Кафе «Последний визит»

К полудню появился Глеб, и Фаина тут же вручила ему список. Там были два стола, четыре обогревателя, удлинители, складные стулья и ещё какие-то вещи, существование которых он, судя по лицу, до этой минуты не предполагал. На словах «четыре обогревателя» он напомнил, что у него три. Фаина сказала, что четвёртый есть у Марата. Глеб спросил, откуда она это знает. Она ответила: видела. После этого он перестал сопротивляться. У человека всегда остаётся выбор: спорить с Фаиной или сохранить силы на что-нибудь полезное.

Глеб сел у окна и попросил суп. Я поставила перед ним тыквенный. Он удивился: вчера был грибной. Я сообщила, что мир меняется. Он сказал, что после вчерашнего кассового чека уже готов ко всему. Эмма подняла глаза быстрее остальных.

— Какого чека? — спросила она.

Глеб достал телефон. Стас прислал ему фотографию. Не выкладывал публично, просто отправил нескольким знакомым. На снимке был тот самый чек, слегка смятый, с двумя лишними словами над итоговой суммой. Лев, протиравший стаканы, нахмурился: он просил Стаса не разносить это дальше. Глеб пожал плечами. По его мнению, ничего страшного не произошло. Мужчина получил странную бумажку, мужчина отправил её друзьям. Иногда именно так и рождаются мировые религии, только раньше на это уходило больше времени.

Фаина услышала последние слова и сразу захотела увидеть фотографию. Я ушла перемешивать суп. Не потому, что история перестала меня интересовать. Как раз наоборот. Иногда лучший способ скрыть любопытство — заняться чем-нибудь, что действительно требует рук. Суп в этом смысле надёжнее характера.

Через пару минут Фаина появилась в дверях кухни. Она спросила, действительно ли там было написано «Последний визит». Я подтвердила. Тогда она захотела знать, что случилось потом. Я сказала, что Стас ушёл. Фаина заметила, что это очевидно. Я ответила, что тогда у нас прекрасный разговор. Она продолжала стоять у косяка, и я знала: пока не получит хоть что-нибудь, не уйдёт.

Фаина передала слова Эммы: касса ошиблась. Мне эта версия тоже казалась возможной, но Фаина спрашивала не о возможностях, а о том, что думаю я. Она стояла в дверях кухни, удерживая локтем створку, и супом отделаться уже не получалось. Я поставила ложку на край кастрюли и сказала, что мой профессиональный интерес к кассовому оборудованию заканчивается там, где оно перестаёт принимать оплату. Фаина посмотрела на меня внимательнее и спросила, всегда ли я так делаю: если любопытно, притворяюсь, что нет. Я спросила, всегда ли она задаёт вопросы, на которые сама знает ответ. Она улыбнулась и ушла. Фаина вернулась к столу, а я наконец убавила огонь.

Обеденный поток начался неожиданно и сразу целиком. В двенадцать сорок в кафе было пусто, в двенадцать пятьдесят семь заняты оказались почти все столы. Пришли шестеро без брони, потом мать с ребёнком, потом мужчина, который пять минут объяснял Льву, почему салат с помидорами не может стоить столько, потому что он лично видел цену помидоров в магазине. Я предложила пригласить его на кухню считать масло, электричество, аренду и мои пенсионные перспективы. Лев сказал, что последним лучше не пугать посетителей. К двум закончилась сметана. К половине третьего — пюре. К трём всё снова стихло, словно кто-то выключил шум.

Я села на ящик с минералкой возле служебной двери и впервые за день посмотрела в телефон. Там было сообщение от Марины, с которой мы когда-то вместе таскались по выездным мероприятиям. Она обладала уникальным талантом спокойно разговаривать с людьми, которые за два часа до банкета сообщали, что гостей будет на шестьдесят больше, но бюджет менять не хотелось бы. «Жан, ты ещё живая в своём кафе? Нужен человек на два проекта в ноябре. Деньги нормальные. Если хочешь — наберу».

Предложение не было неожиданным. Марина писала мне и летом, и в августе. Один корпоратив я тогда взяла в выходной. Деньги действительно оказались нормальными, работа — тоже, если считать нормальной работу, где в два часа ночи ищешь лёд и человека, который должен был заказать лёд ещё вчера.

