Смотритель. Роман

Глава третья. Прибытие

Катер назывался «Микроб» — название было нанесено белой краской на борт криво, дрожащей рукой. И, вероятно, под хорошим настроением. Глеб стоял на палубе, втянув голову в плечи от пронизывающего ветра, который лез под воротник, под манжеты, в каждую щель. За девяносто минут хода от материка он успел промёрзнуть. Даже сквозь термобельё и мембранную куртку. Глеб держался за скользкий поручень, стоя у фальшборта. Под ногами дрожала палуба — вибрация поднималась от кормы, от мотора, который работал на пределе, с надрывом. Казалось, ещё минута — и он выплюнет поршни, но мотор держался. Упрямо. По-живому.

Капитан, старый моряк с суровым лицом — глубокие морщины, будто вырезаны ножом на старой доске, — молча курил в рубке, иногда поглядывая на навигатор. Табачный дым смешивался с запахом солярки и мокрой робы. От выхлопа дизеля першило в горле. Глеб зажмурился — на секунду ему показалось, что он снова на броне, снова в движении, снова там. Открыл глаза — вокруг была вода. Только вода.

Волны били в борт с глухим упорством, и Глебу казалось, что катер вот-вот развалится прямо здесь, на середине залива. Но «Микроб» упрямо шёл вперёд — старый, залатанный, живучий.

— Вон они, встречают, — махнул рукой капитан куда-то вперёд, когда из серой пелены показался берег.

Глеб прищурился. На бетонном причале, куда катер швартовался с трудом из-за волн — борт тёрся о резину покрышек, — стояли двое.

Мужчина лет пятидесяти восьми, коренастый, в старом рыбацком бушлате и ярко-оранжевых непромокаемых штанах. Всем своим видом он излучал добродушную основательность. Издали было видно, как он переминается с ноги на ногу, не от холода — от привычки двигаться.

Справа от него — девушка. Молодая, лет тридцати, в тёмно-синем пуховике и высоких берцах. Волосы собраны в тугой пучок, лицо серьёзное, даже хмурое — такое бывает у людей, которые привыкли решать всё сами и не ждать помощи.

«Вот, наверно, и „хозяйка“», — Глеб вспомнил, что когда оформлял пропуск в погранслужбе, его долго расспрашивали, предложили именно этот остров и сказали, что «хозяйка» разрешила, и потом подписали документы.

В руках «хозяйка» держала планшет — поглядывала на него с видом человека, который терпеть не может ждать. Увидев гостя издалека, она засунула руку поглубже в карман.

Рядом с ними — квадроцикл с металлическим прицепом, гружёным пустыми канистрами и ящиками. Ветер трепал брезент, натянутый сверху и закреплённый верёвками.

Глеб спрыгнул на скользкие камни — подошва скользнула по мокрому бетону, нога поехала, и он едва не рухнул, растопырив руки.

Мужчина успел, перехватил его за локоть — сильная рука, привыкшая к канатам и лебёдкам.

— Осторожнее! Здесь скользко, каждый год кто-то купается. Я — Борис, смотритель маяка. — Рукопожатие крепкое, широкая ладонь, тёплая даже на ветру.

— Глеб, — представился он.

— Знаю, с берега предупредили. Турист на месяц, да? — Борис улыбнулся, и улыбка была такая искренняя, без подвоха. — Рюкзак брось пока вон на ту скамейку, чтоб не мешал. А это Юна. Она у нас тут главная.

Девушка даже не протянула руку. Только кивнула, коротко окинув Глеба оценивающим взглядом — от рюкзака до ботинок, от небритого подбородка до красных ушей. Взгляд этот был не злым, а скорее профессиональным: «живой — не живой, проблемный — не проблемный, надолго ли».

— Палатка где? — спросила она. — Спать-то где будешь?

Голос был ледяным — как вода в заливе в середине октября.

— Есть. В рюкзаке, — Глеб похлопал по лямке. — И спальник.

— Хорошо. Ставь подальше от метеостанции. Режим.

— У меня туристическая, я не…

Но Юна уже отвернулась к катеру.

— Борис, грузи топливо сначала. Потом продукты. У нас по плану до обеда проверить крепления на вышке.

— Слушаюсь, шеф, — без тени сарказма ответил Борис и подмигнул Глебу. — Она строгая, но справедливая. Привыкнешь.

