Кафе «Последний визит»

Алексей Корнелюк

Кафе «Последний визит»

Кафе «Последний визит»

Фунт лежал на чужой куртке так, будто купил её на распродаже и теперь ждал, когда хозяин перестанет ныть по поводу права собственности. Куртка была хорошая: тёмно-синяя, шерстяная, с нормальной подкладкой и пуговицами, которые не пытались оторваться от одного взгляда. Я заметила это, потому что полгода работала в кафе и за это время научилась определять стоимость вещей по тому, насколько спокойно на них спит кот.

— Он на моей куртке, — сказал мужчина у окна.

— Вижу.

— Мне уходить надо.

— Это уже сложнее.

Мужчина посмотрел сначала на меня, потом на Фунта. Фунт не посмотрел ни на кого. У него вообще были замечательные отношения с чужими проблемами: если проблема не пахла рыбой, она переставала существовать.

Я вышла из-за стойки, вытерла руки о фартук и подошла к подоконнику. Куртку мужчина повесил на спинку кресла, потом пересел ближе к батарее, а Фунт воспользовался служебным положением и полностью занял освободившуюся недвижимость. Он весил восемь килограммов, хотя Эмма говорила семь с половиной. Эмма вообще любила округлять неприятные вещи вниз: расходы, собственный возраст и вес кота.

— Фунт.

Ухо дёрнулось.

— Отдай человеку одежду.

Второе ухо тоже дёрнулось. Переговоры шли успешно.

Мужчина улыбнулся.

— Можно его просто снять?

— Можно. Потом объясните ему лично, почему.

— Он кусается?

— Нет. Он запоминает.

Мужчина решил подождать.

В «Блюдце» люди вообще много чего ждали. Кофе. Человека. Пока дождь закончится. Пока остынет суп. Пока кто-нибудь первым скажет, что вечер получился странный. Иногда я думала, что мы кормим людей именно для того, чтобы им было чем заняться во время ожидания. Потом вспоминала стоимость сливочного масла и переставала романтизировать профессию.

Было без четверти девять утра. Самое хорошее время в кафе: первая волна завтраков уже схлынула, обеденные ещё не пришли, а выпечка пахла так, будто у человечества всё в целом получилось. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь. Не настоящий дождь, а московское недоразумение, после которого невозможно решить, брать зонт или просто немного ненавидеть погоду. Стёкла запотели внизу, на улице люди шли быстрее обычного, а внутри Нина Симонова из соседнего дома доедала сырники, какой-то студент спал над ноутбуком, и Глеб Юдин объяснял Эмме, почему цветы у входа нужно занести до вечера.

— Минус четыре обещают.

— Ночью.

— Именно ночью они и замёрзнут, Эммочка. Цветы вообще редко умирают в рабочее время.

— Ты опять драматизируешь.

— Я продаю цветы. Мне положено.

Глеб стоял возле стойки в тёмно-зелёном свитере и держал в руках два пустых горшка. У него был магазин через два дома, и он появлялся у нас так часто, что однажды курьер оставил ему нашу коробку с молоком. Глеб коробку принял, расписался и только потом спросил, почему теперь отвечает за молочную промышленность.

— Жанн, тебе базилик нужен? — спросил он.

— Нормальный?

— Нет, специальный плохой принёс.

— Тогда нужен.

— Вот за это я люблю кухню. Никакой благодарности, зато требования ясные.

— Благодарность портит поставщиков.

Рубен, который в этот момент вынимал противень из печи, фыркнул.

— А работников?

— Работников портят владельцы кафе.

Эмма подняла голову от планшета.

— Я всё слышу.

— Значит, система работает.

Рубен поставил противень на решётку. Запахло маслом, дрожжами и жареным чесноком. Он опять сделал свои маленькие булки с травами, хотя мы договорились печь их только по пятницам.

— Сегодня среда, — сказала я.

— Уже заметил.

— Тогда почему они здесь?

— Захотелось.

— Очень профессиональный аргумент.

— У тебя суп вчера был острее, чем договаривались.

— Я исправляла погоду.

— И помогло?

Я посмотрела за окно.

— Нет.

— Значит, чесночные булки ещё имеют шанс.

Рубен был старше меня на восемь лет, но выглядел иногда моложе, особенно когда спорил из-за еды. В остальное время лицо возвращало ему всё недоспанное, неоплаченное и пережитое. Он работал в «Блюдце» три года, я — шесть месяцев, и за эти полгода мы успели выяснить, что он режет лук слишком крупно, а я не умею оставить тесто в покое, если вижу его рядом. На этом строятся хорошие рабочие отношения. Остальное люди придумывают для собеседований.

— Одну дай, — сказала я.

— Они ещё горячие.

— Ты их поэтому сделал?

— Нет, чтобы смотреть, как ты обжигаешься.

Я взяла булку.

Обожглась.

