Кафе «Последний визит»

Алексей Корнелюк

Кафе «Последний визит»

Кафе «Последний визит»

Алексей Корнелюк

Кафе

«Последний визит»

Роман

Глава 1. Чужая куртка

Фунт лежал на чужой куртке так, будто купил её на распродаже и теперь ждал, когда хозяин перестанет ныть по поводу права собственности. Куртка была хорошая: тёмно-синяя, шерстяная, с нормальной подкладкой и пуговицами, которые не пытались оторваться от одного взгляда. Я заметила это, потому что полгода работала в кафе и за это время научилась определять стоимость вещей по тому, насколько спокойно на них спит кот.

Мужчина у окна указал на куртку. Он уже расплатился, убрал телефон и теперь стоял над котом, не решаясь полезть под него руками. Я сказала, что вижу затруднение. «Мне уходить надо», — объяснил мужчина, и тут выяснилось, что ждать пробуждения Фунта мы не можем.

Мужчина посмотрел сначала на меня, потом на Фунта. Фунт не посмотрел ни на кого. У него вообще были замечательные отношения с чужими проблемами: если проблема не пахла рыбой, она переставала существовать. Я вышла из-за стойки, вытерла руки о фартук и подошла к креслу. Куртку мужчина повесил на спинку кресла, потом пересел ближе к батарее, а Фунт воспользовался служебным положением и полностью занял освободившуюся недвижимость. Он весил восемь килограммов, хотя Эмма говорила семь с половиной. Эмма вообще любила округлять неприятные вещи вниз: расходы, собственный возраст и вес кота.

Я позвала Фунта и попросила отдать человеку одежду. Сначала дёрнулось одно ухо, потом другое; всё остальное осталось на куртке. Мужчина улыбнулся и предложил просто снять кота. «Можно, — согласилась я. — Потом объясните ему лично, почему». Он уточнил, не кусается ли Фунт, и получил мой обычный ответ: не кусается, зато запоминает. Мужчина убрал протянутую руку и решил всё-таки немного подождать.

В «Блюдце» люди вообще много чего ждали. Кофе. Человека. Пока дождь закончится. Пока остынет суп. Пока кто-нибудь первым скажет, что вечер получился странный. Иногда я думала, что мы кормим людей именно для того, чтобы им было чем заняться во время ожидания. Потом вспоминала стоимость сливочного масла и переставала романтизировать профессию.

Было без четверти девять утра. Самое хорошее время в кафе: первая волна завтраков уже схлынула, обеденные ещё не пришли, а выпечка пахла так, будто у человечества всё в целом получилось. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь. Не настоящий дождь, а московское недоразумение, после которого невозможно решить, брать зонт или просто немного ненавидеть погоду. Стёкла запотели внизу, на улице люди шли быстрее обычного, а внутри Нина Симонова из соседнего дома доедала сырники, какой-то студент спал над ноутбуком, и Глеб Юдин объяснял Эмме, почему цветы у входа нужно занести до вечера.

Глеб обещал ночью минус четыре. Эмма считала, что до ночи ещё далеко, и просила не загораживать кашпо проход. «Именно ночью они и замёрзнут, Эммочка. Цветы вообще редко умирают в рабочее время». Она назвала его драматизатором. Глеб охотно согласился: профессия обязывала, хотя прямо сейчас он всего лишь хотел найти место для двух горшков.

Глеб стоял возле стойки в тёмно-зелёном свитере и держал в руках два пустых горшка. У него был магазин через два дома, и он появлялся у нас так часто, что однажды курьер оставил ему нашу коробку с молоком. Глеб коробку принял, расписался и только потом спросил, почему теперь отвечает за молочную промышленность.

Он спросил, нужен ли мне базилик. Я уточнила, нормальный ли, и Глеб заверил, что специально для меня припас плохой. Разумеется, нужен. Он любил иметь дело с кухней: никакой благодарности, зато требования ясные. Я ответила, что благодарность портит поставщиков. Рубен, вынимавший противень из печи, фыркнул и спросил, кто тогда портит работников. Я кивнула в сторону Эммы. Она подняла голову от планшета и сообщила, что всё слышит. Пришлось снова сделать вид, что мы заняты делом.