Вдвоём они загрузили в прицеп шесть канистр с дизелем. Канистры глухо стукались друг о друга. Три коробки консервов — тяжёлые, жестяные, с этикетками. Мешок картошки — килограммов тридцать, не меньше. Несколько пакетов с крупой. Медикаменты в пластиковом ящике с красным крестом.

Юна сверяла по планшету каждую позицию, отмечая в списке стилусом — короткое, сухое движение. Ветер вырывал выбившиеся пряди волос из её пучка, но она не обращала внимания, только отмахивалась иногда, как от надоедливой мухи.

— Здесь не хватает одной канистры масла для генератора, — она взглянула на капитана. Голос стал жёстче.

— Привезу в следующий раз, — крякнул тот, перебросив через борт последнюю верёвку. — На складе не оказалось. Заказ пришёл не полностью.

— В субботу я уже должна была поменять масло. Я же просила. За две недели.

— Юна, ты просишь каждый раз. Но я не могу тебе это родить. Есть — везу. Нет — не везу. Логистика хромает, понимаешь.

Она поджала тонкие губы и несколько секунд смотрела на капитана с такой тихой яростью, что Глебу стало не по себе.

— Предупреди меня заранее, в следующий раз. Хотя бы за сутки. — Она развернулась на каблуках. — Всё. Отчаливай.

Капитан крякнул, посмотрел на «Микроб» — на старую, облезлую посудину, на которой пришёл.

— А ты всё на этой развалине, — Борис кивнул на катер. Хитро прищурился. — Когда уже новый БГК получишь?

— Да всё принять не могут, — капитан досадливо махнул рукой. — То навигационные не те, то контракт пересматривают. Начальство, вишь. Зиму, наверно, на этом старичке отхожу. Если дизель доживёт.

— Доживёт, — Борис хмыкнул. — Он живучий. Как мы с тобой.

— Как мы, — согласился капитан. — Ладно, бывай, Борис.

— Бывай.

Капитан развернулся к рубке.

— Отчаливай!

Катер медленно отошёл, оставляя за кормой пенистый след.

Глеб проводил его недолгим, почти равнодушным взглядом. В рубке капитан, не оборачиваясь, достал спутниковый телефон — Глеб не разглядел силуэт, но подумал, что точно не рация. И тут же забыл об этом, повернувшись к катеру спиной.

Остров показался ему крошечным и пугающе чужим. Серое небо, серый залив, чёрный гранит — цвета смешались в однородную массу, и только старый красный маяк с белыми полосами стоял, как последний страж, как напоминание о том, что здесь всё-таки есть жизнь. Полосы на нём были выцветшие, краска облупилась кое-где, но маяк держался.

Глядя на него, Глеб автоматически прикинул кадр: низкая точка, небо в две трети, маяк по правилу третей. Усмехнулся про себя. Даже сейчас, без камеры, глаз ловил композицию.

Он подошёл к скамейке, взял рюкзак.

— Садись в прицеп, — бросила Юна. — Только аккуратно, там канистры. Можешь вон тот мешок подложить, там чистая ветошь. Борис — ты за руль.

— Ага. Глеб, держись. — Борис сел за руль, уже заводя квадроцикл. Двигатель рявкнул, перекрывая ветер, из выхлопной трубы повалил сизый дым. — Здесь дорог нет, но мы за пять минут домчим.

Глеб вскарабкался в прицеп, устроился между ящиками. Железо завибрировало. Запах солярки, резины и мокрого металла. Под пальцами — холодная сталь борта. Юна села сзади на багажнике квадроцикла, держась одной рукой за дугу, второй прижимая планшет к груди. Сидела ровно, смотрела прямо. При повороте её мотнуло, но она даже не охнула.

Квадроцикл подскакивал на кочках, и каждый камень отдавался глухим толчком в позвоночник. Глеб цеплялся за ящики, весело матерясь про себя. Впервые за долгое время он так глубоко вдыхал морской воздух — и чувствовал, как тело работает по-настоящему: не просто переставляет ноги, а борется, напрягается, живёт.

На глаза попался мох. Серо-зелёный, почти чёрный, он покрывал камни толстым слоем, скрывая острые края. Кое-где из мха торчали чахлые кустики — может, вереск, может, что-то ещё. Они давно засохли, но держались, вцепившись корнями в гранит. Как и всё здесь.

Ветер нёс запах йода и гниющих водорослей. Чайки не кричали — они кружили молча, высматривая добычу. А где-то в расщелине между камней звенела вода — невидимый ручей.