Рубен кивнул с удовлетворением человека, чья гипотеза только что прошла экспериментальную проверку.

За стойкой Эмма закончила разговор с поставщиком и посмотрела на зал. Ей был пятьдесят один, хотя она сообщала эту цифру только людям, которым доверяла, и врачам, которые всё равно её знали. Тёмные волосы она красила сама, поэтому каждые три недели у неё случался вечер, когда сотрудникам запрещалось звонить с мелкими проблемами. Эмма открыла «Блюдце» девять лет назад и относилась к нему как к человеку, которого любит, но давно перестала идеализировать. Она могла пять минут рассказывать, какой у нас чудесный постоянный гость, а потом обнаружить оставленную им салфетку на полу и сказать:

— Свинья.

Мне это в ней нравилось.

— Фунт опять кого-то удерживает? — спросила она.

— Пока только куртку.

Эмма посмотрела на мужчину возле окна.

— Дмитрий, извините. Сейчас снимем.

— Я не тороплюсь.

— Пять минут назад торопились, — сказала я.

— Я пересмотрел приоритеты.

— Кот улучшает людей.

— Кот улучшает выручку, — сказал Рубен.

Фунт наконец открыл глаза. Посмотрел на мужчину, на меня и тяжело поднялся, всем видом показывая, что согласился исключительно из-за общего падения уровня сервиса. Я сняла куртку, стряхнула несколько чёрных волосков и отдала владельцу.

— Спасибо.

— Счёт пришлём отдельно.

Мужчина засмеялся, надел куртку и ушёл.

Фунт тут же занял освободившееся кресло.

— Вот у кого здоровые границы, — сказала Эмма.

— У него нет границ. У него территория.

В дверь вошёл Стас.

Я не знала его фамилию. Он развозил продукты по нескольким ресторанам в районе и примерно четыре раза в неделю завтракал у нас после первого рейса. Стасу было где-то между сорока и шестьюдесятью — тот возраст, который мужчина может носить лет пятнадцать, если рано поседел, мало спит и не обсуждает косметологию. Он всегда садился за второй стол от окна, заказывал яичницу с беконом без бекона и чай.

Первый раз я уточнила:

— То есть яйца?

— И хлеб.

— У нас это называется яичница.

— А если с беконом без бекона?

— Тогда это яичница с психологической травмой.

С тех пор он именно так её и заказывал.

— Доброе, — сказал Стас, снимая куртку.

— С психологической травмой?

— Сегодня двойная.

— Чай?

— Большой.

Он сел. Фунт посмотрел на него, оценил отсутствие новой куртки в зоне доступа и закрыл глаза.

Я ушла на кухню. Иногда людям кажется, что приготовление завтрака — приятная медитативная работа. Это потому, что они делают один завтрак. Когда их шестнадцать подряд, духовное просветление обычно наступает где-то между третьей сковородой и человеком, который сначала просит яйца всмятку, а потом возвращает их, потому что внутри оказалось жидко.

Я разбила четыре яйца, бросила масло, поставила хлеб. Рубен за моей спиной раскладывал булки.

— Ты сегодня на ужине будешь? — спросил он.

— На каком?

— Который Фаина придумала.

— Она каждый месяц что-нибудь придумывает.

— Дворовый. Большой. Через неделю.

Я вспомнила. Фаина действительно уже несколько дней ходила с папкой, куда записывала людей, блюда и что-то ещё, вероятно, запасные планы на случай государственного переворота.

— Я работаю.

— Ты и готовишь.

— Значит, особенно удачный формат отдыха.

— Она хочет общий стол во дворе.

— В ноябре.

— Навес поставят.

— В ноябре.

— Жанна.

— Я пытаюсь понять, в какой момент человек посмотрел на календарь и решил, что коллективный ужин на улице — хорошая мысль.

Рубен пожал плечами.

— Глеб даст обогреватели.

— Разумеется. Глеб когда-нибудь даст нам электростанцию и объявит это мелочью.

— Он хороший.

— Я не сказала, что плохой.

— Ты сказала это лицом.

— У меня обычное лицо.

— Нет.

Я переложила яйца на тарелку.

— Хлеб.

Рубен протянул мне корзинку.

— Жанн.

— Что?

— Ты придёшь?

Я посмотрела на него.

— Если Фаина даст мне поесть сидя.

— Это отдельный тариф.

Я понесла заказ в зал.

Стас сидел в телефоне. На столе перед ним лежали ключи от фургона, пачка сигарет и маленький детский брелок в форме жёлтого утёнка. Брелок я замечала раньше. Хотела однажды спросить, откуда он, но не спросила. С людьми вообще полезно иногда делать эту сложную вещь — не спрашивать.

— Двойная психологическая травма, — сказала я, ставя тарелку.

— Красиво.

— Нормально.

— Это у вас комплимент?

— Высшая степень.

Он отложил телефон.