Рубен поставил противень на решётку. Запахло маслом, дрожжами и жареным чесноком. Он опять сделал свои маленькие булки с травами, хотя мы договорились печь их только по пятницам. Я напомнила Рубену, что сегодня понедельник. Он и без меня знал, но ему захотелось булок. На замечание о профессионализме такого аргумента он вспомнил вчерашний суп: острее, чем договаривались. «Я исправляла погоду», — объяснила я. Рубен посмотрел на мокрое окно и решил, что после неудачи с супом чесночным булкам полагается хотя бы одна попытка. Я подвинула ему чистую решётку, чтобы он не начал выкладывать их на мой разделочный стол.

Рубен был старше меня на восемь лет, но выглядел иногда моложе, особенно когда спорил из-за еды. В остальное время лицо возвращало ему всё недоспанное, неоплаченное и пережитое. Он работал в «Блюдце» три года, я — шесть месяцев, и за эти полгода мы успели выяснить, что он режет лук слишком крупно, а я не умею оставить тесто в покое, если вижу его рядом. Из-за лука спорили чаще, чем из-за графика.

Я попросила одну. Рубен предупредил, что горячие, но я уже взяла булку двумя пальцами и тут же переложила на блюдце. Он кивнул с удовлетворением человека, которого хотя бы раз за утро подтвердил опыт. «Ты их для этого и сделал?» — спросила я. Он сказал, что мог бы придумать развлечение подешевле, если бы заранее знал, как легко меня обжечь.

За стойкой Эмма закончила разговор с поставщиком и посмотрела на зал. Ей был пятьдесят один год, хотя она сообщала эту цифру только людям, которым доверяла, и врачам, которые всё равно её знали. Тёмные волосы красила сама; каждые три недели случался вечер, когда сотрудникам запрещалось звонить с мелкими проблемами. Эмма открыла «Блюдце» девять лет назад. Могла пять минут рассказывать, какой у нас чудесный постоянный гость, а потом обнаружить оставленную им на полу салфетку и назвать свиньёй. Мне нравилось, что одно у неё не мешало другому.

Увидев мужчину над курткой, Эмма обратилась к нему по имени и пообещала сейчас снять Фунта. Дмитрий ответил, что уже не торопится. Я напомнила, что пять минут назад он очень торопился; оказывается, пересмотрел приоритеты. Рубен из кухни предположил, что кот таким способом улучшает выручку. Слышал бы это Фунт — наверняка потребовал бы долю, но он наконец открыл глаза.

Фунт наконец открыл глаза. Посмотрел на мужчину, на меня и тяжело поднялся, всем видом показывая, что согласился исключительно из-за общего падения уровня сервиса. Я сняла куртку, стряхнула несколько чёрных волосков и отдала владельцу. Мужчина поблагодарил меня, а я пообещала выставить счёт отдельно. Он надел куртку и ушёл; Фунт тут же занял освободившееся кресло. Эмма посмотрела на него с некоторой завистью. Ей постоянно приходилось спрашивать людей, удобно ли им, кот обходился без этого. В дверь уже входил Стас, и я вернулась за стойку.

Я не знала его фамилию. Он развозил продукты по нескольким ресторанам в районе и примерно четыре раза в неделю завтракал у нас после первого рейса. Стасу было где-то между сорока и шестьюдесятью — тот возраст, который мужчина может носить лет пятнадцать, если рано поседел, мало спит и не обсуждает косметологию. Он всегда садился за второй стол от окна, заказывал яичницу с беконом без бекона и чай.

При первом заказе я уточнила, нужны ли ему просто яйца. Стас добавил, что ещё хлеб, и снова сослался на бекон: так блюдо называлось в меню, он лишь исключал лишнее. Я назвала результат яичницей с психологической травмой. Название ему понравилось, и с тех пор у нас был отдельный способ понять друг друга без меню.

Сегодня Стас заказал двойную порцию и большой чай, снял куртку и сел за свой стол. Фунт оценил расстояние до новой куртки и закрыл глаза. Пришлось искать другие способы улучшать выручку. Я ушла на кухню. Иногда людям кажется, что приготовление завтрака — приятная медитативная работа. Это потому, что они делают один завтрак. Когда их шестнадцать подряд, духовное просветление обычно наступает где-то между третьей сковородой и человеком, который сначала просит яйца всмятку, а потом возвращает их, потому что внутри оказалось жидко.