Глеб подумал: интересно, этому острову просто приходится терпеть людей. Наверное, как и его «хозяйке». И перевёл взгляд на Юну.

Юна поправила выбившуюся из пучка прядь. Ветер трепал её пуховик, но она, казалось, вообще не ощущала холода.

Борис остановил квадроцикл у двух строений.

Первое — современное, из светлого композитного материала, с плоской крышей и большими окнами, выходящими на залив. Чистое, аккуратное. Рядом — антенна, ветрогенератор с вращающимися лопастями и несколько белых коробок с датчиками. На крыше — солнечные панели, на двери табличка: «Метеорологическая станция „Остров Норд“. Посторонним вход воспрещён».

— Это мой дворец, — Юна спрыгнула с квадроцикла и кивнула на модуль с вызовом. — Жилой блок и рабочая зона. Там чисто, тепло. А тебе туда — сто метров против ветра.

Она открыла дверь, и Глеб мельком увидел внутри коридор, часть кухни — идеально вымытую раковину, кофеварку, полку с кружками, — шкаф с приборами и дальше — дверь, вероятно, в её личную комнату. Никаких безделушек, никаких фотографий. Функционально, аскетично, как операционная.

Второе строение — старое. Кирпичная сторожка у основания маяка. Дверь крашеная, синяя, облупленная — краска слезала полосами, словно старая кожа. Рядом — сарай, а под навесом поленница дров, сложенных аккуратно.

— А это моя резиденция, — Борис хлопнул по стене сторожки ладонью. — Печка, кабинет, две спальни, радио, тв. Рай для отшельника. Хочешь — ставь палатку вон там. Видишь, где бревно со столиком? Я там тебе место покажу, с подветренной стороны, чтобы не сдуло. — Он улыбнулся, и в уголках глаз собрались морщинки.

— Спасибо, Борис. — Глеб опустил рюкзак на землю. Услышал, как хрустнул гравий под тяжестью вещей, разгружаемых из прицепа.

Борис снял ящик и обратился к Глебу.

— Через час чайник поставлю — приходи. Юна чай не жалует, всё больше кофе, а я без чая не жилец. Ты точно на месяц?

— Посмотрим. — Глеб оглядел горизонт. Серый. Сплошной.

Юна уже тащила канистру к модулю от прицепа. Волочила её с явным усилием — жилы на шее вздулись, лицо покраснело от напряжения. Кряхтела, переставляла ноги в берцах по скользким камням, но не сдавалась.

— Ты поможешь или будешь любоваться? — бросила она через плечо, не оборачиваясь.

Глеб подошёл, взялся за вторую ручку. Канистра оказалась тяжёлой — литров двадцать. Даже вдвоём было непросто.

— Ты сама всё таскаешь? — спросил он, пыхтя и переставляя ноги, стараясь попадать в такт.

— Борис обычно таскает. А сегодня — ты.

— Логично. — Он поставил канистру рядом с модулем, выпрямился, хрустнув спиной. — А ты сама откуда? Из каких краёв?

Юна резко взглянула ему прямо в глаза. Вблизи он заметил, что у неё не просто серые глаза — а с зеленоватым отливом, как вода в заливе в солнечный день. Глеб на секунду опешил.

— С того берега, — Голос был ровным, без истерики, но каждый чеканный слог — как удар молотка. — И не хочу про него слышать. Всё. Понял?

Она смотрела не мигая. Глеб выдержал взгляд.

— Понял, — он коротко качнул головой. — Извините, что спросил.

— Не извиняйся. — Она отвернулась и взялась за канистру. — Просто не беси меня.

Она затащила канистру в модуль — Глеб услышал, как она загремела по полу. Потом хлопнула дверь.

Он остался стоять на ветру. Порыв ударил в лицо, холодный, солёный, злой. Где-то вдалеке закричали чайки — тоскливо, как сирены.

«Ну и привет, — подумал он, глядя на закрытую дверь метеостанции. — Месяц будет ещё тот».

Глеб поднял воротник и пошёл помогать Борису с разгрузкой и переносом вещей в, крытый шифером, сарай справа от сторожки. Внутри пахло старой древесиной, мышами и соляркой. Борис таскал ящики легко, приговаривая что-то себе под нос — похоже, какую-то песню.

— Борис, а что такое БГК? Вы с капитаном говорили.

Борис остановился, глянул на залив.