— Со следующей недели реже буду.

— Уволили?

— Перевели маршрут.

— Куда?

— Восток. Тут теперь другой водитель будет.

— И кто будет есть яйца без бекона?

— Наладите производство под другого идиота.

— Не факт. У нас очередь.

Стас улыбнулся и начал есть.

Я вернулась к стойке. Эмма разговаривала с Глебом про деньги на общий ужин. Пока не про сумму — про то, кто будет собирать. Фаина хотела наличными, потому что «переводы разрушают дисциплину». Лев предлагал сделать общий счёт. Эмма сказала, что общий счёт у неё уже есть и называется «налоги».

— Жанна, — позвала она. — Ты меню продумала?

— Нет.

— Рубен говорит, продумала.

Я повернулась к кухне.

— Рубен!

— Я сказал «думает»!

— Ты сказал «продумала», — ответила Эмма.

— Значит, оговорился.

— Случайно готовым результатом.

— Я оптимист.

Глеб поставил горшки на пол.

— Сделайте одно большое горячее блюдо. Люди счастливы, когда им дают одну большую кастрюлю.

— Ты сейчас описал бесплатную столовую, — сказала я.

— Или семью.

— Иногда одно и то же.

Эмма улыбнулась.

— Вот. Так и сделаем.

— Что именно?

— Семью.

— Я увольняюсь.

— После ужина.

В «Блюдце» было это неприятное качество: люди быстро начинали разговаривать так, будто знакомы дольше, чем на самом деле. Я пришла сюда в апреле. Сначала собиралась на месяц. До этого четыре года работала на выездных мероприятиях, где кухня каждый раз находилась в новом месте и обязательно в двадцати метрах от ближайшего нормального крана. Свадьбы, конференции, дни рождения, презентации очередного продукта, без которого человечество прекрасно прожило предыдущие пять тысяч лет. Через месяц Эмма спросила, хочу ли я остаться. Я сказала, что подумаю. Через полгода всё ещё думала и знала код от сигнализации.

Мне нравилось, что здесь можно было поставить суп в меню и через два дня снять его, если он оказался дерьмом. Нравилось знать, что Нина Симонова попросит сырники без изюма, хотя изюма у нас там никогда не было. Нравилось, что Рубен оставляет мне корку хлеба, потому что знает: середину я считаю компромиссом. Нравилось даже то, как Эмма сдвигала вазу на два сантиметра и потом весь день ждала, заметит ли кто-нибудь.

Это всё ещё не называлось домом. Я вообще с подозрением отношусь к местам, которые слишком быстро предлагают называться домом. Обычно потом выясняется, что надо мыть окна.

Стас закончил завтрак ближе к десяти. Я в это время спорила с поставщиком о количестве сливок, поэтому заметила его уже у стойки.

— Сколько с меня?

Лев пробил заказ.

Льву было двадцать семь, он работал у нас четыре месяца и умел одной рукой держать три тарелки, а второй одновременно отвечать в телефоне. Эмму это раздражало. Меня восхищало исключительно с точки зрения моторики.

— Семьсот сорок, — сказал он.

Стас приложил карту.

Терминал пискнул.

Принтер выплюнул чек.

Лев оторвал его и протянул Стасу.

— Вам?

— Давай. Будет доказательство, что я здесь ел.

— Кому?

— Женщине, которая считает, что я питаюсь сигаретами.

— А вы?

— Иногда чай ещё.

Стас взял бумажку, сложил пополам, потом почему-то развернул.

— Это что?

Лев посмотрел.

— Что?

Стас положил чек на стойку.

Я стояла в двух шагах и увидела над итоговой суммой дополнительную строку.

Не мелкий рекламный текст. Не номер заказа. Два слова, напечатанные тем же чёрным шрифтом:

ПОСЛЕДНИЙ ВИЗИТ

— Смешно, — сказал Стас.

Лев взял чек.

— Я ничего не писал.

— Я понял. Чек сам решил со мной попрощаться?

— Может, обновление.

Эмма подошла ближе.

— Покажи.

Лев отдал ей бумагу.

Она посмотрела на неё секунды три. Потом четыре.

Я заметила это потому, что Эмма обычно реагировала быстрее. Разбитая чашка — тряпка. Недовольный гость — разговор. Не пришёл курьер — телефон. У неё почти на всё был следующий шаг.

Здесь следующего шага не оказалось.

— Пробей что-нибудь ещё, — сказала она.

— Что?

— Воду.

Лев взял бутылку из холодильника, пробил.

Принтер зажужжал.

Обычный чек.

Эмма положила два рядом.

— Бывает? — спросила я.

Она подняла глаза.

— Что?

— Такое.

— Принтеры много чего делают.

— Например, составляют завещания?

Стас засмеялся.

— Жанна, хорош.

— Я ничего.

— У меня жена впечатлительная. Не покажу.

Он сунул первый чек в карман.