Я разбила четыре яйца, бросила масло, поставила хлеб. Рубен за моей спиной раскладывал булки и спросил, буду ли я на дворовом ужине, который придумала Фаина. У неё постоянно что-нибудь было в планах, поэтому я уточнила, о каком именно ужине речь. О большом, через две недели, в понедельник. Рубен говорил об этом как об окончательно решённом деле, хотя меню я ещё не составляла.

Я вспомнила. Фаина действительно уже несколько дней ходила с папкой, куда записывала людей, блюда и что-то ещё, вероятно, запасные планы на случай государственного переворота. Я напомнила, что в понедельник работаю. Оказалось, это и есть моё участие: я готовлю. Особенно удачный формат отдыха. Фаина хотела длинный стол во дворе, под навесом, а за окном стоял ноябрь. Рубен терпеливо объяснил, что навес закрывается с боков и Глеб даст обогреватели. В зале сорок с лишним человек всё равно не сядут.

— Глеб когда-нибудь даст нам электростанцию и объявит это мелочью, — сказала я, переворачивая хлеб. Рубен решил, что я недовольна Глебом, и напомнил, что тот хороший человек. Я не спорила. Меня занимал вопрос, куда девать горячее, пока вся эта компания будет снимать пальто и искать своё место.

Рубен протянул корзинку для хлеба и ещё раз спросил, останусь ли я сама за столом. Я ответила, что останусь, если Фаина позволит поесть сидя. Он пообещал узнать, входит ли это в программу. Я переложила яйца на тарелку и понесла заказ в зал. Стас сидел в телефоне. На столе перед ним лежали ключи от фургона, пачка сигарет и маленький детский брелок в форме жёлтого утёнка. Брелок я замечала раньше. Хотела однажды спросить, откуда он, но не спросила. С людьми вообще полезно иногда делать эту сложную вещь — не спрашивать.

Я поставила перед Стасом двойную яичницу, и он похвалил её вид. Я сказала, что нормально; он уже знал, что выше этой оценки на нашей кухне не бывает. Стас отложил телефон и предупредил, что с завтрашнего дня будет реже: меняют маршрут. Я сперва подумала, что его увольняют, но он успокоил — переводят на восток, а сюда поставят другого водителя.

— И кто будет есть яйца без бекона? — спросила я. Стас посоветовал наладить производство под другого идиота. Уверенности, что новый окажется не хуже старого, он не обещал. Я сказала, что у нас на такие вакансии очередь, и оставила его завтракать.

Я вернулась к стойке. Эмма разговаривала с Глебом про деньги на общий ужин. Пока не про сумму — про то, кто будет собирать. Фаина хотела наличными, потому что «переводы разрушают дисциплину». Лев предлагал сделать общий счёт. Эмма сказала, что общий счёт у неё уже есть и называется «налоги».

Эмма позвала меня уточнить меню: Рубен будто бы сказал, что я уже всё продумала. Из кухни немедленно донеслось возмущённое: «Я сказал — думает!» Мы немного поспорили, как незаконченная работа успела превратиться в результат. Рубен признал себя оптимистом, а я попросила впредь сообщать об этой особенности прежде, чем он будет обещать что-нибудь от моего имени.

Глеб поставил горшки на пол и предложил одно большое горячее блюдо. Людям, по его мнению, достаточно большой кастрюли, чтобы почувствовать себя семьёй. Я заметила, что кастрюля с тем же успехом могла означать бесплатную столовую. Эмма попросила всё-таки записать предложение: горячее можно вынести сразу, а не держать людей в ожидании отдельных порций. С этим я согласилась. Семью из сорока человек обслуживать по меню мне совершенно не хотелось.

В «Блюдце» было это неприятное качество: люди быстро начинали разговаривать так, будто знакомы дольше, чем на самом деле. Я пришла сюда в мае. Сначала собиралась на месяц. До этого четыре года работала на выездных мероприятиях, где кухня каждый раз находилась в новом месте и обязательно в двадцати метрах от ближайшего нормального крана. Свадьбы, конференции, дни рождения, презентации очередного продукта, без которого человечество прекрасно прожило предыдущие пять тысяч лет. Через месяц Эмма спросила, хочу ли я остаться. Я сказала, что подумаю. Через полгода всё ещё думала и знала код от сигнализации.

