Смотритель. Роман

Смотритель

Роман

Константин Васенко

«Секунда решает всё.

Секунда до — и секунда после.

Но иногда нужно просто сидеть и ждать».

Иллюстрации Stable Diffusion 2.1 (perchance.org) Stablediffusionweb.com

Редактор DeepSeek

Корректор DeepSeek

© Константин Васенко, 2026

ISBN 978-5-0070-5724-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая. Снова дома

Гул вертолёта за три года командировок въелся в череп Глеба. Такова работа фотожурналиста.

По нынешним временам любой прохожий с телефоном — летописец, смартфоны бойцов и гражданских выдают яркие оперативные кадры.

Но удел Глеба — не новость, а её крик: лица до — и лица после.

Ракурс, от которого пробирает.

Он снимал войну крупным планом.

Лица людей — за секунду до того, как их мир закончится, и лица других — за мгновение до того, как они отнимают чужой мир.

Последний кадр сломал его. Глеб тогда опустил камеру. Впервые за три года рука затряслась так, что картинка запрыгала в видоискателе.

Он вернулся из командировки в пустую питерскую квартиру, «где есть свет, газ, телефон, горячая вода, радиоточка, пол — паркет»1.

В прихожей пахло кофе — месяц назад он неплотно закрыл банку. Запах, тёплый и доверительный, теперь казался издевательством. Глеб скинул ботинки, поставил их у порога, как всегда.

Зашёл в маленькую комнату с чёрными шторами — в фотостудию, где пахло старым деревом. Вытащил из флешки всё, что снимал в последний рейс, скинул на жёсткий диск, подписал «Архив».

Засунул камеру в сейф, повернул ключ — механизм щёлкнул сухо и окончательно.

Глеб встал, упираясь лбом в холодную дверцу, повторяя про себя: «Я свидетель. Я просто смотрю».

Ноги подкосились. Он сел на пол и не мог подняться. Не пугал даже холод паркета на бетоне.

Он смотрел в стену и перебирал лица — мирные, военные, детские.

У всех — матери, мечты, страхи.

Как можно было смотреть в глаза тому, кто дышит так же, как ты, — и нажимать на спуск?

Он знал — как. Но отказывался понимать — почему.

Два часа Глеб сидел и смотрел в одну точку — туда, где обои расходились по шву тонкой тёмной ниткой. Потом встал, подошёл к зеркалу — и не узнал себя. Серая кожа. Мешки под глазами. Взгляд чужого, уставшего человека.

«Не могу больше. Ни дышать. Ни смотреть. В глаза людям, которые теряют всё. И в глаза тем, кто делает это. Все они — люди. И всё это — своими руками».

Он вспомнил разрушенные дома, разбитые автомобили, тела на дорогах, могилы во дворах пятиэтажек. Глаза гражданских — пустые, как выбитые окна, лица солдат — слишком молодые для той тяжести, что выпала на их долю.

Глеб заварил чай, сел за стол.

В кармане коротко завибрировал телефон: два толчка, пауза, два толчка. Глеб не сразу понял, что это. Последние дни он вообще перестал различать звуки. И тишина питерской квартиры казалась неестественной.

Он взял трубку. На экране — редакционный номер. Сбросить? Пальцы замерли. Решил ответить.

— Алло.

— Глеб, привет. Ты как? — голос шефа отдела спецпроектов. Бодрый, деловой.

— Нормально.

— Слушай, тут задачка подоспела. Горячая. Теракт вчера на рынке, в серой зоне. Нам нужно репортажное фото — крупно, лица, эмоции. Понимаешь, о чём я?

Глеб закрыл глаза. Увидел дом без фасада. Дым. Трупы.

— Я сейчас не могу.

— Что значит «не могу»? — голос стал жёстче. — Кого мне посылать? Студента с зеркалкой?

— Посылай кого хочешь. У меня… — он запнулся. Слова не шли. Как объяснить человеку, что камера стала весить как гранитная плита? Что каждый щелчок затвора отдаётся в позвоночнике? — Руки трясутся. Не могу.

Молчание в трубке. Шеф, видимо, переваривал.

— Глеб, соберись. Ты всегда был…

— Был, — перебил Глеб. — Был. А сейчас — не могу.

— Отказ от задания — это серьёзно. Ты контракт подписывал.

— Знаю.

