
Полная версия:
Силки на лунных кроликов
Глава 15.
Кто-то приходит в гости
1.
– Теперь будешь смотреть вот на это.
С такими словами папа повесил на стене в норе огромный постер с изображением яркой листвы на деревьях. Они высились по обеим сторонам от широкой дороги и сбрасывали свои пожелтевшие листья. Картина настолько заворожила Алису, что у нее перехватило дух.
– Это осень, Алиса. Вот так она выглядит. Красиво, правда?
– Да, – девочка не могла отдышаться. Восхищение полностью поглотило ее. Казалось, она могла бы войти в эту картину, оказаться на этой дороге, бежать за ускользающей листвой.
– Сейчас осень, Алиса. Наступил сентябрь, – папа вздохнул. – Мне опять придется работать с утра до вечера.
– Я знаю, – огорченно произнесла девочка. Она и правда всё понимала. Папа работает, чтобы обеспечить их благополучие. За работу людям платят деньги, а за деньги можно купить одежду, еду. Но самое главное – книги, краски, ручки.
Теперь Алиса научилась выводить красивые буквы на бумаге. Искусство писать красивые буквы – это каллиграфия. Каждое новое умение, которым она могла овладеть, захватывало без остатка. Теперь она целыми днями выводила красивые закорючки, а папа, уходя, предупреждал, что проверит ее успехи. И она старалась изо всех сил. И у нее получалось. За это папа награждал ее конфетой или сладкой булочкой.
Но больше всего Алиса в награду любила, когда папа читал ей. Она и сама уже умела. Но не было ничего лучше, чем засыпать после ужина под его голос. Бывало такое редко.
Наступила осень, и Алиса смотрела на постер, как в окно. Если осень так же красива на самом деле, как на картинке, то люди, обитающие наверху, должны быть очень счастливы. Она выводила литеры и снова вглядывалась в картинку, снова выводила. Получалось плавно и аккуратно. Когда девочка старалась, то высовывала кончик языка в уголок губ. Волосы сильно отрасли и теперь часто лезли в глаза. Так что Алиса левой рукой всё время их убирала.
Папа принес конфету. Как обычно он, улыбаясь, зажал ее в кулаке, а в каком – не сказал. Это Алиса должна была догадаться.
– Тут, – она указала на левый кулак и попала прямо в точку.
На ладони оказалась прямоугольная конфета в сверкающей обертке. Новая, таких Алиса еще не пробовала.
– Ого! – удивилась она.
Крутила конфету в руках и так, и эдак, пока не нашла название.
– Лунная соната, – медленно произнесла она.
Серебристая луна сверкала на обертке, как пайетка, а название «повисло» на нотном стане. Странное чувство овладело сознанием девочки. Она вдруг немного пошатнулась и отстранилась от папы. Пристально вглядываясь в конфету, она нахмурилась, как будто решала уравнение.
– Не нравится? – спросил папа.
Как странно могут возникнуть чувства просто так, без всякого повода. Нахлынет необъяснимая грусть, захочется плакать. И тогда весь мир сжимается в крошечный комок, превращается в маленькую пулю, бьющую в самое сердце.
Алиса вдруг задрожала и бросила конфету в дальний угол. Всё тело вдруг похолодело, стало страшно. Кролики, танцующие в ее снах, превратились в оборотней. Злых, кровожадный вампиров.
– Ты чего? – удивился папа.
Девочка спряталась под одеялом, прыгнув на матрас. Профессор поднял конфету и подошел к Алисе. Одернув одеяло, он наклонился над ней и строго посмотрел.
– Мы же договаривались не бросать еду.
– Не хочу эту конфету! Отстань!
Профессор изумленно выпрямился, посмотрел на конфету. Хотел убедиться, что с конфетой всё нормально. Развернул обертку, понюхал, надкусил. Очень сладкая, тает во рту, начинка нежная, глазурь тающая.
– Очень вкусно!
Он надеялся так выманить девочку. Дети очень любопытны, но не всё хотят пробовать. Быть может, если он подаст пример… Но Алиса так и осталась в позе эмбриона. Она обняла свои коленки, не желая ничего слышать.
– Ты что, опять хочешь быть плохой?
– Отстань! Отстань! Отстань!
Она вскочила с места и начала толкать его к лестнице. Такое папа видел впервые. Только что она сияла, как начищенный пенни, а теперь толкает его, кричит, требует, чтобы он ушел.
