будто сама земля говорила с ним, предупреждала, испытывала.

За его спиной молчаливо стояли двое – не просто спутники, но опора, два столпа, на коих держится замысел.

Первый – Мирослав, волхв с глазами, будто два уголья, тлеющих в глубине дремучего леса. В его взгляде горел огонь – не согревающий, не ласковый, а предупреждающий, острый, как клинок. Он знал границы миров и умел читать знаки, что другим казались лишь игрой ветра и теней. Его посох, вырезанный из ясеня – дерева, коему ведомы тайны земли и неба, – увенчан резным ликом Сварога. И казался посох живым: будто дерево помнило руки мастера, который когда‑то дал ему форму и силу, будто в нём дремала душа, готовая пробудиться по слову волхва.

Второй – Радмир, купец из Новгорода, чья слава гремела далеко за пределами торговых путей. Меха, серебро, янтарь – всё проходило через его руки, но богатство не затмило в нём веры в старых богов. Его топор, тяжёлый и острый, лежал на плече – не как орудие торга, а как меч воина. В глазах Радмира читалась настороженность человека, привыкшего оценивать риски, но не отступающего перед опасностью. Он знал: иногда цена сделки – жизнь, а иногда – душа. И был готов заплатить.

И стояли они втроём – князь, волхв и купец – на границе неведомого, где туман прятал ответы, а тишина хранила вопросы. Где каждый шаг мог стать началом пути… или последним вздохом.

– Не нравится мне это место, – буркнул Радмир, сжимая рукоять топора так, что пальцы побелели, будто вросли в дерево. – Воздух тут… густой, как кровь, стоялая, запёкшаяся под солнцем.

Он сделал паузу, будто прислушиваясь не к внешнему миру, а к тому, что шевелилось внутри, в самой глубине груди. Затем, не отводя взгляда от белёсой пелены, добавил глухо:

– И пахнет так же. Словно земля дышит раной.

Мирослав лишь усмехнулся – звук вышел сухим, как треск ломаемой ветки в зимнем лесу, как шорох опавшей листвы под ногой мертвеца. Он поднял посох, и резной лик Сварога на вершине словно ожил: тени в глазницах зашевелились, будто пытались разглядеть то, что скрыто в тумане, будто сами боги приникли к границе миров, чтобы увидеть – или быть увиденными.

– Кровь и есть, – произнёс волхв, и голос его звучал, как эхо из глубокой пещеры, где каждое слово отдается стократным отголоском. – Ты чуешь? Не запах – зов. Не просто кровь, а память о ней. Здесь пролито много: и воинов, и жертв, и тех, кто не был ни тем, ни другим. Земля пьёт, но не насыщается.

Радмир не ответил. Он лишь переступил с ноги на ногу, и в этот миг из тумана донёсся низкий, вибрирующий звук – не стон, не крик, а что‑то среднее, будто сама земля выталкивала из себя забытое слово, будто тысячелетний голос пытался прорваться сквозь толщу веков. Звук шёл не извне – он рождался внутри, в костях, в крови, в самом сердце, заставляя его биться в ином ритме, чужом, древнем.

Святослав, стоявший впереди, медленно обернулся. Его плащ, расшитый серебряными рунами, дрогнул, будто живой, а рукоять меча вспыхнула алым – не от солнца, а от внутреннего пламени, пробуждённого этим звуком.

– Это не предупреждение, – сказал князь, и слова его легли на тишину, как меч на камень. – Это вызов.

Туман колыхнулся, словно в ответ, и в нём проступили очертания – не фигуры, не тени, а лишь намёк на них: будто чьи‑то глаза, давно истлевшие, вновь открылись, чтобы увидеть тех, кто пришёл.

Радмир сжал топор крепче. Мирослав поднял посох выше, и лик Сварога на его вершине вспыхнул тусклым, багровым светом, будто уголёк, раздуваемый ветром.

А звук всё нарастал – не громче, но глубже, проникая в самое нутро, будто земля говорила на языке, забытом людьми, но ещё помнившемся богам.

Святослав шагнул вперёд. Трава под его сапогами зашептала громче. Он остановился перед двумя каменными столбами, стоящими в форме ворот. Между ними чернел жертвенник, покрытый мхом и странными письменами. Камни были холодными на ощупь, а руны, выгравированные на поверхности, казались живыми – они шевелились, если смотреть не прямо, а краем глаза.