Я спросила, сколько дней. Первый проект занимал пять дней вместе с подготовкой, второй — четыре. Можно было взять один или оба, если я, по формулировке Марины, вспомнила вкус денег. Рубен вышел с мусорным пакетом именно в тот момент, когда я улыбнулась телефону. Он сразу решил, что происходит что-нибудь интересное, и попросил показать. Я дала ему экран. Он прочитал сумму, присвистнул и сказал, что на моём месте взял бы хотя бы один проект.

Я сказала Рубену, что сама решу насчёт выезда. Он и не собирался решать за меня, просто хотел потом иметь возможность утверждать, что советовал. В его сорок шесть такой запас на будущее казался ему разумным. Я вернула телефон в карман, пока он не принялся рассчитывать заодно и мой заработок.

Я сказала, что думаю. В кафе мне нравилось. Возвращаться в выездную кухню насовсем я не собиралась. Но несколько дней в другом месте иногда полезны хотя бы потому, что после них снова начинаешь ценить собственный холодильник и понимаешь, где лежат ножи. Рубен согласился. Больше он ничего не спрашивал. Мне это понравилось. Про увольнение Рубен не спросил. Несколько дней выездной работы не мешали мне стоять рядом с ним на этой кухне. Я написала Марине, что дам ответ вечером, и вернулась на кухню.

К четырём Фаина появилась снова. На этот раз с новой таблицей. Я не знала, куда она успела сходить и зачем понадобилась вторая версия, но теперь в документе появился отдельный столбец «оплачено». Сбор она решила начать на следующий день. По две тысячи с человека. Эмма сначала насчитала сорок гостей, но Фаина уточнила: взрослых плательщиков тридцать шесть, остальные — дети и сотрудники, которые готовят. Их взносы дадут семьдесят две тысячи. Глеб, всё ещё сидевший у окна, внезапно узнал, что он добавляет десять тысяч сверху.

Он поставил ложку и спросил, когда именно согласился на такую сумму. Фаина напомнила, что вчера он обещал помочь. Глеб попытался объяснить, что между словами «помогу» и конкретной цифрой существует некоторое пространство для переговоров. Фаина спросила, сколько он даст. Глеб подумал и назвал ровно десять тысяч. После этого даже он засмеялся.

Мне нравился Глеб. Это было легко. Он умел быть полезным без торжественных объявлений о собственной полезности. Подвозил Фаину, когда у той болела нога. Дал Льву помещение над цветочным магазином для репетиций, потому что оно всё равно пустовало. Когда у Эммы сломался наружный светильник, приехал вечером с лестницей и заменил его сам. Иногда приносил базилик, иногда цветы, которые уже нельзя было продать, но ещё можно поставить на стол. Рядом с такими людьми быстро начинаешь считать щедрость частью их конструкции, вроде роста или цвета глаз.

Фаина решила собирать деньги наличными. Лев предложил переводы: банк хотя бы всё запомнит. Фаина возразила, что банки и без того слишком много помнят. Деньги должны лежать в одном конверте, а перед ужином мы пересчитаем сумму, покажем расходы и остаток. Эмма вспомнила, как в прошлом году потеряла чек. Фаина уточнила — два. Эмма сказала, что один лежал в машине. Фаина ответила, что это и называется потерять, просто с уточнением географии.

Меня попросили назвать бюджет на продукты. Я посчитала в голове, потом ещё раз на бумаге. Около шестидесяти тысяч, если покупать нормальное мясо и не делать вид, что пятьдесят человек насытятся красивой сервировкой. Фаина сказала, что шестьдесят много. Я предложила уменьшить количество гостей. Нельзя. Тогда количество еды. Тоже нельзя. Я поздравила её с открытием экономики. Эмма сказала, что при необходимости закроет разницу сама. Фаина сразу возразила: ужин общий. Эмма заметила, что кафе тоже общее место. Фаина посмотрела на неё и спокойно ответила:

— Кафе твоё, — сказала Фаина и тут же пояснила, что имеет в виду только расходы. Эмма улыбнулась, хотя до этого собиралась что-то возразить. Ей стало немного обидно. Фаина повторила, что не хотела обидеть, и принялась проверять следующий столбец. Мы вернулись к продуктам.

Разговор продолжился, но я запомнила эту секунду. «Блюдце» было нашим местом только до тех пор, пока Эмма позволяла ему таким быть. Она могла дать кому-нибудь ключ, поменять меню, закрыться на неделю или завтра продать всё человеку, который сделает здесь салон тайского массажа. Мы называли кафе общим, потому что это было приятнее и обычно совпадало с реальностью.