— Ладно, — Шеф помедлил. В его голосе появилась усталость — не та, что у Глеба, другая, редакционная. Усталость от того, что люди ломаются. — Бери отпуск за свой счёт. Неделю. Две. Месяц. Отойдёшь — позвонишь.

— Хорошо.

— Но ты вернёшься? — вопрос прозвучал не как приказ — как просьба.

Глеб смотрел на пустую стену. На обойный шов.

— Не знаю. — Он сильно зажмурился на секунду и резко открыл глаза. — Честно. Не знаю.

И нажал отбой. Положил телефон на стол экраном вниз.

Он всю ночь просидел на кухне — смотрел на ночной Питер. За окном город не спал. Город сиял огнями подсветки зданий, мостов и улиц.

За стеклом — проспект, мокрый, чёрный, с разводами от шин. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Кто-то закурил, чихнул, ругнулся — звук поднялся по шахте лифта, искажённый, как радиопомехи.

Глеб не спал толком третьи сутки.

Веки налились свинцом. Он начал клевать носом. Глаза плотно закрылись — и включился проектор.

Взрыв был негромким. Так всегда казалось — сначала тишина, потом толчок в грудь, потом уже звук, который догоняет, как поезд, который ты пропустил на переезде. Глеб упал на колени — не от страха, от ударной волны. В ушах зазвенело. Камера упала перед ним и ударилась о камни. Он поднял её, не глядя, накинул ремень на шею — пальцы двигались сами — привычка. Сел, прислонился к обломку стены.

Когда он поднял голову, мир уже изменился.

Дом, в который прилетело, стоял без фасада — как манекен без одежды. Внутри были видны комнаты: обои в цветочек, кухонный шкафчик, открытый, с банкой гречки на полке. Игрушечный мишка на подоконнике — уцелел, чудом. Дым шёл не оттуда, откуда должен был. Не из разбитых окон, а из-под земли. Канализация? Водопровод? Глеб не знал. Он просто снимал.

Потом увидел её.

Девочка сидела на земле — не на асфальте, асфальт кончился за три метра до неё, — и держала за руку женщину. Женщина лежала на боку, глаза открыты широко, рот приоткрыт. Девочка её трясла. Не сильно, не панически — так, как будят утром в школу: «Мама, вставай, опоздаем».

Глеб инстинктивно начал снимать.

Девочка была босиком. Одна туфелька валялась в двух метрах, вторая — на ноге, но с расстёгнутой застежкой она болталась, как сломанное крыло. Платье в горошек. Белый воротничок. Кровь на платье была — но не её. Женщина лежала в растекающейся луже, но девочка этого не замечала. Или не хотела замечать.

— Мама, ну мам, — сквозь гул в ушах до Глеба стали доноситься слова девочки. — Ты чего? Ты испачкалась. Идём дома помоем.

Камера дрожала у Глеба в руках — он это видел по пляшущей картинке, но ничего не мог поделать.

Женщина не отвечала.

Девочка наклонилась ближе, заглянула ей в лицо. Потом перевела взгляд на Глеба.

Ей было лет семь. Русые волосы, два хвостика, один растрепался, резинка держалась на волоске. Она смотрела прямо в объектив. Не моргая.

— Дяденька, — донёсся до него тонкий голосок, словно из глубокого колодца, и оборвался, будто девочка набиралась смелости. — А вы поможете мою маму поднять? Она тяжёлая. Я одна не могу.

— Да, да, — Глеб попытался встать, но ни ноги, ни руки не слушались.

Он по-прежнему продолжал снимать — палец на спуске, автоматически, как дышать. Девочка смотрела в объектив, а он снимал её взгляд. И в этом взгляде не было страха. Не было боли. Было только недоумение. Настоящее, чистое, детское недоумение: почему мама не встаёт? Почему не отвечает?

— Дяденька? — повторила она.

Глеб опустил камеру — та повисла на ремне.

Откуда-то стали появляться люди. Много людей.

— Сейчас, — Глеб не узнал свой голос. Голос сел. — Сейчас помогу.

Он не знал, кому это сказал. Ей. Себе. Той женщине, которая уже не слышала. Подошёл санитар, заглянул в глаза:

— Ты как?

— Норм, — Глеб повторил попытку встать. — Там девочка…

Санитар кивнул, подошёл к девочке, взял на руки. Она не плакала. Только смотрела поверх его плеча — на Глеба, на камеру, на маму.

— А игрушка? — спросила она. — Там мишка на окне. Я его забыла.