Князь провёл пальцем по высеченным знакам. Буквы были древними, не из славянской вязи, а из чего‑то более старого, забытого ещё до прихода первых племён.

– «Кто ищет силу, отдаст душу», – прочитал он вслух. – Это предупреждение или призыв?

– И то, и другое, – раздался голос из тумана.

Из тени выступил старец. Он был облачён в лохмотья, но даже в этой нищете чувствовалась сила – не телесная, а та, что копится годами, веками. Его глаза светились, как звёзды в безлунную ночь: не ярко, а глубоко, будто в них отражалась сама вечность.

– Ты пришёл, Святослав. Я ждал.

– Кто ты? – князь обнажил меч, и клинок сверкнул, отражая туманный свет.

Но Мирослав, волхв мудрый, остановил его движением руки – плавно, но с силою, коей наделены лишь знающие тайные пути.

– То вещун, – возгласил Мирослав. – Ему открыта дорога к мечу.

Старец подошёл ближе. Святослав почувствовал холод, проникающий до костей. Это был не обычный холод – он не сковывал тело, а касался души, будто проверял её на прочность.

– Меч из метеоритного железа, – произнёс вещун, и его голос звучал, как эхо из глубин земли, – может победить Тень. Но его сила пробудится лишь тогда, когда три рода сольются: княжеский, волховский и купеческий. Ты нашёл двоих спутников. Где третий?

Радмир хмыкнул, переложил топор в другую руку.

– Третий – это я, что ли? Я торговец, а не герой.

– Герой – тот, кто делает выбор, – тихо сказал старец. – Но знай: меч потребует жертвы. Не железа, а сердца.

В этот миг туман вокруг сгустился, и Святославу показалось, что он видит образы:

Изяслав, склонившийся над папским письмом, его пальцы сжимают пергамент, а в глазах – тень сомнения;

Всеволод, жмущий руку печенежскому хану, между ними – кувшин кумыса и два ножа, воткнутые в землю, как знак договора, от которого нельзя отказаться;

огонь, пожирающий леса, и крики, тонущие в дыму.

Эти видения пронеслись перед его внутренним взором, как вспышки молний, и исчезли так же внезапно, как появились.

– Где найти метеоритное железо? – спросил князь, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Вещун медленно поднял руку. В его ладони вспыхнул багровый отблеск – будто крошечный осколок неба, упавший на землю.

– Там, где небо плачет огнём, – ответил он, указывая на восток. – В курганах предков, под охраной духов. Но помни: метеоритное железо – не просто металл. Это капля звёздной крови, застывшая в камне. Оно помнит удар, расколовший небо, и хранит силу, которой боялись даже боги.

Святослав невольно сжал рукоять меча. В памяти всплыли сказания – старые, ещё докиевские: о том, как с небес падали огненные камни, и те, кто находил их, обретали власть над жизнью и смертью. Говорили, что из такого железа ковали клинки для жрецов и вождей, но лишь избранные знали, как пробудить его суть.

– Почему именно оно? – уточнил князь. – Разве не хватит обычной стали?

– Обычная сталь служит человеку, – прошептал вещун. – А метеоритное железо служит вечности. Оно не знает границ между миром живых и миром мёртвых. Только через него можно дотянуться до Тени и сразить её.

– Но откуда ты знаешь? – вмешался Мирослав. Его голос дрогнул, будто волхв коснулся края тайны, которую боялся разгадать.

Старец улыбнулся – и в этой улыбке Святослав уловил что‑то древнее, нечеловеческое.

– Потому что я сам когда‑то держал такой меч. И знаю: ты княжишь ныне над землями явными, но станешь князем земли сокрытой.

Князь нахмурился.

– Сокрытой? Моя земля – Русь.

– Пока – да. Но завтра всё может стать иным.

Туман вдруг взвился вихрем, закрутился в спирали. Старец начал растворяться – сначала ноги, потом тело, но лицо ещё держалось в воздухе, словно маска.

– Время истекает, князь неведомой земли… – проговорил он.

Когда исчезли и глаза, в тумане ещё дрожал его голос:

– Помни: меч ждёт не победителя. Меч ждёт избранного.

Мирослав перекрестился древним знаком – тремя пальцами, касаясь лба, груди и плеч. Его губы шевельнулись, произнося молитву, которую знали лишь волхвы.

Радмир пробормотал:

– Ну и дела. Теперь нам ещё и в курганы лезть?