Мне нравилось, что здесь можно было поставить суп в меню и через два дня снять его, если он оказался дерьмом. Нравилось знать, что Нина Симонова попросит сырники без изюма, хотя изюма у нас там никогда не было. Нравилось, что Рубен оставляет мне корку хлеба, потому что знает: середину я считаю компромиссом. Нравилось даже то, как Эмма сдвигала вазу на два сантиметра и потом весь день ждала, заметит ли кто-нибудь. Это всё ещё не называлось домом. Мыть окна, во всяком случае, здесь тоже приходилось. Стас закончил завтрак ближе к десяти. Я в это время спорила с поставщиком о количестве сливок, поэтому заметила его уже у стойки.

— Сколько с меня?

Лев пробил заказ. Льву было двадцать семь, он работал у нас четыре месяца и умел одной рукой держать три тарелки, а второй одновременно отвечать в телефоне. Эмму это раздражало. Меня восхищало исключительно с точки зрения моторики. Лев назвал сумму — семьсот сорок. Стас приложил карту, дождался сигнала и забрал чек: жена считала, что он питается сигаретами, а тут хотя бы появилось доказательство завтрака. Лев поинтересовался, насколько она права. Стас признал, что иногда к сигаретам бывает ещё чай, сложил бумагу пополам, но, прежде чем убрать, развернул обратно.

— Это что у вас? — Он положил чек на стойку. Я стояла в двух шагах и увидела над итоговой суммой два слова: «Последний визит». Чёрный шрифт, такой же, как на остальных строках, без рекламы и рамки. Стас решил, что мы шутим по поводу его перевода. Лев сразу сказал, что ничего не вводил, и наклонился к экрану кассы.

Заказ на экране не изменился. Яйца, хлеб, чай. Лев упомянул обновление программы, в которое сам, кажется, не очень верил. Эмма подошла, забрала бумагу у Стаса и стала рассматривать. Стас ещё улыбался, но под её взглядом перестал. Она держала чек слишком долго для обычной ошибки в заказе.

Я заметила это потому, что Эмма обычно реагировала быстрее. Разбитая чашка — тряпка. Недовольный гость — разговор. Не пришёл курьер — телефон. У неё почти на всё был следующий шаг. Эмма попросила Льва пробить воду. Он взял бутылку из холодильника, провёл заказ и положил рядом новый чек. Там были только дата, цена и название воды. Я спросила Эмму, случается ли такое. Она ответила, что принтеры много чего делают. Хотелось уточнить, составление завещаний у них тоже в обычной программе или требует отдельной подписки. Стас засмеялся и попросил не пугать его раньше рабочего дня.

Он всё-таки убрал первый чек в карман. Жене показывать не собирался: впечатлительная. Эмма предложила вместо него второй, нормальный, но Стас не понял, зачем ему подтверждение покупки воды, которую он не покупал. Его чек, возможно, был честнее остальных: маршрут действительно меняют, специально ездить через полгорода ради нашей яичницы он вряд ли станет.

— Не настолько она хорошая, — добавил Стас и посмотрел на меня, ожидая ответа. Я поблагодарила за отзыв. Он смилостивился: яичница нормальная, просто ездить далеко. Вот теперь мог уходить. Стас надел куртку и взял ключи; жёлтый утёнок зацепился за подкладку, и он осторожно высвободил его двумя пальцами.

У двери я спросила про брелок. Подарила дочь, когда ему было тридцать семь. Сейчас ей двадцать два, и она наверняка считает, что отец давно выбросил эту дрянь. Он носил утёнка всё это время, но просил не сдавать его: иначе дочь начнёт дарить новые. Стас убрал ключи и попрощался, по привычке добавив, что, может быть, заедет на следующей неделе. Эмма посмотрела на него так, что он задержался в дверях. Она ничего не сказала, и Стас вышел. Колокольчик звякнул, в зал потянуло холодом; Фунт поднял голову и снова улёгся.

Мы несколько секунд смотрели на дверь так, будто Стас должен был вернуться и сообщить, что передумал менять маршрут из-за подозрительного отношения персонала. Стас не вернулся. Лев занялся настройками, а Эмма осталась возле двух бумажек. На новой значились вода и сто двадцать рублей, обычное время, обычный номер смены. Я спросила прямо, видела ли она раньше такую надпись, как на первой. «Нет», — ответила Эмма, не поднимая головы. Я собиралась уточнить ещё кое-что, но на кухне зазвенел таймер. Рубен высунулся сообщить, что хлеб готов, и мне пришлось возвращаться к своей части утренних событий.