— Большой Гидрографический Катер, — сказал он неторопливо. — Для промеров глубин, для обслуживания маяков. Нам такой обещали уже три года как.

— А «Микроб»?

— А «Микроб» — старый работяга. — Борис хмыкнул. — Ему бы давно на покой, а он всё таскается. Как некоторые.

Глеб хотел спросить — «как кто?», но Борис уже подхватил коробку и понёс в сарай. «А, неважно,» — Глеб пожал плечами и взялся за мешок.

Разобравшись с последними ящиками, они остановились. Борис хитро подмигнул и указал Глебу на красивый вид за сторожкой, откуда открывался весь залив — до самого горизонта. Глеб перевёл дыхание. Борис молча смотрел на воду, потом взглянул на часы — старые, командирские.

— Пора, — сказал он негромко и двинулся к маяку.

Глеб оглянулся на залив. Чайки кружили над камнями.

— Что за расписание у тебя? — бросил он вдогонку.

— График прохода судов, — Борис не обернулся. — Кораблики по фарватеру ходят. Каждый день. Я их встречаю — иногда перекличку делаем.

Глеб не стал спрашивать дальше.

А позже подхватил рюкзак и отправился искать место для палатки. Камни хрустели под ногами, ветер свистел в ушах, и впервые за долгое время Глеб не слышал внутри себя гула вертолёта. Только свист ветра. Только холод. Только этот остров.

Глеб подошёл к бревну со стёсанным верхом — ловко придумано, отличная скамья и рядом столик из пня. Душевное место с видом на залив.

Мимо острова прошёл большой военный корабль. «Ничего себе кораблики, — промелькнула мысль. — Борис-то не простой пенсионер… А заслуженный».

Глеб усмехнулся своей шутке. На войне он привык, что у людей бывают разные обязанности, иногда странные.

Разбирая рюкзак и доставая палатку, Глеб наткнулся на кофр с камерой.

«Я же вроде её в сейфе оставил? — он повертел кофр в руках, — А, нет, я её точно забирал».

Глеб отложил пластиковую коробку на камень и начал ставить палатку.

Расчистил место, убрал камни и ветки, постелил под дно непромокаемую плёнку. Поставил палатку — серая, низкая, двушка. Забил колышки в каменистый грунт, натянул тент от дождя. Вход — с подветренной стороны.

Закончив, взял термос и сел на скамейку возле кофра с камерой. Долго смотрел на свинцовые волны и ветер. Чайки не кричали. Только ветер.

«Я мог бы утопить её прямо сейчас, — подумал Глеб о камере. — Взять, размахнуться — и в воду. Ко дну. К чёрту».

Он открыл кофр, достал камеру, взглянул на объектив — стекло чистое, только на кнопке дрожит капля воды. Дрожит рука? Да. Дрожит.

Он смахнул каплю и медленно огляделся: маяк, камни, залив… Паутина. Мокрая, натянутая между двумя стебельками, а в центре — крупная капля воды, в которой отражалось всё небо.

Щелчок затвора прозвучал как выстрел.

Глеб замер. Закрыл глаза. Думал, что вернётся тошнота, что он снова увидит лицо той девочки.

Ничего.

Где паника? Где лицо в видоискателе вместо паутины?

Ничего не произошло. Только где-то вдалеке волны шуршали галькой.

Глеб перевёл дыхание и сделал второй кадр. Третий. Пятый. Камера ещё послужит ему. Он бережно убрал её в кофр и полез в палатку. Долго ворочался. Поднялся. Выглянул из палатки.

Залив был чёрен — небо смешалось с водой, границы не видать. Только звёзды давали слабый свет.

В чёрной воде залива двигался силуэт. Низкий, тёмный, стремительный. Без огней, без опознавательных знаков. Не корабль — ни рубки, ни тени, только смутное пятно на сером фоне. Он скользил бесшумно, как тень, и через минуту растворился в темноте.

Глеб протёр глаза. Силуэт не вернулся.

«Померещилось», — подумал Глеб и полез обратно в палатку.

Сон срубил его только под утро.

Но долго спать не пришлось.

Глеб проснулся от того, что кто-то ходит по гравию. Выглянул — Борис нёс к бревну-скамейке старый алюминиевый чайник, три кружки и сухари.

— Вставай, — гремел он посудой. — Сейчас солнце выходить будет. Не проспи.

Глеб натянул куртку поверх футболки и вышел. Было ещё темно, но на востоке небо уже начало розоветь, наливаться светом.

