Всеволод Мейерхольд. Визионер сцены

Станиславский тогда верил, что «все искусство сводится к настроению». Мейерхольд – сомневался, социальная пассивность «искусства настроений» больше не удовлетворяла его, мощные подземные толчки, сотрясавшие здание империи, побуждали «в высшей степени интеллектуального» артиста задумываться о том, как наново связать сцену с реальностью. В письмах Мейерхольда Чехову актерская неудовлетворенность («уж очень тоскливо сидеть без дела»), мечты о новых ролях («сыграть чеховского человека так же важно и интересно, как сыграть шекспировского Гамлета») сливались с нарастающим беспокойством за будущее Художественного театра.

Сперва Мейерхольд пришел чуть ли не в экстаз от «Снегурочки» Островского: ему почудилось, что Станиславский решился своротить с прежнего пути, добиться резкой выразительности, необычайной для МХТ многоцветности зрелища. «Поставлена пьеса изумительно, – докладывал Мейерхольд Чехову. – Столько красок, что, кажется, их хватило бы на десять пьес». Горький тоже восторгался «Снегурочкой», превозносил до небес Екатерину Мунт, которая в очередь с Лилиной играла заглавную роль. Но спектакль, вопреки всем ожиданиям, успеха не имел. Чехов это предвидел, а Мейерхольда это обескуражило. «Сборы уже начинают падать. Все чувствуют себя неловко… В чем дело? Очевидно, – размышлял он, – „Снегурочка“ отжила свой век. Очевидно, при „современной смуте“, на развалинах строя всей нашей жизни – мало призыва к одной лишь красоте…». Впервые Мейерхольд критиковал Станиславского: «Часть вины пусть примет на себя наш главный режиссер: опять перемудрил».

Зная о преклонении Мейерхольда перед Чеховым (на фотографии, подаренной Антону Павловичу, он начертал: «Бледный Мейерхольд – своему богу»), внимательно перечтем его письмо от 18 апреля 1901 года. Он упрекает себя в раздражительности, придирчивости, подозрительности. Признается Чехову: многие считают его «неприятным человеком». Но объясняет это прежде всего своей прямотой: «…открыто говорю все, что думаю… открыто возмущаюсь полицейским произволом». Он взволнованно сообщает Чехову о зверском избиении полицией и казаками демонстрации студентов у Казанского собора в Петербурге 4 марта 1901 года: Всеволод был свидетелем этого события. У него «кровь кипит». Он глубоко оскорблен и разгневан политической инертностью товарищей по сцене, не понимающих, что театр может и должен «сыграть громадную роль в перестройке всего существующего». И размышляет: «Жизнь моя представляется мне продолжительным, мучительным кризисом какой-то страшной затяжной болезни. И я только жду и жду, когда этот кризис разрешится так или иначе». Ему, пишет он, дорог завет Ницше, который учил: «Будь самим собой». Однако же что это конкретно, лично для него, взволнованного «общественным движением последних дней», означает – вот вопрос, на который ответа покуда нет. А через две недели в письме А. Н. Тихонову Мейерхольд спрашивает: «…читали „Буревестник“ Горького?» И цитирует: «Пусть сильнее грянет буря…»

Мысли, высказываемые в письмах, теснятся и на страницах дневника: «Я часто страдаю, зная, что я не то, чем должен быть. В драме Треплева, Иоганнеса и Тузенбаха много моего, особенно в Треплеве… Мое творчество – отпечаток смуты современности. Впереди новое творчество, потому что новая жизнь. Меня уже захватила новая волна».