– Эй, перестань! – строго приказал папа, будто она была непослушным щенком. Но девочка, казалось, пребывала в каком-то своем мире. До этого момента профессор думал, что весь ее мир принадлежит целиком и полностью ему. Всё, что происходит в ее голове, не укроется от него. Он управляет ею, как любой родитель управляет своим ребенком. Но ты никогда не знаешь, какие ловушки уготованы тебе чужой душой. И, словно сапер на минном поле, рискуешь сделать неверны й шаг.
Профессор схватил девочку, ловко извивавшуюся, за руку и присел, чтобы поймать ее взгляд.
– Дочка.
Голос его был спокойным и уверенным. Девочка открыла зареванные глаза. Но злость и страх, которые она испытывала, никуда не исчезли.
– Хочешь, чтобы я ушел? – спросил профессор.
– Да! – крикнула ему в лицо Алиса.
И он ушел. Не навсегда. Но порой Алиса думала, что лучше бы он не возвращался. Но такие мысли были совсем слабыми, как неокрепшие ростки. И девочка тут же их топтала, не позволяла им выжить и пустить крепко корни.
Папа ушел на три дня. На этот раз он не уехал в другой город, чтобы проводить лекции. Он сделал это намеренно. И девочка боролась с желанием снова испачкать стены и страхом быть «плохой». Теперь, однако, ей не было так страшно, как в прошлый раз. Она прислушивалась к тишине, и иногда улавливала звуки из внешнего мира. Сейчас по какой-то причине, она знала, что папа где-то рядом.
И она была права. Было тяжело выдержать такое испытание: всё время подходить к крышке погреба и прислушиваться. Профессор несколько раз порывался закончить этот урок «хороших манер», доставал ключ из кармана, вертел его в руке. Но, стиснув зубы, клал обратно в карман и уходил. Только так он мог научить ее хорошим манерам. Она должна понять, как важен папа в ее жизни. Нехорошо кричать на него, нехорошо толкать. Вот только чем старше становилась девочка, тем неуемнее была ее ярость.
Когда на четвертый день он вернулся в погреб (вбежал, словно оголтелый), то не увидел прежнего погрома. Девочка сидела на матрасе и спокойно читала, будто бы ничего и не произошло. Странно, но в этот самый момент профессор испытал не радость, а досаду. В прошлый раз Алиса сильно заболела, и он, словно последняя ее надежда, выхаживал ее, давал ей лекарство. О, как он любил ее в тот момент! Его сердце разрывалось на куски.
Но сейчас всё выглядело так, как будто он ушел пару минут назад. На этот раз, правда, он вдоволь оставил ей воды, а биотуалет не был заполнен до краев.
И всё же Алиса, увидев папу, заулыбалась. Но не подбежала, как раньше.
– Есть хочешь? – совершенно невозмутимо спросил папа.
– Хочу, папочка! Папочка, я была хорошей.
Она крепко обняла его за талию, и сердце папочки оттаяло. Он погладил девочку по голове и нащупал комок сплетенных волос. Попытался распутать его руками, но ничего не вышло. Профессор никак не мог научиться своевременно расчесывать ей волосы. Всё-таки это женская работа. Да и зачем ей волосы?
– Сейчас принесу поесть, – сказал папа.
Алиса изо всех сил старалась не подать виду, как она хочет есть. Ее тошнило от запаха собственных испражнений. Хоть она и не ощущала, что в погребе уже давно стоит сильный душный запах, пропитавший стены, матрас, книги и даже ее кожу. Ко всему привыкаешь. Но когда биотуалет наполнялся, девочку начинало тошнить.
Папа принес не только поесть – картошка, пару кусочков колбасы, чай – но еще и ножницы. И пока девочка с жадностью поглощала пищу, несмотря на вонь, папа быстро небрежно остриг ее волосы, оставив на голове примерно семь сантиметров. Сделал он это так неаккуратно, что Алиса теперь была похожа на измученного котенка. Да, парикмахер был из него никудышный. Но какая была разница? Алиса ничего не знала о красоте и о моде. Обычные девочки в ее возрасте уже наряжаются и крутятся перед зеркалом. Надевают мамины туфли и дефилируют по паркету на радость родителям. Но ему такое никогда не нравилось.
Когда его дочка вот так крутилась перед зеркалом, он грозился, что разобьет все зеркала в доме. Жена всегда становилась на сторону дочки. Но он был непреклонен. Он хотел, чтобы девочка больше читала и меньше смотрела в свое отражение.