В дверь вошла незнакомая женщина с мокрым зонтом и спросила, можно ли у нас просто кофе. Мы все посмотрели на неё так, будто она случайно попала на заседание тайного общества. Эмма сказала, что, разумеется, можно. Женщина оглядела нашу компанию и заметила, что обстановка выглядит так, будто вместе с капучино придётся вступать в кооператив. Глеб ответил: «Пока не обязательно».

На этом собрание закончилось само собой. Фаина собрала бумаги, дважды натянула резинку на папку и сказала, что завтра принесёт хороший конверт. Эмма предложила купить его самим, но выяснилось, что наши конверты слишком тонкие. На вопрос, имеет ли толщина значение, Фаина посмотрела на неё с почти физической жалостью. Через минуту она уже надевала пальто. Фунт проводил папку глазами, но второй попытки завладеть документами не сделал. Вероятно, решил, что некоторые человеческие вещи слишком скучны даже для уничтожения.

К вечеру кафе снова стало маленьким. Рубен ушёл около семи, Лев — позже. Я закрыла кухню, пересчитала заготовки на завтра, поставила замачиваться фасоль и услышала из зала короткий писк кассы. Потом ещё один. И ещё. Эмма стояла у стойки перед тремя чеками и тремя бутылками воды. На вопрос о срочном восстановлении водного баланса она ответила, что проверяет аппарат, и подвинула бумажки ко мне. На каждой были дата, цена и название воды. Я предположила, что вчера действительно мог быть сбой. Эмма согласилась, но продолжала смотреть на принтер даже после того, как выбросила чеки. Четвёртую бутылку брать не стала.

Я спросила, давно ли она знает Стаса. Лет пять, возможно больше. Раньше такого чека не было. Вообще такого чека она тоже якобы никогда не видела. Слово «якобы» я добавила уже про себя. Никаких доказательств у меня не было. Только вчерашняя слишком длинная пауза и сегодняшняя попытка заставить аппарат повторить ошибку.

— Жанн, только не надо пока делать из этого историю, — попросила Эмма, наливая себе воду из графина. Я зацепилась за «пока»: значит, история всё-таки может понадобиться? Эмма усмехнулась и напомнила, что знает людей. Я сама полдня возвращаюсь к чеку, хотя утверждаю, что думаю исключительно о супе.

Я добавила, что ещё о деньгах. Вот это хозяйке было понятнее: завтра Фаина собиралась начать сбор. Мы перестали обсуждать принтер, и Эмма убрала воду в холодильник. Ни одна из нас так и не объяснила другую бумажку, которую Стас унёс с собой. На улице было холоднее, чем утром. Я вышла из кафе, застегнула куртку и почти сразу достала телефон. Марина уже написала: ей нужно подтверждение.

Я посмотрела через окно. Эмма выключала свет над стойкой. Фунт сидел возле двери и наблюдал за мной через стекло. После закрытия «Блюдце» всегда уменьшалось. Без голосов оставались шесть столов, стойка, полки, стулья, несколько забытых салфеток и посуда, которую завтра снова наполнят людьми. Мне нравилось это место, но я не хотела однажды обнаружить, что нравиться и принадлежать — одно и то же. Я ответила Марине: первый проект беру, второй пока не обещаю. Она прислала: «Вот и отлично. Я уже думала, ты там вышла замуж за суп».

Я засмеялась. Через стекло Эмма показала на часы, намекая, что стоять под дверью собственного места работы после закрытия — странная привычка. Я махнула ей рукой и пошла домой. На следующее утро Фаина пришла с толстым коричневым конвертом. На лицевой стороне крупными буквами написала: «ОБЩИЙ УЖИН. НЕ ТРОГАТЬ». Потом некоторое время смотрела на надпись, будто та недостаточно учитывала человеческую природу, взяла ручку и добавила ниже: «ОСОБЕННО ГЛЕБУ».

Глава 3. Фаина уже прощалась

Фаина пришла в восемь сорок две и сразу положила коричневый конверт на стойку так, будто внутри лежали не деньги на ужин, а чья-то печень для пересадки. Надпись «ОБЩИЙ УЖИН. НЕ ТРОГАТЬ» она только что закончила. Приписка про Глеба тоже была на месте. Зато появился маленький красный кружок в правом верхнем углу. Я спросила, зачем он. Фаина ответила, что для контроля.

Я уточнила, что именно она намерена контролировать этим кружком. Фаина ответила: всё. Папку она уже раскрывала, и было понятно, что красный кружок — только начало утренних мероприятий. На этом объяснение закончилось. Я решила, что некоторым людям лучше не задавать уточняющие вопросы до первой чашки кофе. Потом они становятся бодрее и способны дать ещё более подробный ответ.