Легко заметить сбивчивость и переменчивость его тогдашних мыслей. Слишком драматична была русская действительность начала века, чересчур много впечатлений, напирая друг на друга, вторгались в сознание Мейерхольда. То и дело газеты и молва приносили известия о сенсационных событиях. 14 февраля 1901 года студент Карпович застрелил министра просвещения Боголепова. 24 февраля Святейший синод объявил об отлучении от церкви Льва Толстого, «лжеучителя», который «дерзко восстал на Господа и на Христа его». Анафему Толстому провозгласили с амвонов всех церквей. 4 марта зверски избивали студентов у Казанского собора. Россия бурлила, и Толстой отозвался на расправу со студентами гневным письмом «Царю и его помощникам». Рукописные копии и гектографические издания письма Толстого переходили из рук в руки. Конечно, прочел это письмо и Мейерхольд…

В июле того же 1901 года человек другого поколения, иного склада характера и далеко не радикального образа мысли записал в свой дневник: «Два царя у нас: Николай Второй и Лев Толстой. Кто из них сильнее? Николай II ничего не может сделать с Толстым, не может поколебать его трон, тогда как Толстой несомненно колеблет трон Николая…» Такие вот строки вывела старческая рука А. С. Суворина.

Однако же как ни велик был нравственный престиж Толстого, молодых, и Мейерхольда в их числе, гораздо сильнее волновала страстная революционная одушевленность, звучавшая в новых вещах Горького, всего яростнее – в «Песне о Буревестнике», чудом проскочившей в печать в журнале «Жизнь» (после чего и журнал закрыли, и редактора арестовали). Слава Горького затмевала даже славу Толстого. Неподалеку от квартиры Мейерхольда и сестер Мунт, на Сухаревском рынке, бойкие мальчишки, из-под полы торговавшие запретными изданиями, громко выкрикивали: «Интересный рассказ Горького! А ну, кому рассказ Максима Горького, всемирного писателя?»

Мейерхольд, понятно, читал Горького – изданное и неизданное. Он пытался найти что-то вроде компаса для себя, чтобы выйти на единственно верный жизненный путь, ибо и сам ведь толком не знал, какая «новая волна» его несет, куда вынесет. В дневниках артиста целые страницы испещрены названиями книг, либо прочитанных, либо тех, которые он намеревался прочесть. Тут и пьесы: Гауптман, Генрих Бар, Д’Аннунцио, Метерлинк, тут и труды философов, эстетиков, историков.

Все же Горький, «буревестник» и «буреглашатай», все больше завладевал его душой.

3 марта 1901 года, в дни первых гастролей в Петербурге (когда слово «общедоступный» было вычеркнуто из названия театра и он стал «Московским Художественным»), группа артистов удостоилась приглашения в столичный «союз писателей». Их приветствовал седобородый патриарх петербургских литераторов, поэт, переводчик и критик Петр Исаевич Вейнберг, присутствовали Горький, Скиталец. Актеров, естественно, «просили читать». Москвин прочел «Канитель» и «Хирургию» Чехова, Станиславский – монолог из «Уриэля Акосты», Книппер с Вишневским разыграли сценку из «Царя Федора». Мейерхольд же, гордо откинув голову назад, горячо и гневно «прочел, – писала Чехову Книппер, – „Песнь о Соколе“, которую ты так не любишь».

В Художественном театре были люди, которые относились к Горькому и его окружению с некоторой опаской. Немирович, в частности, полагал, что «горькиада может сильно театру повредить». Поясняя, он оговаривался: «горькиада» – не Горький, самого-то Горького он ценил высоко, считал «прекрасным художником», которого «необходимо привлечь»… И Горький, поощряемый Чеховым, уже писал пьесу для МХТ. Но чуждой, если не враждебной Художественному театру, казалась Немировичу «вся та шумиха, которая вертится вокруг имени человека, выброшенного наверх политической жизнью России».

Беспокойство Немировича-Данченко в эту пору вызывал и Мейерхольд. В письме к Книппер Немирович так охарактеризовал «направление Мейерхольда»: «Это какой-то сумбур, дикая смесь Ницше, Метерлинка и узкого либерализма, переходящего в сумрачный радикализм. Черт знает что! Яичница с луком. Это сумятица человека, который каждый день открывает по нескольку истин, одна другую толкающих». В значительной мере Немирович был прав. Действительно, в сознании молодого Мейерхольда «толкали» друг друга самые разные идеи, а его радикализм имел оттенок «сумрачности». Но верно и то, что оба руководителя Художественного театра относились к «радикализму» с недоверием.