Теперь у него получилось.
Но когда Алиса провела рукой по голове, то сперва не поверила. Она была так увлечена едой, что даже не заметила, как потеряла неотъемлемую часть своего тела. Увидев свои волосы на полу, она попыталась приклеить их обратно, но ничего не вышло. Почему-то ей казалось, что сейчас она умрет.
Тогда папа громко засмеялся и сказал, что все люди стригутся, но никто от этого не умирает. В доказательство он отрезал немного своих волос. Жалеть ему было не о чем. Волосы стремительно редели из года в год.
– Вот видишь.
А потом он ей напомнил про Рапунцель. Принцесса, лишившись своих волос, стала только счастливее.
Алиса не могла объяснить, почему испытывала такую грусть. Ведь ей не нравилось, когда волосы лезли в глаза или рот, путались, мешали. Но чтобы забыть о них, ей понадобилось несколько дней.
2.
Кто-то открыл калитку. Профессор подскочил на месте и выключил компьютер. Он читал последние новости о поиске девочки. Новостей было так мало, что ему пришлось перерыть весь интернет в поисках хотя бы маленькой заметки.
Память о пропавшей девочке быстро испарилась. Ее место заняли новые происшествия и катастрофы. И профессор даже расстроился.
Он посмотрел в небольшое окно в гостиной. Чей-то силуэт быстро направлялся к входной двери. Сердце забилось от страха и тревоги.
Звонок слабо пропищал. Давно нужно было заменить батарейки.
Мужчина посмотрел в глазок и не мог поверить своим глазам! На крыльце стояла его бывшая жена, нервно кусая губы. Выглядела она хорошо. Женщина средних лет с густыми светлыми вьющими волосами и макияжем. Он уже и не помнил, когда видел ее такой последний раз. С тех пор, как они разошлись, им приходилось сталкиваться только на кладбище. И было это всего-то раза три. Быть может, четыре.
Не открыть он не мог: она знала, что он дома. Гараж открыт, а там стоит его машина. Так что он повернул замок и приоткрыл дверь. Выставив только половину лица в образовавшуюся щель, он увидел натянутую улыбку женщины, с которой имел глупость прожить тринадцать лет.
– Привет, – сказала она, вглядываясь в пустоту дома.
– Привет, – удивленно ответил он.
– Войти можно?
Нет. Никогда.
Но профессор распахнул дверь и сделал одобрительный жест рукой. В конце концов, они договорились, что не будут враждовать. Да и в доме скрывать ему было нечего.
– Спасибо, – произнесла бывшая.
Профессор уловил сладкий шлейф ее любимых духов, и этот запах перенес его в те времена, когда они были влюблены друг в друга. Но от таких воспоминаний приятно не становилось. Скорее, наоборот.
Хорошие воспоминания, как яд, отравляющий настоящую жизнь. Они проникают в твое сознание и нашептывают тебе, что жизнь сегодня не так уж и хороша, как была вчера. И всё же воспоминания эти похожи на наркотик. Стоит только один раз поддаться – и нужна доза всё больше и больше.
Бывшая женщина застыла в центре гостиной, как будто была здесь впервые. Хотя знала в этом доме каждый уголок, каждую трещинку, каждый ржавый гвоздь. Воспоминания нахлынули и на нее. Вот только не такие приятные. Она слышала, как плачет ее дочь от боли. Здесь из каждой стены раздавался крик. Она презирала этот мрачный темный дом в окружении мрачных темных деревьев.
Но вот ему было здесь хорошо. Он не любил большие города, шумные компании, рокот машин на трассе. Он любил уединение, сидел здесь, словно крот в норе.
– Садись, – предложил профессор, указав на диван.
– Нет, – наотрез отказалась женщина. На этом диване она сжимала в объятиях свою дочь, пока та, уже не помня себя, корчилась от боли. Тогда врачи развели руками и сказали, что перед смертью девочке лучше быть дома.
Женщина прошла на кухню – единственное светлое место в доме – и села за обеденный стол. Посмотрела в окно, выходившее в сад. Летом там было очень красиво. Осенью – одна лишь серость.
– Как ты живешь? – спросила она, будто с силой вытолкнула эти слова. При этом она не могла посмотреть своему бывшему прямо в глаза.
– Нормально, – ответил он. – Чаю?