Сбор начался почти сразу. Нина Симонова принесла две тысячи ровно, в новом конверте из банка, словно платила нотариусу. Супруги с пятого этажа передали четыре и спросили, будет ли в этот раз музыка тише. Лев записывал фамилии, суммы и ставил галочки напротив тех, кто уже сдал. Фаина проверяла его записи поверх очков. Через пятнадцать минут выяснилось, что они по-разному пишут фамилию мужчины из второго подъезда. Фаина считала, что через «о», Лев — через «а». Сам мужчина в этот момент спокойно пил американо и сказал, что его фамилию всю жизнь пишут неправильно обеими способами, поэтому можно оставить как получится.

Фаина всё равно попросила паспорт. Мужчина перестал улыбаться, и только тогда она призналась, что пошутила. Ей, похоже, было приятно хотя бы на секунду добиться серьёзного отношения к фамилии. Лев рассмеялся, а она сверилась с хозяином фамилии и исправила букву.

Мне нравилось наблюдать за ней в такие моменты. Она могла быть невыносимой, но её невыносимость редко была бессмысленной. Большинство людей хотят, чтобы всё как-нибудь получилось. Фаина хотела знать, почему получилось, кто отвечал, сколько осталось и куда положили чек. Когда-то это спасало зрителей от двойных билетов и пропавших мест в гардеробе. Теперь спасало дворовые ужины от ситуации, в которой двадцать семь человек приходят со сладким, а воды нет ни у кого. К десяти в конверте лежало двадцать восемь тысяч.

Фаина пересчитала их дважды, потом заставила Льва пересчитать третий раз. Лев сказал, что не понимает, почему его результат будет надёжнее её двух. Фаина объяснила: если ошибся один человек, это ошибка; если трое получили одну сумму, это уже бухгалтерия. Лев заметил, что людей здесь двое, а третий пересчёт выполняет он же. Фаина велела не мешать бухгалтерии. Маленькая бухгалтерия имеет право на повторение. Он пересчитал деньги ещё раз и отодвинул купюры подальше от кофейной чашки.

Я готовила соус и слушала их из кухни. В кафе постепенно появлялись обычные звуки: кофемолка, дверь, стук чашек, кто-то просил розетку, кто-то не мог решить между омлетом и кашей. Фунт нашёл солнечное пятно размером с полотенце и сумел лечь так, чтобы занять его целиком. Жизнь в «Блюдце» умела быстро делать странное обычным. Позавчера касса сообщила человеку, что он больше не вернётся, сегодня мы уже обсуждали количество складных стульев.

К одиннадцати приехал другой водитель вместо Стаса. Молодой, бородатый, очень серьёзный. Он принёс коробки с молоком и сразу предупредил, что на следующей неделе время поставки изменится. Я спросила, как его зовут. Он сказал: Антон. Я чуть не спросила, не хочет ли он случайно яичницу с беконом без бекона, но вовремя остановилась. Не всякая традиция заслуживает преемника. Перед уходом он поставил электронную подпись и спросил, где здесь обычно пил кофе водитель до него. Лев показал на второй стол у окна. Антон посмотрел туда.

— Хорошее место.

Я тоже посмотрела. Стол был занят женщиной в голубом пальто, которая ела творожную запеканку и ругалась по телефону с человеком по имени Вадим. Значит, место уже справилось с потерей. Меня это почему-то успокоило. После обеда Фаина вернулась с улицы мокрая и довольная. Она успела собрать ещё несколько взносов по соседним домам и теперь принесла наличные в пластиковом файле. Я спросила, почему не положила сразу в конверт. Она ответила, что не собирается ходить по улице с надписью «не трогать» на сумке. Иногда логика всё-таки побеждала её любовь к порядку.

Она уселась за стол возле кухни, вытащила деньги и позвала Льва. Они начали считать. Я в этот момент нарезала овощи и старалась не участвовать. Через несколько минут Фаина вдруг сказала: Фаина разглаживала купюру, когда вдруг сказала, что у неё тоже был такой чек. Я сперва подумала о конверте и переспросила. Да, чек с «Последним визитом», года два назад. Я отложила нож, Лев поднял голову. До сих пор я думала, что мы вместе столкнулись с невозможной вещью, а оказалось, часть присутствующих уже успела о ней забыть.