Борис разлил чай — чёрный, крепкий, с дымком.

— Борис, а по ночам в заливе кто-нибудь ходит? — Глеб подошёл к скамье.

Борис не поднял головы. Поправил кружки.

— Бывает, — сказал он спокойно. — Военные. Ты видел?

— Не знаю. Может, показалось.

— Не показалось, — Борис выпрямился, глянул на залив. — Наши тренируются. Привыкнешь.

Глеб хотел спросить — как это, привыкнуть, — но на пороге модуля показалась Юна: непричёсанная, в растянутом свитере. Машинально вскинула голову к небу — определить облачность, нижнюю кромку, направление ветра.

Спустилась с крыльца — что-то приметила в кустах. Вернулась в модуль, вышла уже в резиновых перчатках и с пакетом. Подняла что-то из кустов. Воробья. Мёртвого. Откуда он здесь? Клюв приоткрыт, перья слиплись от вчерашнего дождя. Юна взяла птицу за лапу — двумя пальцами, сухо, словно пинцетом. Встряхнула и опустила в пластиковый пакет. Завязала. Подошла к мусорному баку, откинула крышку и с размаху швырнула внутрь. Туда же отправились перчатки.

Достала из кармана голубую вязаную шапку, натянула до бровей. Заскочила в модуль, вышла уже с вазочкой в руках — старой жестяной, с печеньем. И направилась к Глебу и Борису.

Ни следа отвращения. Ни жалости. Ни дрожи.

Она села на скамью, молча поставила вазочку, взяла кружку.

Глеб заметил, как Борис подвинулся, давая ей место — чуть ближе к пню.

— Ты его не закопала, — сказал Глеб. — Не присыпала камнями. Просто в мусорный бак?

Юна не обернулась.

— Птица мёртвая. Ей всё равно. А я не копаю могилы.

Он оценил её строгий профиль.

— Ты всегда так?

— Всегда. И это не только про птиц.

Глеб на миг представил: а если бы птица ещё дышала? — и сам же оборвал себя: да какая разница. Отвернулся к заливу.

Юна не смотрела на Глеба. Но когда он протянул руку за несколькими кусочками сухариков, их пальцы встретились. На секунду. Она не отдёрнула. Просто убрала руку.

— А вы чего не спите в такую рань? — спросил Глеб у Бориса.

— Я так-то всегда в пять встаю. — Борис отхлебнул чай. — Но когда синоптики обещают красивый восход, — он покосился на Юну с улыбкой, — мы специально выходим полюбоваться. Посидим, чай попьём без добавок, насыщенный — иван-чай.

Глеб глянул на Юну и осторожно взял одно печенье. Откусил — рассыпчатое, с маслянистым привкусом, тающее на языке. Второе. Третье — уже не откусывая, а просто отправляя в рот.

— Вкусное, — сказал он с набитым ртом. — Где берёте?

Борис хмыкнул:

— Это Юна сама печёт. Когда настроение есть.

Юна отмахнулась:

— Обычное курабье.

Отпила из кружки и отвернулась к заливу.

Глеб вздохнул. Тишина. Никто не звонит, никаких посторонних шумов, только природа. Идеально.

Солнце показалось из-за горизонта — водянистое, тёплое.

Оно вынырнуло в узкой полосе чистого неба между тяжёлым морем и низкими облаками — будто протиснулось туда, где его не ждали. И застыло.

Глеб зажмурился. Ему показалось, что он может так сидеть вечность. С чаем, с ветром, даже с этими двумя. И не надо никуда ехать.

— Красота, — выдохнул Глеб.

— Точно, — поддержал Борис.

— Просто выбора нет, — поморщилась Юна.

— Не просто. Когда нет выбора — это и есть жизнь. — Борис смотрел на залив. — И она неплохая, если присмотреться.

Три дня Глеб и Юна общались только по делу. Она отдавала короткие инструкции: вода в бочке, дрова за сторожкой, продукты в сарае, генератор не трогать. В туалет — к Борису, в душ — ко мне. Он кивал и делал.

Три дня Глеб не мог спать: просыпался в холодном поту, а утром делал вид, будто ничего не случилось.

Но постепенно он втянулся в местный распорядок. Дежурил по кухне. Ходил с Борисом в обход острова — иногда на надувной моторке — или помогал Юне с тяжёлой работой.