Санитар сказал что-то успокаивающее, понёс её к машине.

Глеб поднялся с трудом.

Он смотрел на женщину. Не мог отвести взгляд.

Ей было лет тридцать. Может, тридцать пять. У неё были красивые руки — длинные пальцы, аккуратный маникюр, бесцветный лак, облупившийся на указательном. Это всё, что он мог о ней знать. Всё, что осталось.

Потом подошёл другой человек, накрыл её простынёй. Глеб отвернулся.

Он смотрел на дом без фасада. На мишку на подоконнике. На банку с гречкой, которая так и стояла открытая, и кто-то засыпал её — доверху, с горкой, аккуратно. Хозяйка. Женщина с красивыми руками. Которая уже не закроет ни одну банку.

Глеб поднял камеру. Сделал один кадр. Мишка. Подоконник. Гречка.

Потом опустил.

— Па-сторонись! — его оттеснили два солдата с носилками.

Глеб открыл глаза.

Стены питерской кухни. Люстра с одной перегоревшей лампочкой. Окно.

Он сидел за столом. Один. В пустой квартире.

Минуту приходил в себя. Закрыл лицо ладонями. Просто сидел, надавив пальцами на глаза, пока перед ними не поплыли оранжевые круги.

«Почему я её снимал? — пульсировало в висках. — Зачем? Кому это нужно?»

Глава вторая. Не моё

Чай в кружке давно остыл — заварка дала горечь, тёмную, густую.

Глеб открыл форточку — ворвался холод, смешанный с запахом прелых листьев и выхлопных газов.

Раньше он не замечал этого запаха — он был фоном, воздухом, которым дышат, не думая. Теперь каждый вдох ощущался по-новому.

На том берегу Невы горели окна — десятки, сотни. В каждом — жизнь. Телевизор, ужин, ссора, страсти, тишина. Каждый светящийся квадрат казался ему укором.

Всё это казалось ему диким контрастом — эта жизнь, огни, эти люди, которые завтра пойдут на работу, и та жизнь в руинах и окопах.

Он подумал о том, чтобы уехать из страны совсем. Далеко. В Новую Зеландию, в Исландию, на Северный полюс — подальше от новостей, где люди убивают друг друга, подальше от лозунгов.

Он даже открыл сайт с поиском направлений. Экран ноутбука светился в темноте, курсор мигал в строке поиска. Но пальцы зависли над клавиатурой, так и не коснувшись клавиш.

«Бежать? Или просто спрятаться на время?» — он не знал. Он забыл, кто он… без камеры.

Как-то вечером, за два дня до отъезда, пришёл Андрей. Друг детства. Не виделись года два. С ним они начинали в фотокружке, вместе мечтали, вместе занимались боксом, вместе пили дешёвое пиво на крыше хрущёвки и клялись, что станут великими репортёрами. Тогда, на крыше, пахло раскалённым битумом и свободой. Всё казалось простым и лёгким.

Сейчас Андрей стоял на пороге с пакетом, в котором что-то позвякивало. Его куртка была расстёгнута, несмотря на октябрьский холод, а на лице застыло выражение человека, который уже всё решил и пришёл не советоваться, а утверждать.

— Глеб, я к тебе — разговор есть.

Они расположились на кухне. Глеб машинально нарезал колбасу, сыр, свежие огурцы — хрустящие, с пупырышками, — чёрный хлеб. Сало — с тонкой розовой прожилкой. Всё делал, как в старые добрые времена: руки двигались сами собой, отдельно от головы.

Андрей, не спрашивая, достал из пакета пластиковую банку с морковью по-корейски. Его фирменный жест, ещё с института: «Без острой морковки мужик не мужик». Поставил на стол.

— Ты где пропадал-то? — Глеб сел напротив друга.

Андрей молча разлил водку по стаканам — старым, гранёным.

Выпили по первой. Горькая, тёплая, с хлебным послевкусием. Выдохнули. Почувствовали приятное разливающееся тепло в груди.

— Помнишь Сомали, Галькайо, перестрелка на площади? — спросил Глеб.

Андрей замер. Не потому, что забыл. А потому, что не хотел вспоминать.

— Стояли тогда с камерами в двух метрах от кордона, — Глеб усмехнулся жёстко. — Оглянулся — а тебя уже нет. Меня просто сшибло с ног. Толпа. Я упал, а по мне уже люди бежали. А ты меня — за шкирку, как котёнка. И плечом прикрыл, когда палить по толпе начали. До сих пор шрам остался. И помню ярко — будто вчера было.