Он оглянулся на туман, который снова стал густым и неподвижным, будто ничего и не было. Но в его глазах читалось понимание: пути назад нет.

Святослав молча вскочил на коня. Вороной жеребец фыркнул, но стоял ровно, чувствуя решимость хозяина. Впереди, сквозь пелену дождя, мерцал отдалённый свет – то ли зарница, то ли отблеск грядущих битв.

Князь поднял меч, и на мгновение клинок вспыхнул, отражая невидимое солнце.

– В путь, – скомандовал он. – И да хранят нас боги. Или проклянут.

Глава 4. Послы Запада

Ранним утром, когда туман ещё цеплялся за золотые маковки киевских церквей, словно седые пальцы древней чародейки, к Лядским воротам подъехал отряд чужеземцев. Воздух был пропитан запахом росы и далёкого ладана, а над градом висела тишина – не мёртвая, но настороженная, будто сам Киев затаил дыхание пред встречей с неведомым.

Въезд в град обрамляли дубовые башни, мощные, как исполины, охраняющие порог мира. Их резные причелины, изукрашенные завитками и обережными знаками, казались живыми – будто дремучие леса шептали сквозь века: «Здесь граница, здесь рубеж, здесь начинается Русь». Над ними, гордо рея на утреннем ветру, возвышался стяг с двуглавым орлом: птица, чьи крылья простирались меж двух миров, была выткана серебряной нитью на алом полотнище – словно кровь и свет, сплетённые воедино. В её зрачках, если приглядеться, мерцали отблески далёких битв и мирных договоров, побед и утрат – вся летопись земли, где сходились восток и запад.

Рыцари Генриха I въехали стройной колонной – не как гости, но как войско, пришедшее заявить о себе. Их латы, выкованные в рейнских мастерских, сверкали, как льдины на солнце, отражая первые лучи и дробя их на тысячи острых бликов, будто рассыпая по мостовой осколки иного мира. Кольчужные капюшоны скрывали лица, превращая воинов в безмолвных стражей тайны, а арбалеты за плечами казались чёрными стрекозами, готовыми выпустить жала – не стрел, но воли далёкой державы, где слово закона звучало твёрже стали.

Конские чепраки украшали гербы с лилиями и крестами – символы земли, где власть папы и меча слились в единый кулак, где слово и сталь звучали в унисон. Лилии, тонкие и гордые, напоминали о благочестии, о молитвах, возносимых в высоких соборах; кресты – о решимости, о мечах, готовых защищать веру и корону. Каждый узор, каждая нить говорили: «Мы пришли не просить – мы пришли устанавливать порядок».

Город молчал. Лишь изредка доносился скрип ставен, шёпот за запертыми воротами, да где‑то вдали – тихий звон колокола, будто сердце Киева билось неровно, пытаясь угадать: «Дружба это или угроза? Союз или испытание?»

А рыцари ехали, не сбавляя шага. Их тени, длинные и резкие, ложились на мостовую, словно первые штрихи новой главы – той, что ещё не написана, но уже начинает звучать в ритме копыт, в звоне металла, в шелесте знамени, реющего над башнями. И казалось, будто сами камни мостовой шепчут древними голосами: «Кто вы, пришедшие из‑за моря? Что несёте вы – свет или тень?»

У самых ворот их встретил Изяслав Ярославич. Он стоял на деревянном помосте, окружённом дружинниками в кольчугах с позолоченными бляхами – те мерцали, как звёзды на утреннем небе, будто сама небесная твердь сошла на землю, чтобы облечь стражей князя в доспехи из звёздного света.

Князь был высок и статен, с русой бородой, заплетённой в две косы по древнему обычаю – знак рода, уходящего корнями в глубь времён, к тем первым князьям, что рубили мечами путь сквозь дебри и ставили грады на берегах великих рек. На плечах его лежал плащ из византийского шёлка, расшитый звёздами так искусно, что казалось: небо спустилось на землю, чтобы прикрыть его, словно оберегая от невзгод. На груди – крест из чёрного дерева, инкрустированный сердоликом; в камне тлел тёплый, загадочный огонь, будто душа далёких предков теплилась внутри, напоминая: «Ты не один».

Его глаза, холодные и светлые, скользили по рыцарям, отмечая каждую деталь: ремни, скрепы, знаки на щитах, узоры на сбруе, даже мельчайшие царапины на металле. Взор его был острым, как клинок, и внимательным, как у охотника, читающего следы в лесу. Он видел не просто воинов – он видел посланцев иной воли, иных богов, иных законов. И в молчании этом, в перекрёстке взглядов, рождалась не встреча, но испытание – испытание силы, мудрости и веры, где каждое слово могло стать искрой, из которой вспыхнет пожар.