В один из дней, вернувшись в палатку, он поймал себя на мысли, что не думал о войне. Просто переставлял ящики, натягивал тросы, слушал, как Борис ругается на тарахтящий дизель. Лёг и долго не мог уснуть — но уже от переживаний, что завтра этого молчания не будет.

Оно пришло. Не сразу. К обеду следующего дня.

С тех пор он сам начал искать себе работу.

И даже поучаствовал в замене топливного бака: раз в год вертолётом завозили трёхтонную пластиковую ёмкость с дизелем и забирали отработанную, пустую.

Как-то в кармане завибрировал телефон. Глеб достал — Андрей.

— Ты где? — голос друга звучал бодро, почти весело. — Дозвонился наконец. Я уж думал, ты в тайгу ушёл без связи. И не сообщил. Договаривались же.

— Я на острове. В заливе.

— Серьёзно? — Андрей присвистнул. — Я же пошутил про маяки.

— А я нет. Ты предложил — я подумал.

Андрей помолчал секунду. Потом сказал тише:

— И как там?

— Ветрено. Холодно. Камни. Мох. И две странные личности. Смотритель и метеоролог.

— Хорошие?

— Не знаю ещё, — Глеб усмехнулся. — Ну, здесь хотя бы не стреляют. А ты как?

— Я в Берлине. С Генрихом. Он все уши прожужжал про свои гуманитарные проекты. Фотографы ему по-прежнему нужны. Не на войну — в школы, в больницы. В Африку. Снимать жизнь, а не смерть.

— Ну и что ты решил?

— А почему нет? — Голос Андрея стал задумчивым. — Мы с тобой, Глеб, столько лет снимали, как люди умирают. Может, пора поснимать, как они живут?

Глеб не ответил.

— Ладно, — Андрей вздохнул. — Отдыхай. Заслужил. И, Глеб… не пропадай. Звони иногда. ЭСЭМэСь. А то я тут один среди этих улыбающихся немцев — родную речь забуду и совсем страх потеряю.

— Ты его и не находил, — фыркнул Глеб.

— Это точно, — Андрей засмеялся — по-настоящему, по-старому, как в детстве. — Береги себя, брат.

— И ты.

Глеб убрал телефон. Перевёл взгляд на вечерний залив.

Вечерами Глеб сидел у палатки, грел руки над горелкой и смотрел на волны.

Или ходил к Борису — пить чай и петь песни под гитару.

Ночью Глеб всё ещё просыпался от тишины. Ветер стихал, волны замирали, и тогда становилось слышно, как дышит остров: где-то скрипит ржавая железяка, где-то шуршит галька, где-то стонет маяк. Глеб лежал в палатке, смотрел в брезентовый потолок и думал: «Здесь хотя бы понятно, что шумит. А там шумело всё сразу. И непонятно было — откуда смерть».

Пиликнул телефон. Глеб взглянул — Андрей: «Не замёрз?»

Глеб набрал: «Жив. Работаю над этим. Как сам?»

Ответ пришёл через минуту: «Норм. Фотки скидывай. Хочу посмотреть на твои камни».

Глеб улыбнулся уголками губ и убрал телефон.

По утрам, Борис выходил на лужайку перед сараем. Глеб сначала думал — курить. Но табачным дымом там и не пахло.

Борис делал зарядку. Странную. Медленные, текучие движения — как в восточных единоборствах, но без пафоса. Плавные переходы из стойки в стойку, дыхательные циклы, потом — взрывное движение, выпад, имитация удара. Потом снова замирал, стоя на одной ноге, закрыв глаза.

Глеб с двенадцати лет знал, что такое боксёрская стойка, как гудит голова и болит разбитая скула. Но он смотрел и не мог понять: что это за кино?

У него зачесались руки. Однажды он не выдержал.

— Борис, можно с тобой?

Борис открыл глаза. Хмыкнул.

— Присоединяйся.

Глеб размял шею и встал напротив.

Сначала Борис показывал. Глеб повторял — и чувствовал, как его тело, зажатое годами рабочей рутины, начинает отзываться. Не болью. Жизнью.

Потом они встали в спарринг. Не в полный контакт — так, обозначая. Борис двигался удивительно — и так, как боксёры, с подшагами, покачиваясь с ноги на ногу, и иногда по-другому — он перетекал, уклонялся не только корпусом, а всем телом. Глеб поймал себя на мысли, что не может его достать — Борис уходил от удара за секунду до того, как кулак достигал цели. Хотя боксёрскую технику Борису не мешало бы ещё подтянуть.