Через двадцать минут кафе снова было обычным. Пришла женщина с коляской. Нина попросила ещё кипятка. Мужчина в синей куртке вернулся, потому что забыл перчатки, и обнаружил Фунта теперь уже на шарфе другого человека. Лев нашёл в настройках принтера двадцать семь пунктов, из которых понимал шесть. Эмма позвонила человеку, который обслуживал кассу, и услышала стандартное «наблюдайте, если повторится».

Глеб принёс базилик. Я проверила листья, а он спросил, можно ли уже поставить ящик или мне нужно ещё удостовериться в его благонадёжности. Я велела оставить возле окна и не заслонять раздачу. Он засмеялся: за такое обслуживание к нам и возвращается. В этот момент перед раздачей стоял Лев с четырьмя пустыми чашками, и мне было не до Глебовых обид.

К обеду я почти забыла про чек. Не специально. Просто пришли люди, загремели тарелки, закончилась сметана, Рубен начал доказывать, что двадцать восемь градусов для теста — это температура, а не мнение, и мне стало некогда думать о двух напечатанных словах. Вечером, снимая фартук, я увидела Эмму возле кассы. Она размотала рулон ленты примерно на метр и смотрела на чистую бумагу. На мой вопрос, нашла ли тайное послание, вздрогнула и положила рулон. Пусто. Я сказала, что для бумаги это обычно хорошее свойство, но Эмма не улыбнулась. Она смотала ленту и не сразу попала краем в направляющую.

Домой она собиралась через полчаса: Фаина ещё хотела обсудить ужин. Я посочувствовала, но выяснилось, что готовить-то мне, поэтому сочувствовать полагалось нам обеим. Эмма наконец улыбнулась и взялась за планшет. Фунт лежал на свободном стуле возле батареи; чужая одежда к вечеру перестала его интересовать.

Я уже взялась за дверную ручку, когда снова посмотрела на кассу. Серый аппарат стоял рядом с Эммой, лента больше не торчала из-под крышки. Утром он напечатал Стасу два лишних слова, а теперь исправно сообщал цены и суммы налога. Эмма погасила свет над стойкой, я вышла под дождь.

Глава 2. Стол на всех

На следующий день Стас не приехал. Это ничего не доказывало: человек, который накануне сообщил о смене маршрута, имеет полное право на следующий день оказаться где-нибудь на другом конце города. Особенно если его работа как раз и состоит в том, чтобы ездить по разным концам города. Я всё равно посмотрела на второй стол у окна около девяти, потом ещё раз минут через двадцать и разозлилась на себя за то, что вообще считаю это событием. Пустой стул был просто пустым стулом. Кассовый аппарат был куском пластика с рулоном бумаги. Я отвернулась к плите, пока Рубен не спросил, чего я жду.

Рубен заметил мой интерес раньше, чем я сама успела его нормально спрятать. Он стоял у разделочного стола, выковыривая косточку из оливки, которая по этикетке обещала быть без косточек, и сказал, что Стас сегодня уже не приедет. Я спросила, когда он успел получить должность пророка. Рубен показал мне косточку и ответил, что после такого перестал доверять даже производителям оливок, так что пророчества сейчас не самая большая проблема. В его исполнении всё выглядело убедительно: сорокашестилетний мужчина в белой футболке, с мукой на предплечье и маленькой косточкой между двумя пальцами, словно именно она подтверждала существование высших сил.

Рубен заметил, что я в третий раз смотрю в зал. Я сослалась на загрузку; он демонстративно проверил часы. В девять утра во вторник моя деловая версия выглядела особенно глупо. Я бросила в него полотенцем. Он поймал, повесил на плечо и сообщил, что собственное как раз мокрое. Возвращать моё до конца смены, судя по всему, не собирался.

Утро было серым, тёплым для ноября и каким-то плохо собранным. Дождь прекратился ночью, но асфальт ещё блестел, машины приезжали мокрые, а люди входили с тем выражением лица, которое обычно появляется после первого взгляда в окно. В зале сидели трое. Нина Симонова из дома напротив ела сырники без изюма, которого в них никогда не было. Молодой парень возле розетки работал за ноутбуком, регулярно хватаясь за голову, будто экран сообщал ему персональные оскорбления. Фунт спал на подоконнике, прижавшись боком к батарее. После вчерашней куртки он выглядел так, будто человеческая одежда была приятным развлечением, но не могла заменить нормальное отопление.