Ветер тронул стяги, и двуглавый орёл словно шевельнул крыльями, будто готовясь взлететь – или ударить. Туман медленно отступал, открывая дорогу, ведущую вглубь города, где за стенами ждали ответы… и вопросы, на которые ещё предстояло найти слова. А может, и не слова – но сталь.

К нему шагнул Леопольд Баварский – военачальник с лицом, изрытым шрамами, словно карта забытых битв, где каждая борозда – память о павших и победах. Его плащ с гербом льва колыхался на ветру, будто зверь готовился рыкнуть, а перчатка из тиснёной кожи сжимала рукоять меча с крестовиной в виде тернового венца – символа, что власть даётся через страдание, а слава – через кровь.

– Мы принесём вам порядок, – произнёс он на ломаном славянском, но с железной интонацией, от которой даже камни мостовой будто сжались. – Но порядок требует веры.

Изяслав сдержал гнев. Он знал: за этими словами – не предложение, а ультиматум, скрытый за вежливостью, как клинок за парчой. Но Киев истощён междоусобицами, а печенеги уже топчут южные рубежи, и каждый день без союза – это день, когда земля теряет кровь.

– Наша вера – в наших богах, – ответил князь, и голос его звучал ровно, как лезвие, вынутое из ножен, холодное и беспощадное. – И в наших мечах. В них – клятвы предков, в них – честь рода, в них – воля земли, что кормит нас и требует защиты.

В тени белокаменных колонн, увитых виноградной лозой, стоял Святослав. Он не надел княжеских регалий – только простая рубаха из грубого полотна да кожаный пояс с ножом в костяной оправе. Его волосы, тёмные, как вороново крыло, были стянуты ремешком, а в глазах, узких и пристальных, читалась тревога, будто он уже видел то, чего другие ещё не заметили.

Он вдыхал воздух, насыщенный запахами воска, железа и конского пота, и шептал – тихо, почти беззвучно, но слова его падали, как капли на камень:

– Они пахнут огнём. Огнём и кровью. И ветер несёт их запах издалека – как запах пожара, что ещё не начался, но уже зреет в сердце бури.

К вечеру спор разгорелся в Гриднице – зале с дубовыми скамьями, где стены украшали щиты, потемневшие от времени, и медвежьи шкуры, чьи оскаленные пасти словно предостерегали чужаков. Под потолком висели серебряные люстры с пчёлами – символ мудрости и единства, отлитый в металле. В очаге пылал огонь, отбрасывая багровые блики на лица собравшихся, будто сам пламень судил их речи.

Изяслав, восседая на резном троне с подлокотниками в виде волчьих голов, ударил кулаком по столу – звук разнёсся, как удар молота по наковальне.

– Союз с ними – сила! – возгласил он. – Их арбалеты пробьют любую броню. Их дисциплина – как стена нерушимая. Мы остановим печенегов, а потом…

– А потом они поставят своих епископов, – перебил Святослав. Он стоял у окна, вглядываясь в огни города, где уже звенели колокола к вечерне, и голос его звучал тихо, но твёрдо, как сталь, закалённая в горниле сомнений. – Сила, что сломает нас изнутри. Ты не видишь? Они пришли не помогать – они пришли заменять. Их воля – не щит, а ярмо.

Всеволод молчал. Он сидел в дальнем углу, почти скрытый тенью, и в этом молчании таилась тяжесть многих дум. Его одежда – простая, без украшений, – контрастировала с пышностью брата, напоминая: не в злате сила, а в разуме. На коленях он держал карту, испещрённую пометками: броды, курганы, тайные тропы – всё, что могло стать ключом к спасению или погибели. В глазах его, тёмных и глубоких, как омуты лесных озёр, отражался огонь очага, но мысли были далеко – там, где на горизонте уже собирались тучи пыли от копыт печенежской орды.

Леопольд, присутствовавший на совете, выпрямился. Его взгляд скользнул по князьям, затем остановился на Изяславе, словно клинок, нацеленный в сердце спора.

– Вы сомневаетесь в нашей воле? – Голос рыцаря звучал холодно, как сталь на морозе. – Мы не просим. Мы предлагаем защиту. Но защита требует подчинения.