А кроме того, Немирович догадался, возможно, куда, сам того не ведая, устремляется Мейерхольд, понял, что его бывшего ученика гложет неосознанная тоска по режиссуре. Это она, режиссура, «стояла за дверью и ждала своего часа», чтобы шагнуть наконец вперед и внезапно «перевернуть всю его жизнь».

Если режиссерский гений Станиславского вырос из актерского гения, если режиссерский дар Немировича-Данченко постепенно созрел под соединенным натиском талантов драматурга, критика, педагога, театрального деятеля большого масштаба, то Мейерхольд начинал иначе. Актерская прелюдия его жизни коротка. В характерной резкости, угловатости его актерских созданий на первых же порах чувствовалось нечто не вполне совместимое с «импрессионизмом» и опоэтизированной будничностью лучших спектаклей раннего МХТ. В Треплеве, Иоганнесе, Тузенбахе заявлял о себе не только странный «резкий» актер, не только возбужденный «интеллектуал» – в них робко, но явственно подавало голос иное искусство, зачинателем которого рано или поздно должен был стать режиссер Мейерхольд.

Теоретически, конечно, он мог начать режиссировать и в Художественном театре, где пробовали свои силы в сфере постановки спектакля и А. А. Санин, и В. В. Лужский (Санин, например, поставил «Антигону»). Практически эта возможность исключалась – потому, во-первых, что Мейерхольд и сам никогда о ней не помышлял, потому, во-вторых, что раздражение Немировича против «сумбура» и «яичницы с луком» усиливалось. Отношения внутри театра обострялись. Исподволь неотвратимо собиралась гроза.

Страсти разбушевались, как только начались репетиции пьесы Немировича-Данченко «В мечтах». Для автора предстоящий спектакль имел огромное значение. Полностью отвечая за репертуар МХТ и обладая, по договоренности со Станиславским, «правом вето» в литературных вопросах, Немирович-Данченко дотоле решительно отвергал пьесы современных русских драматургов, кроме Чехова, которого ставили, и Горького, которого собирались ставить. Он отстранял и Боборыкина, и Потапенко, хотя знал, что оба мечтают о сцене МХТ.

Теперь он дерзнул предложить театру собственную пьесу и заявил тем самым претензию на место в афише рядом с Чеховым. Наивно было бы полагать, будто Немирович не понимал, чем рискует. Он ставил на карту и свою репутацию, и репутацию театра, которой дорожил больше, чем своей. Нервничал ужасно. Настолько, что допустил грубейшую оплошность и вовсе не заметил достоинств «Детей Ванюшина» С. Найденова – небрежно отклонил пьесу, а потом, когда она с грандиозным успехом пошла у Корша, в досаде кусал локти. Как отнесется труппа к его сочинению, не знал и каждое слово о драме «В мечтах» ловил на лету, взвешивал, учитывал… Через 40 лет он писал, что, хотя пьеса «при чтении была принята труппой радушно», его все же неотступно преследовала «щемящая тоска».

Немирович-Данченко, как и Книппер, заметил, конечно, что, когда он читал пьесу, Мейерхольд и Роксанова сидели «с сухими физиономиями». Самой Книппер пьеса, где чеховские мотивы вяло перепевались на великосветский лад, не очень нравилась, но она делилась сомнениями только с Чеховым, который с ней соглашался: драма Немировича – «шумная, трескучая». А Мейерхольд выражал недовольство открыто и громогласно. Всем и каждому он говорил примерно то же, что изложил в письме к А. Тихонову: «В театре туман. Нехорошо, что ставится пьеса Немировича, бездарная, мелкая, приподнятая фальшиво… А пьеса Горького благодаря этому задерживается. Вот что досадно!»