Сперва женщина хотела отказаться, но всё же решила, что будет хорошо чем-то занять руки.
Она кивнула. Профессор включил электрочайник и приготовил кружки. Насыпал сахар. Она всегда любила три ложки. Сам же пил чай без сахара.
– Ходил к дочке? – спросила она.
Этот вопрос заставил его руки дрогнуть, он просыпал немного сахара на стол.
– Нет. Собираюсь на Деды…
– Да… – вздохнула женщина так, будто осуждала его за редкие визиты. Как будто их дочери это могло как-то помочь. Как будто она не лежала в холодной сырой земле, укрытая осенним туманом. Словно она до сих пор лежит в больнице, привязанная шнурками к койке. В последние месяцы у нее были такие судороги, что иного выхода не было.
– Слушай, я тут просто, – начала она. Затем постучала тонкими пальцами по деревянному столу. – В общем, мне звонила наша соседка… То есть твоя, – он выронил ложку на пол. – Сказала ты ведешь себя очень странно в последнее время. Говорила, ты накричал на нее, чуть ли не избил.
Он в изумлении обернулся и уставился в прекрасные карие глаза бывшей жены.
– Я? Чуть не избил? Она без спросу влезла ко мне на участок, шарилась тут, как воровка!
На лице жены не было никакого удивления. Она прекрасно знала соседку. Но удивляло ее другое.
– Но зачем было орать на нее? Это невоспитанно…
– Только не нужно мне о воспитании…
Профессор сразу же прикусил язык. Она прекрасно знала его мнение. Женщина, чтобы справиться с болью, не дошло еще дело до развода, нашла новую любовь. И это он считал в высшей степени невоспитанностью.
Бывшая напряглась, но не подала виду.
– Всё равно, – сказала она. – Соседка звонит мне чуть ли не каждый день и жалуется. Как будто я могу отругать тебя. Постарайся быть повежливее, чтобы…
– Что? – прервал он. – Чтобы она не мешала тебе жить?
– И тебе тоже.
Но что-то было в его смелости, что очень привлекало ее теперь. Удивительно, как вкусы человека на чужие характеры со временем меняются. Ведь она полюбила в нем романтичность, вежливость и скромность. Но в сложных жизненных ситуациях черты эти оказались большим злом. И тогда ее отвернуло, словно внутри сорвали стоп-кран.
И теперь вот он перед ней всё тот же человек, но уже будто с другим запахом. Сперва она порывалась закончить этот разговор и послать его ко всем чертям, но что-то сдерживало.
Они выпили чаю, в сущности, не разговаривая о важных вещах. Говорили о погоде, о жарком лете, о работе. Между ними, конечно, пролегала черная пропасть, переступить через которую не было никакой надежды.
Потом она заговорила о кладбище. О дочери. И это снова напрягло профессора.
Когда чай закончился, оба сидели, уставившись куда-то вдаль. Потом женщина встала и немного походила по дому, думая о чем-то своем. В спальню не заходила. Поняв, что делать ей здесь больше нечего, она потерла руки о джинсы и вышла из дома. На улице они еще долго стояли и говорили. Обсуждали виноград, сад и увядшие цветы.
3.
Алиса провела в норе достаточно времени, чтобы научиться вслушиваться в тишину. Иногда она слышала папины шаги. Научилась предугадывать, когда он войдет в погреб. Она даже знала, готовит ли он ей покушать. Одним словом – научилась слышать.
И сейчас она точно слышала голоса. Это бывало крайне редко. Почти никогда. Но сейчас она точно слышала. И голоса это были не растений, не животных, не голос ветра в вентиляции. Это был голос человека. Женщины. Приятный голос. Почти как те, которые она слышала в мультфильмах и фильмах. Закрыв глаза, девочка попыталась вообразить себе, как выглядит эта женщина. Но образы в ее голове складывались из каких-то несуразных частей. Образ нарисованной Золушки сливался с образом Мэри Поппинс из старого фильма.
И еще она слышала шаги. То они были приглушенными, то звонкими. Алиса поднялась на пять ступенек, чтобы попытаться расслышать больше. И для нее это было настоящим событием. Она могла бы забраться еще выше. И может быть даже постучать в крышку. Но от одной только этой мысли всё внутри похолодело.
В голову закралась предательски сладкая мысль: а вдруг это ее мама? Не та злая ведьма, мачеха, что в сказках, а настоящая. Которая бросила ее, узнав о болезни. Но вдруг передумала? Вдруг поняла, что ошиблась?