На вопрос, почему она молчала, Фаина напомнила, что я работаю здесь всего полгода. До меня тоже кое-что происходило. Эмма, конечно, знает: сама стояла за кассой. Именно это спокойное «конечно» заставило меня выйти из кухни и сесть напротив. Вчера Эмма совсем иначе отвечала на мои вопросы.

Я вышла из кухни и села напротив. Лев остался рядом с листом, где уже лежала ручка. Он тоже слушал, хотя старался выглядеть человеком, который просто считает деньги. Плохо получалось. Даже Фунт поднял голову, но у него, скорее всего, закончился солнечный свет.

Фаина сложила купюры в стопку и попыталась уверить нас, что ничего интересного в той истории не было. Я попросила всё-таки предоставить мне право решить это самостоятельно. Два года назад кафе попрощалось с ней на бумаге, а сегодня она сидела здесь и собирала деньги на общий ужин. Хотя бы эту часть хотелось понять. Она вздохнула. Не раздражённо. Скорее так вздыхают люди, которых заставляют рассказывать историю, давно потерявшую для них остроту.

Это случилось в четверг. Тогда по четвергам Фаина проводила у нас игры. Собиралось человек десять, иногда двенадцать. Эмма начала отдавать им дальний стол бесплатно, пока однажды не появилась компания, готовая праздновать день рождения с нормальным чеком, алкоголем и заказом на весь вечер. Эмма попросила Фаину перенести встречу. Фаина перенесла. Через неделю повторилось.

В третий раз она сказала, что больше ничего переносить не будет. Эмма ответила, что кафе должно зарабатывать. Фаина сказала, что тогда пусть зарабатывает без неё. Лев спросил, сразу ли она ушла. Фаина посмотрела на него с недоумением: сначала доела пирог, за который заплатила. Потом попросила счёт и увидела надпись. Эмма тоже увидела, но обе были так злы, что обсуждать кассу не стали. Фаина уже решила больше не возвращаться, и бумага лишь подтвердила её намерение.

Она не приходила тридцать один день. Лев удивился такой точности. Фаина объяснила, что помнит дату, а не считает дни отсутствия. Её в тот месяц можно было встретить через квартал, в другой кофейне, и она никому не собиралась объяснять, почему поменяла привычный маршрут.

Месяц она действительно не заходила. Кофе покупала через квартал. Настольные игры перенесли домой к одной из участниц, но там были дети, телевизор и муж, который на третий четверг начал подозревать, что настольные игры придумали специально против него. Потом Эмма позвонила. Не извинилась. Спросила, можно ли поговорить. Фаина ответила, что разговаривать умеет.

Они встретились не в кафе, а на лавке во дворе. Эмма предложила закрепить за играми каждый второй четверг после семи. Без переносов ради больших компаний. Если кафе понадобится пространство для заранее забронированного события, предупреждать за неделю и оплачивать другое место неподалёку.

Я спросила, достаточно ли было одного звонка, чтобы она вернулась. Фаина напомнила про договорённость: появился определённый вечер, который Эмма больше не могла отменить ради выгодного заказа. «Не просто вернулась. Условия изменились». Она сказала это, продолжая разглаживать деньги, и я подумала, что четверг в расписании для неё значил больше, чем любые извинения.

Я вспомнила Стаса. Его маршрут изменился. Он действительно больше не оказывался рядом. Никакой загадочной смерти. Никакого проклятия. Обычная работа, другой район, другой завтрак. Лев решил, что чек, выходит, ошибся. Фаина возразила: в тот день она действительно больше не собиралась сюда приходить. Вернулась, потому что договорилась с Эммой, а без звонка продолжала бы пить плохой кофе через квартал. Лев посмотрел на меня, ожидая поддержки. Я сама ещё не понимала, что из этого следует, но Фаинино объяснение было хотя бы похоже на прожитый ею месяц.

Когда ей напечатали тот чек, она действительно больше не собиралась приходить. Если бы никто ничего не изменил, так бы и вышло. Потом появилось новое соглашение, новый четверг, новая причина войти в дверь. Чек не отменили. Фаина по-прежнему помнила тот чек, но по четвергам снова приходила.

Я спросила о других случаях. Фаина покосилась на Эмму, занятую заказом торта, и сперва сказала, что ничего не знает. Пришлось напомнить, с какой точностью она помнит чужие фамилии. За несколько лет, признала Фаина, разговоры бывали. Сама следила за двумя посетителями: один больше не появился, другая пришла месяца через три. Почему, она не выясняла.