Действительно, Горький уже закончил «Мещан», и Станиславский его пьесу одобрил, но репетиции драмы Немировича тем временем начались. Константин Сергеевич никакой беды тут не видел, ему хотелось верить, что Немирович написал «очень неглупую вещь». Актеры, однако, репетировали без увлечения. Мейерхольд рвал и метал: «Немирович-Данченко угнетает и бесит. Он губит все наше дело». Мало кто в театре не знал, как Мейерхольд относится к пьесе Немировича.

В 1941 году Немирович-Данченко пришел к выводу, что драма ему «не удалась». Не без иронии он заметил, что на премьере «дамские туалеты на Андреевой, игравшей главную роль, на Книппер и Лилиной были для публики большей притягательной силой, чем сама пьеса». Но в день премьеры, 21 декабря 1901 года, признаться себе, что костюмы знаменитой портнихи Н. П. Ламановой вышли интереснее его сочинения, Немирович, понятно, еще не мог, хотя и видел: спектакль идет вяло, принимается холодно.

Возможно, Мейерхольд несколько преувеличивал, когда писал Чехову, что пьеса-де «возмутила публику». Следовало сказать мягче: публику пьеса не взволновала. Однако – в зале шикали. Одни аплодировали, другие шикали! И вот это-то обстоятельство повлекло за собой большие последствия.

Художественный театр был уже избалован любовью зрителей. Неожиданные изъявления их неприязни вызвали в труппе недоумение. Напрашивалась догадка: «шиканье» кто-то нарочно подстроил. Кто же? Подозрение пало на Мейерхольда. Когда Станиславскому сказали, что Мейерхольд якобы рассадил в зале своих приятелей, «ошикавших» премьеру, Константин Сергеевич оскорбился до глубины души и перестал с Мейерхольдом разговаривать. Тот взбеленился и потребовал объяснений. В январе 1902 года он послал Станиславскому несколько писем, одно другого запальчивее. Тон был такой, будто Мейерхольд по меньшей мере собирается вызвать Станиславского на дуэль: «Милостивый государь!.. Я ждал достаточно!.. Совесть моя чиста!.. Для выяснения истины я не остановлюсь ни перед чем!..» – и прочее в том же духе.

Станиславский сухо ответил только на одно письмо: просил Мейерхольда «оставить на будущее время тон угрозы». Он отказывался от всяких объяснений и холодно предоставлял Мейерхольду полную «свободу действий». Дерзкие письма Мейерхольда лишь усугубили подозрения Станиславского.

Немирович, и без того уязвленный неудачей пьесы, считал поведение Мейерхольда предательским по отношению к театру.

Тем не менее инцидент, вероятно, был бы скоро забыт, как забываются многие внутритеатральные бури. Но в это самое время в Художественном театре осуществлялась важная организационная реформа. Миллионер Савва Морозов, которого восхищали режиссерский гений Станиславского, талант и красота М. Ф. Андреевой, решил впредь единолично финансировать театр. Другие московские купцы и предприниматели больше в дело не приглашались. Новое товарищество создавалось с участием Морозова, режиссеров Станиславского и Немировича-Данченко, небольшой группы артистов МХТ, художника Симова, а также Чехова и Стаховича. Артисты да и режиссеры, естественно, не располагали капиталами, которые позволили бы им сделать необходимые вклады в фонд товарищества, поэтому Морозов предоставлял кредит Немировичу, Симову, Андреевой, Самаровой, Александрову, Москвину, Качалову – по 3 тысячи рублей каждому, Лужскому – 6 тысяч рублей, а Станиславскому – 15 тысяч рублей. Предполагалось, что театр будет приносить доход и тогда артисты не только легко возвратят Морозову долги, но еще и прибыль получат. План всем понравился. Морозов со свойственным ему размахом тотчас же приступил к постройке нового, по проекту Федора Шехтеля, здания Художественного театра в самом центре Москвы, в Камергерском переулке. Однако в перечне будущих «пайщиков» не оказалось Мейерхольда, Санина, Раевской, Мунт, Кошеверова и еще нескольких артистов, работавших в театре со дня основания.