Глеб потрогал собственное плечо.

— Ты мне тогда жизнь спас, — с благодарностью сказал он. — Я этого не забыл.

— Да ерунда. Я другое вспоминаю. Йемен. Сану, дом на окраине. — Андрей разлил по второй. — Мы с тобой тогда здорово поспорили. Про наёмников. До хрипоты. Я — за, ты — против. Чуть не подрались. Ты сказал: работа не бывает просто работой, когда за неё платят кровью. А я сказал: не нам судить. Ты хлопнул дверью и ушёл. В ночь. Я остался. А через два часа прилетело. Дом рухнул.

Глеб молчал. Смотрел в стакан.

— Но ты вернулся, — Андрей криво улыбнулся. — Хотя я тебя послал. И говорить-то было уже не о чем. Вернулся — и нашёл меня… под завалом…

— Было дело, — сказал Глеб.

Андрей помолчал.

— Я к тому, — сказал он, — что мы тогда были молодыми идиотами. Думали, что правда дороже безопасности. А она в том — кто с тобой рядом. Я обязан тебе, друг.

— Да, брось… — Глеб качнул головой.

Помолчал. Отодвинул тарелку, глянул в окно. Прищурился:

— А помнишь нашего препода по истории?

— Ха, — Андрей поднялся, поправил воображаемые очки, вытянул указательный палец и заговорил нарочито старческим голосом:

— «Делай так, а не иначе. Ибо, сделав иначе — сделаешь не так».

И они рассмеялись — легко, впервые за вечер.

— А он был прав, — Глеб помолчал. — Я так и сделал.

— Что? — Андрей опустился на стул, снимая несуществующие очки.

— Вернулся, — сказал Глеб.

Андрей чуть заметно качнул головой.

— Профессор бы тобой гордился.

— А хрен его знает, — Глеб хмыкнул. — Но звучит красиво.

И подумал: «А ведь если бы тогда… И никто бы не сидел на этой кухне. И не резал колбасу».

Они сидели и смотрели друг на друга.

— Глеб, я улетаю послезавтра, — Андрей повертел стакан в руках, посмотрел на свет сквозь мутное стекло. — Стамбул, потом Берлин. Поехали со мной.

Глеб уставился на друга. За окном шуршали шины проезжающих редких машин — мокрый асфальт, поздняя осень.

— Я думал об этом, — наконец ответил Глеб. Глаза красные, сухие, веки тяжёлые. — Я бывал там, Андрей. Язык знаю. Гамбург люблю… Улочки, кирхи, набережная, порт, речные паромы. Но… не могу.

— Почему? — Андрей не повысил голос, но в нём появилась та стальная нотка, которую Глеб помнил ещё с ринга. Та же интонация, когда он говорил: «Не падай, вставай, уклон-удар». — Объясни мне. Там можно работать, дышать, лечиться. Там нет этих… — он покрутил указательным пальцем, — новостей. Там люди живут.

— Живут, — Глеб согласно качнул головой. — Как-то я сидел в берлинском баре, пил отличное пиво, смотрел на улыбающихся людей. И всё бы хорошо, но я чувствовал, что между нами — стена. Бетонная. С колючей проволокой.

Он встал и заходил по кухне — узкой, с облупившимся подоконником, на котором когда-то стояла их первая общая фотокамера «Зенит». Сейчас на подоконнике стояла пустая банка.

— Они будут улыбаться, звать на барбекю, но ты всегда для них будешь «этим русским». Ты никогда не станешь своим. Даже через двадцать лет. Даже с безупречным произношением. А знаешь почему? — Глеб остановился и взглянул на друга. — Потому что, когда случится настоящая беда, что-то по-настоящему страшное, — ты для них будешь напоминанием, раздражителем. Они всё помнят. И ничего не забыли.

Андрей помолчал. Взял нож, покрутил в пальцах — лезвие блеснуло под лампой, — положил обратно.

— И мы всё помним, — буркнул он. — Всё, что ты сказал, — правда. Но есть другое. Понимаешь, если остаться здесь, можно с ума сойти. Можно сгореть. Я не хочу привыкать к смерти. Я не хочу, чтобы у меня дёргался глаз от хлопка двери. Я хочу… нормально жить. Пусть и среди этих «улыбающихся людей», которые меня никогда до конца не поймут.