Было удивительно и странно слышать незнакомый голос. Ощущать кого-то извне, настоящего, живого. Еще никогда Алиса не испытывала такого смятения. Это было похоже на то, как если бы обычный человек воочию столкнулся с пришельцем.
Я догадывалась, что вы есть. Но не думала, что когда-нибудь увижу…
И она ревновала папу и завидовала ему. Закрывала уши и снова открывала. Звонкие шаги удалялись, зазвенел металл. Всё затихло. Фантазия упорхнула, как будто ее и не существовало вовсе.
Как жаль.
Спустя несколько минут папа спустился в нору. Вид у него был растерянный и уставший. Он не подозревал, что Алиса слышала чужой голос. И, повинуясь какому-то внутреннему голосу, Алиса приказала себе сделать вид, что ничего не слышала. Задумываться о том, правильный ли это выбор, она не могла. Для нее и вовсе пока что не существовала понятия «выбора». Выбор был для других, там, наверху. Всё, что она должна делать, – быть хорошей для своего папы.
Глава 16.
Несите пироги
1
На самом деле осень не была такой красивой, как Алиса себе всегда представляла. Хоть она и редко рассматривала огромное окружающее пространство, но отдельные картинки улавливала.
Серое низкое небо, обнаженные деревья, молочный туман, холодный дождь. Быть может, где-то в других краях та осень, которую пишут художники в своих картинах. Но не эта. Туман сменился инеем. Зиме не терпелось просочиться в каждую трещину. Алиса могла часами стоять у окна, глядя в даль. Теперь она не так боялась делать это. Кожа не вздувалась, солнце не сжигало ее легкие.
Только для нее прошлое не было ложью. Всё было по-настоящему. И каждый день она ожидала, что болезнь вернется.
Всё чаще и чаще она уходила в себя, чтобы не терпеть животного ужаса от встречи с чужими людьми. Соседи любили заходить в дом, выдумывая удобные предлоги.
А у вас сахара нет, Катерина Антоновна?..
Не слышали, что там с курсом доллара?
Я вам принесла пирог. Мне всё равное сладкое нельзя…
И всё это они говорили, заглядывая за плечо Катерине Антоновне, надеясь просветить стены рентгеновским зрением, увидеть знаменитого ребенка-Маугли. Рассказывать потом своим друзьям и знакомым, что они с этим ребенком сидели за одним столом. Только Катерина Антоновна, конечно, никого в дом не пускала.
Сахара нет…
Новости не смотрю…
За пирог спасибо. Будьте здоровы!..
А ведь еще только вчера они обходили злосчастный дом стороной, как будто в нем обитали призраки. Как будто на расстоянии двух метров от него можно было подцепить заразу. Тыкали пальцами, крутили у виска. С Катериной Антоновной здоровались, сжимая зубы. А как же еще?
Нет, ее наигранной доброжелательностью не купишь. Все эти улыбки и сочувствия. Не они ли вчера называли их с мужем, Андреем, убийцами? С удовольствием давали корреспондентам интервью в духе: «Такие приличные люди! Я бы никогда не подумала».
И когда Катерина в один момент свыклась с этой ролью – ведьмы, живущей в одиноком пряничном домике в лесу – всё вдруг снова переменилось.
Они, конечно, продолжали судачить, занавески соседних домов ни на секунду не прекращали колыхаться, но теперь уже судачили по-другому.
В доме раздался звонок, и Катерина подскочила на месте. Звонок вывел из оцепенения и Алису. Она тут же присела в узкое место между кроватью и окном. Здесь было безопаснее.
Мать подошла к телефону и сняла трубку. На другом конце линии послышался басовитый мужской голос:
– Добрый день, Катерина Антоновна. Вас беспокоит майор Кудрявцев…
– Кто? – с раздражением спросила женщина.
– Павел Спартакович. Это мы ведем дело о…
– У вас какие-то новости? – в нетерпении спросила Катерина и села в кресло.
– Нет. Следствие продолжается… Мы…
– Тогда что?
– Я могу услышать Алису?.. Женю?
Женщина снова встала с кресла:
– Не называйте ее Женей! Сами же сказали, что ее зовут Алиса.
Услышав свое имя, девочка, как испуганный щенок, подползла ближе к коридору. Сердце бешено билось в груди. Может быть, папа нашел ее? Теперь она расскажет ему, что вылечилась. Он заберет ее домой.