— Не устраивай допрос, Жанна. Я не полиция чеков, — сказала Фаина и подвинула Льву список взносов. Он усмехнулся, но взял ручку. История явно окончилась для рассказчицы раньше, чем для слушателей; дополнительных сведений из неё уже было не вытянуть.

Мне хотелось спросить ещё, но Эмма заметила нас и подошла. Фаина сразу подвинула деньги ближе к себе. Я уже знала: если человек пытается закончить неприятный разговор, лучший способ — открыть таблицу. Подошедшей Эмме Фаина назвала сумму — пятьдесят четыре тысячи. Лев поправил: пятьдесят шесть, последние две принесли Климовы. Пришлось ещё раз пересчитать купюры. Получилось по-Львовому. Фаина согласилась, не особенно огорчившись; зато у меня наконец появилась возможность сказать Эмме, что я слышала о прежнем чеке.

Хозяйка посмотрела на меня, потом на Фаину. Я напомнила вчерашний ответ: раньше ничего такого не видела. Эмма попыталась уточнить, что говорила только о Стасе. Но я спрашивала и вообще. Фаина отложила деньги, а Эмма посмотрела на стойку, словно могла найти там подтверждение собственных слов.

— Значит, неправильно поняла, — сказала она. Меня это разозлило. Я слышала вопрос, который задала сама, и помнила ответ. Напомнила про вечернюю проверку ленты. Эмма объяснила, что проверяла кассу; прежняя история случилась давно, два года назад, и ничего не прояснила.

Фаина попросила не нападать: тогда Эмма тоже ничего не знала. Я ответила, что сейчас говорю не о её знаниях. Можно не понимать, почему печатаются слова, и всё-таки честно сказать, что уже видел их. Эмма наконец согласилась: такое бывало несколько раз. Число она не помнила. На Фаинин взгляд она устало провела рукой по волосам.

— Именно поэтому я не хотела вчера это обсуждать. Мы ничего не знаем. Один человек получает чек и больше не приходит. Другой возвращается. Какой вывод ты хочешь?

— Никакого вывода я не хочу. Мне не нравится, когда мне врут там, где можно сказать «не знаю». — Я говорила тише, чем раньше, потому что у раздачи появился посетитель. Эмма кивнула и взяла у него пустую чашку. Она больше не настаивала, что я неправильно её поняла.

Почему она соврала, я тогда не поняла. Возможно, потому что одно дело — ошибка принтера, другое — странность, которая живёт в твоём кафе несколько лет и иногда возвращается. Про некоторые вещи легче не рассказывать новому человеку, пока он не стал достаточно своим. Или пока не выяснилось, что он уже спрашивает.

Я вернулась на кухню. Злость была небольшая, почти бытовая, но цепкая. Та самая, которая не мешает работать, зато делает нож острее, шкаф громче, а чужое «ничего страшного» особенно раздражающим. Рубен пришёл часа через полтора, увидел, как я режу морковь, и спросил, с кем сегодня воюет наш гарнир. Я ответила, что всё нормально, но пришлось всё-таки рассказать про Эмму. Он не удивился: Фаинину историю знал. Меня задело, что знали все, кроме меня, хотя на вопрос, зачем было рассказывать новому повару о старой ссоре, ответить не получилось. Рубен прислонился к столу, ожидая, пока я перестану бить ножом по доске.

— Это случилось два года назад, задолго до твоего прихода. Никто не ходит и не рассказывает новым сотрудникам: вот огнетушитель, вот поставщик, а ещё касса иногда печатает загадочную хрень.

Я сказала, что подобное вступление сделало бы инструктаж веселее. Рубен уточнил, соврала ли Эмма прямо, и нахмурился, когда я подтвердила. Возможно, не хотела пугать. Я попросила хотя бы дать мне возможность испугаться после правды, а не вместо неё. Он посмотрел на меня и заметил, что злюсь я явно не на кассу. Спасибо, доктор; мне и самой это постепенно становилось понятно.

Я ждала, что Рубен начнёт объяснять Эмму, но он больше ничего не сказал. Взял доску и встал рядом. Я подвинула к нему контейнер, чтобы не тянуться через мой нож. Он взял несколько морковок и присоединился к нарезке. Минут десять мы работали молча, потом Рубен спросил, подтвердила ли я первый проект Марине. Подтвердила. Он одобрил: деньги хорошие. Я зачем-то стала оправдываться, что из кафе насовсем не ухожу, хотя он этого и не спрашивал. Рубен напомнил мне об этом, и я была вынуждена согласиться. За похвалу за то, чего не сделал, он поблагодарил отдельно.