Он налил себе, но не выпил, только сжал стакан.

— Знаешь сколько раз за последние два года мне становилось скучно, когда за день не убили хотя бы одного человека? Проверяя сводки с утра, я ловил себя на мысли: «А сколько трупов? Сегодня мало — только трое. Хороший день». Ты понимаешь, какой это диагноз? А там, может быть, я разучусь это делать. Может быть, я снова научусь радоваться тому, что просто светит солнце. Что просто кто-то смеётся.

Глеб присел. Посмотрел на друга — тот выглядел старше своих лет. Глубокая морщина между бровями, седина на висках, которой не было ещё года три назад. И взгляд — слишком прямой, слишком честный, такой бывает у людей, которые через многое прошли.

— Ты прав, — согласился Глеб. — Про диагноз — прав. Я тоже ловлю себя. Недавно увидел, как во дворе ребёнок упал с велосипеда. Мать подбежала, кричит. А я первым делом подумал: «Какой ракурс? Откуда свет?» Стоял и ждал, когда она начнёт плакать по-настоящему. Понимаешь? Ждал. Вот это — клиника.

Андрей налил и Глебу.

— Тост! Давай — За…!

Они звякнули стаканами, выпили. Огурец хрустнул на зубах Глеба — громко, как выстрел.

— А ты уже присмотрел себе работу? — спросил Глеб, чтобы сменить тему.

— Да, конечно. Помнишь группу журналистов из Евросоюза? — Андрей положил кусочек колбасы на хлеб, сверху горчицы.

— Те, что из баров не вылазили?

— Ну да. Я там с Генрихом сошёлся. Он мне и предложил работу. У них там как раз в новый отдел отчаянных ребят набирают. Снимать гуманитарные проекты на краю света, понимаешь? Школы в Африке, больницы в Азии. Всё такое. Жизнь, а не смерть.

— Понятно, — Глеб поднялся нарезать ещё сала. Нож скользил по бело-розовой кромке, и это монотонное движение успокаивало его. — Куда-то уехать точно надо. Но я решил уехать не насовсем. На месяц. В глушь. Без людей. Палатку поставлю.

— А куда именно планируешь? — Андрей откинулся на спинку стула.

— Планирую, — Глеб ухмыльнулся. — Куда-нибудь уехать далеко. Только не знаю куда.

— В Норвегию? В Исландию? Там сейчас фотографы нужны. Северное сияние, фьорды, туристы — благодать.

— Не хочу туристов, — Глеб покачал головой. — Хочу тишины. Чтобы людей — ноль. Чтобы ничего не напоминало.

Андрей задумался. Пожевал кусочек сала. Потом щёлкнул пальцами — вспомнил что-то важное.

— А знаешь, может на острова в заливе. Там маяки. Не пальмы, конечно, но там точно ни души. Сурово, дико, для твоей перезагрузки — то, что надо. Тишина, ветер, вода. Народу почти никого. Ни тебе новостей, ни людей, ни стрельбы.

— И как туда попасть? — Глеб поднял бровь.

— У погранцов разрешение получишь и — вперёд. На катере. Где отходит — найдёшь. Месяц-другой. Никто не побеспокоит.

Глеб молчал. Смотрел в окно.

— Я подумаю, — кивнул Глеб. — Ладно, давай лучше выпьем.

Андрей молча разлил по третьей. Глеб поднял стакан, взглянул на друга — тот уже держал свой на весу.

— За парней, — сказал Глеб.

— За тех, кто не вернулся, — добавил Андрей. — За парней.

Выпили молча. Не чокаясь. Поставили стаканы на стол. Помолчали секунд восемь. Потом Андрей крякнул, потянулся к хлебу, поперхнулся и закашлялся.

— Ну ты только хорошо подумай, — проговорил он, отдышавшись и постучав себя кулаком в грудь. — В октябре? Там же шторма, ветра, холод…

— Не привыкать. А вообще идея хорошая. Поснимаю суровую природу, камни, волны, закаты. Никаких лиц. Никаких глаз. Только ветер и вода. Я должен отвыкнуть от людей, Андрей. От того, что они творят.

— Ты уверен? — Андрей внимательно разглядывал друга. Одновременно с сомнением, уважением, и чем-то похожим на зависть. — Думаешь у тебя получится?

— Думаю.

Андрей отодвинул тарелку, поднялся и обнял Глеба. Крепко, по-мужски, хлопнул ладонью по спине — так они делали всегда перед тем, как выйти на ринг.