Фаина Рябцева появилась около десяти и сразу принесла с собой ощущение, что наш обычный вторник каким-то образом уже выбился из графика. На ней было серое пальто, красный шарф и выражение человека, вынужденного снова спасать общество от организационной беспомощности. Под мышкой она держала синюю папку на резинке. Папка была такой толщины, будто внутри лежала не подготовка к дворовому ужину, а документы на раздел крупной нефтяной компании.

Она спросила, где Эмма. Услышав, что та в кабинете, Фаина вздохнула: теперь, по её словам, придётся ждать. Я предложила не ждать вообще. Фаина посмотрела на меня и сказала, что если люди научатся этого не делать, половину литературы можно будет закрыть. После чего села, положила папку на стол и заказала маленький кофе. Через десять минут к кофе присоединились половина булки Рубена, два кусочка сыра и масло. Фаина дома уже завтракала, что совершенно не мешало ей относиться к чужой еде как к дополнительному обстоятельству дня.

Фунт заинтересовался папкой и положил на неё лапу. Фаина сказала ему «нет» тем же тоном, каким могла бы остановить человека, пытающегося войти в вагон без билета. Кот не отступил, просто посмотрел на неё. Я наблюдала за ними и думала, что они удивительно похожи. Оба были уверены, что окружающий мир существует в основном потому, что кто-то должен за ним присматривать.

Когда Эмма наконец вышла из кабинета, папка уже лежала раскрытой. Там оказались списки гостей, схема двора, таблица расходов, план рассадки и отдельный лист, посвящённый посуде. Фаина сообщила, что столов будет четыре длинных. Два возьмём наши, ещё два привезёт Глеб. Эмма удивилась, откуда у Глеба столько столов. Фаина спокойно объяснила, что один у него есть, второй она видела у Марата на складе. Марат торговал сантехникой. Почему продавец сантехники оказался частью логистики праздничного ужина, никого уже особенно не интересовало. Стол у Марата она уже отметила в списке.

Я принесла Фаине второй кофе и попыталась уйти, но она поймала меня на слове «меню». Выяснилось, что меню у нас почти готово, хотя я о нём ничего не знала. Вчера я сказала Рубену, что он положил слишком много свёклы в пробный салат. Фаина сочла это достаточным основанием включить блюдо в программу. Рубен, услышав своё имя, вышел из кухни и тут же оказался назначен ответственным за хлеб. Через несколько минут мы все четверо сидели вокруг стола и спорили о еде так, будто от количества горячих блюд зависело будущее государства.

Фаина хотела два горячих блюда: люди разные. Я хотела одно: кухня одна. Рубен предложил большой пирог, Эмма моментально согласилась, а я уточнила, что человек, предложивший пирог на сорок с лишним человек, автоматически за него отвечает. Рубен ответил, что отвечает. На этом пирог перестал быть моей проблемой, и мне даже стало нравиться его существование. С говядиной вышло хуже. Фаина напомнила про тех, кто не ест мясо. Я предложила овощи отдельно. Она спросила, отдельно как отдельное блюдо или как гарнир. В этот момент я окончательно поняла, почему люди ненавидят совещания: кто-нибудь обязательно задаёт вопрос, который технически разумен и человечески совершенно невыносим.

Эмма наблюдала за нами с удовольствием человека, которому самому готовить ничего не придётся. Я сказала ей об этом прямо. Она напомнила, что хозяйка. Я спросила, это должность или заболевание. Фаина записала что-то в таблицу, даже не подняв головы. Иногда я подозревала, что она фиксирует не только еду, но и наши реплики, чтобы потом использовать против нас.

В «Блюдце» она появилась задолго до меня. Раньше работала в билетной кассе большого концертного зала. Потом кассу закрыли, билеты окончательно переехали в телефон, а Фаина вышла на пенсию и обнаружила, что свободное время — это не отдых, а пустая комната. Если её ничем не заставить, через пару недель в ней начнёшь разговаривать с холодильником. Фаина заставила всё сразу: настольные игры, лекции, поездки, дворовые праздники, чужие дни рождения. У неё были подруги, планы и способность узнать о сломанном лифте раньше диспетчера. Мне нравилось, что она не играла в несчастную одинокую женщину, которой окружающие обязаны обеспечить смысл жизни. На следующую неделю у неё уже были планы, в которых наш ужин занимал далеко не всё место.