– Могу я поговорить?..
– Зачем?
– Я могу ошибаться, но, кажется, у нее сегодня День Рождения. Я просто хочу поздравить ее.
– Ей не нужны ваши поздравления! Неужели вы думаете, что психически больной ребенок может знать, что такое День Рождения?
– Психически?..
– Ребенок, просидевший в плену у маньяка, который делал с ней… Бог знает, что!
Женщина сорвалась на крик, но глаза ее были сухими, как песок в пустыне.
Алиса встала теперь на ноги и подошла к гостиной. Какое-то странное внутреннее чутье подсказало теперь ей, что звонил вовсе не папа. Это был кто-то другой. Кто-то, кого она знала. Не так хорошо, как папу, конечно.
– Хотя бы скажите, как у нее дела. Психотерапия помогает?
Катерина сказала еще несколько резких слов, сложившихся в целые резкие предложения. Те в свою очередь стали резкой тирадой. Приговором.
Звоните сюда по делу!
Бросив трубку, женщина обернулась и едва не упала от страха. Длинный тонкий силуэт стоял в дверном проеме. Волосы у призрака торчали во все стороны, голова наклонена, так что глаза уставились на женщину исподлобья. Руки плетьми свисали по бокам.
– Кто это звонил? – спросила Алиса.
– За день и слова не скажешь, а теперь тебе надо знать, кто звонил?
До звонка женщина занималась уборкой, протирала пыль с хрустальных ваз. Она взяла мокрую тряпку и вертела ее в руках, словно забыла, что нужно делать. Было неуютно под этим взглядом.
– У кого День Рождения?
– А тебе какое дело?
– У меня День Рождения летом.
Женщина нервно засмеялась, прикоснувшись тряпкой хрусталю.
– У тебя там еще и День Рождения был? Может, тебе еще и торт пекли?
– Папа приносил мне торт и подарки. И мы с ним играли весь день. Если у кого-то День Рождения, человека нужно поздравить.
Женщина округлила глаза и уставилась на Алису. Затем ее рот открылся. Казалось, она хочет закричать.
– Папа? – спросила Катерина. – Папа? Ты называешь этого извращенца папой? Ты больная? Ты совсем больная!
Во рту у Алисы появился странный привкус горечи, как будто она съела таблетку. Ресницы задергались. Ее силуэт, до этого прямой, стал теперь сгорбленным и «мягким», как кисель.
Катерина подошла к девочке, схватила ее за руку и резко рванула. Алиса не сопротивлялась. Женщина вложила в ее руку мокрую тряпку и больно сжала. Алиса вскрикнула. Мать своею рукой водила руку Алисы по вазе, намеренно сжимая ее. Было страшно и больно.
– Раз уж ты тут теперь живешь – работай! Тебе сегодня исполнилось восемнадцать! Не научил тебя твой «папа»?
Алиса старалась не кричать от боли, но сдерживаться было всё труднее.
Наконец, хватка матери ослабла, и рука девочки вывалилась из узкой вазы.
– Мне только двенадцать!
Женщина рассмеялась.
– И когда же тебе исполнилось двенадцать?
– Девятнадцатого июня! Я знаю календарь!
Ноги женщины подкосились, и она упала в кресло. Ужас, как широкий черный плащ, накрыл с ног до головы.
Девятнадцатого июня. День, когда ее жизнь остановилась навсегда. День, когда она видела свою маленькую девочку последний раз.
2.
Это было ранним утром. Роса была густой и холодной. И жара еще не набрала обороты. Но Женечка захотела надеть свой новый желтый сарафан. И мать разрешила. Не могла отказать. Девочка вышла на улицу и играла здесь, совсем рядом. Взглянув на нее последний раз в жизни, женщина отправилась полить свежую зелень, пока солнце еще не встало высоко.
Прошло всего-то каких-нибудь пять минут! Пять минут… Так она и говорила следователям. Когда вернулась, но не нашла ни Жени, ни ее желтого велосипеда. Сперва обыскала весь дом. Надеялась, что девочка играет в прятки. Посмотрела во всех шкафах и под кроватью. Не было ее.
Паника еще не успела окатить волной ледяной воды, но слабый шепот страха уже прозвучал в сердце.
Ты больше никогда ее не увидишь. Уж ежели так, то лучше бы надела на нее свитер…