— Я позвоню через месяц. Надумаешь — прилечу и лично вытащу. Понял?

— Понял, — голос Глеба дрогнул, но он проглотил эту дрожь.

Они выпили еще по одной. Глеб резал колбасу, Андрей смотрел в окно на мокрый, блестящий проспект.

— А ты чего так и не женился? — спросил Глеб, не глядя на него. — Вроде и баб вокруг тебя всегда хватало.

Андрей усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Много. А толку? Всё как по учебнику: сперва им нравится, что я рисковый, что паспорт весь в штампах. А потом начинается: «Ты где пропадал? Почему не позвонил? Что у тебя в голове?»

— Ну, нормальные вопросы. — хмыкнул Глеб.

— Нормальные, — согласился Андрей. — Только я не умею на них отвечать. Я умею молчать. А женщинам нужны слова. А я словами… так себе.

Глеб поднял голову.

— Ты и со мной часто молчишь. Я привык.

— Ты другое дело. Ты — брат. С тобой можно молчать. А с женщиной — нет. Она начинает думать, что ты её не любишь, что ты холодный, что ты… — он не договорил.

— Что ты что?

— Что ты сбежишь. А я и правда сбегал. Каждый раз. Как только чувствовал — хочет слишком многого. Не денег — души. А у меня души на двоих не хватает. Себе — едва-едва.

Он замолчал, взял стакан, повертел в пальцах.

— Есть одна… но я её даже никуда не звал. Потому что знаю: всё равно всё испорчу. Лучше не начинать.

Глеб хотел спросить — кто? Но Андрей встал, подошёл к окну, заложил руки за спину.

— Ладно. Не об этом разговор. Поедешь на острова — езжай. А я, может, в Берлине останусь. Там хотя бы никто мозг не будет выносить. И это самое хорошее.

Они просидели до рассвета. Говорили о старом: о том, как учились в полной темноте накручивать плёнку на катушки, как дымил их первый дедушкин увеличитель, как чёрно-белые отпечатки пахли уксусом. И как Андрей разбил свой первый объектив о бетонный пол в подъезде.

Под утро Андрею вызвали такси.

— Пока, брат, — Андрей сжал плечо Глеба.

— Пока. Доберёшься — сбрось сообщение.

— Обязательно.

Дверь закрылась. Шаги на лестнице затихли.

Глеб смотрел на закрытую дверь. Андрей всегда уходил так — стремительно, на бегу: «Всё, пока!»

Ещё в детстве, когда после фотокружка они неслись по мокрому асфальту, Андрей вырывался вперёд и кричал: «Догоняй, тормоз!» Глеб догонял, толкал его в спину — и они летели в траву, в лужу, захлёбываясь хохотом.

Потом, уже взрослыми, в командировке в Каире, Андрей простудился. Два дня пролежал в какой-то деревне у местной знахарки с температурой под сорок, бредил — по-русски, по-английски, по-французски: на всех языках, которые знал, и на нескольких, которых не знал. Глеб сидел рядом, менял мокрые полотенца на его лбу, смотрел, как знахарка лечит друга травами, и ждал, когда за ними приедут. Андрей открыл глаза, уставился на него мутным взглядом и прошептал: «Глеб, если я сейчас помру — похорони меня здесь. Здесь тепло. Земля мягкая. И памятник не ставь. Просто посади пальму. Я люблю пальмы».

Глеб тогда засмеялся. Андрей — следом, хрипло, но всё же. А дней через пять они уже снова были на задании.

Сейчас, оставшись один, Глеб не засмеялся. Он подошёл к окну — Андрей уже садился в такси. Хлопнула дверца. Машина растаяла в потоке огней.

«Не нужна тебе пальма, Андрей», — подумал Глеб.

Он постоял посреди кухни. Подошёл к столу. Налил водки. Выпил залпом. Покрутил стакан, взглянул в окно. Поджал губы. Горько, как в первый раз, только без хлеба, без огурца, без друга напротив. «Не моё», — сказал он вслух, будто пробуя слово на вкус. Закрутил пробку, убрал бутылку в холодильник.

Подошёл к шкафу, достал старый большой туристический рюкзак цвета хаки и начал собирать вещи. Потом открыл сейф и вынул камеру. Повертел в руках. Положил обратно. Достал снова. Вздохнул и сунул в рюкзак: «Только для природы».