Мейерхольда отвели из-за только что разыгравшегося инцидента с пьесой «В мечтах».

Между ним и Станиславским вскоре состоялся откровенный разговор по этому поводу. Несуразное обвинение, будто Мейерхольд, сам участвовавший в спектакле (он играл небольшую роль Трубчевского), «организовал шиканье», артисту легко удалось опровергнуть. Личные отношения между Станиславским и Мейерхольдом уладились: тогда оба они были отходчивы. Но обида Немировича улеглась не скоро. На репетициях «Мещан» он упорно не обращал никакого внимания на Мейерхольда, который играл Петра, даже замечаний ему не делал. Резкий, неуживчивый нрав Мейерхольда почувствовали многие. Решили, что «пайщиком», то есть одним из хозяев театра, ему не быть.

Несправедливость сразу заметил Чехов: «Немировичу я написал, что театр на паях – это хорошо, но устав их ни к черту не годится. Почему пайщиками Стахович, я, а нет Мейерхольда, Санина, Раевской? Нужны тут не имена, а правила: нужно установить, чтобы пайщиком делался всякий, прослуживший не менее 3 или 5 лет, всякий, получивший жалованья не меньше такой-то цифры. Повторяю, нужны не имена, а правила, иначе все полетит».

12 февраля 1902 года «Санин и Мейерхольд известили официально дирекцию о своем уходе из театра. Все мы решили просить их остаться, – писала Книппер, – так как они для дела нужны». Но было уже поздно и невозможно что-либо исправить. С Мейерхольдом пытались вести переговоры, однако 21 февраля он написал В. В. Лужскому: «Прошу передать мой решительный ответ Дирекции: „Я не остаюсь“».

Покорение Херсона

В жизни Мейерхольда, как и во всякой человеческой жизни, многое предопределил случай.

В 1902 году близкие к МХТ люди удивлялись: почему опубликованное в газетах письмо об уходе из театра подписали вместе два артиста – Кошеверов и Мейерхольд. Что их объединило? Мейерхольд пользовался популярностью, открытки с его фотографиями в ролях Грозного, Треплева, Иоганнеса продавались в табачных и писчебумажных лавках. Александра Сергеевича Кошеверова не знал никто: все четыре сезона он провел на вторых и третьих ролях или «в толпе». Мейерхольд считался строптивым, Кошеверов держался корректно, тихо. Альянс Мейерхольда и Кошеверова понять не могли, истолковывали то так, то этак… Ларчик, однако же, открывался просто.

У Марии Васильевны, жены Кошеверова, была «рука» в Херсонской городской думе. Вдобавок Мария Васильевна располагала довольно значительным капиталом. Супруги Кошеверовы числились в труппе МХТ, и оба понимали, что оставаться дальше – значит сидеть без ролей. В 1902 году перед ними благодаря родственным связям и деньгам Марии Васильевны открылась возможность снять городской театр в Херсоне, набрать труппу и начать самостоятельное дело на свой страх и риск. Соблазн возникал великий, но и риск виделся явственно и страхи мерещились всякие. Кошеверов провинцию знал хорошо (он окончил Филармоническое училище у Немировича в 1893 году и несколько лет, вплоть до открытия МХТ, играл в Ярославле), потому-то и побаивался пуститься в опасное плавание. Отнюдь не самонадеянный человек, Александр Сергеевич корил себя за флегматичность, за чрезмерную мягкость характера. Мария Васильевна, инициатор всего предприятия, считала мужа даровитым актером (тут она ошибалась) и недостаточно практичным, слабым организатором (так оно и было).