Восьмое министерство

– «Смирение» – это был Левицкий, – произнёс я. – Николай Сергеевич.

– Да, – кивнул Антон.

– И «Чистота» – Арзамасцева. Виктория Леонидовна.

– Да.

У нас площади постоянно заполнены людьми: просто гуляющими, читающими на многочисленных скамейках по периметру, катающихся на роликах или самокатах и играющих детей. Там площадь – это жизнь. Тут же я не увидел на площади ни одного праздно прогуливающегося или ребёнка. Только однажды видел, как упал, споткнувшись о бордюр малыш лет пяти и женщина, ведущая его за руку, подняла его. Они просто молча пошли дальше. Мальчик даже не захныкал, а на лице у мамы – маска равнодушия. Дети, которые не плачут… всегда настораживают. Или я слишком привык к нормальному миру, где ребёнок орёт, если ему не дали мороженое. Но, похоже, что хорошее настроение у них тут не просто ограничено, – оно вообще под запретом.

Мы молчали. На противоположной стороне площади стояло огромное здание с длинными вертикальными стеклянными панелями. На входе – семь знаков, как на моих карточках.

Круглая эмблема: два контура, а внутри – сеть из семи точек, соединённых пунктирными линиями. Шесть небольших точек по кругу, а центральная точка – крупнее остальных, будто узел, к которому всё сходится. В ней – знак самого министерства.

У каждого – свой, но выполнены в одном ключе: простые, понятные, с ладонью в центре.

У Смирения – ладонь, прикрывающая пламя.

У Благодарности – ладонь, поддерживающая Солнце.

У Спокойствия – ладонь, опущенная на поверхность воды, как бы удерживающая волны.

У Труда и Смысла – ладонь, сжимающая молот.

У Меры – две раскрытые ладони, обращённые друг от друга, как чаши весов.

У Чистоты – ладонь, на которой стоит прозрачная чаша с водой.

У Любви – две ладони, как бы обнимающие сердце.

Эмблема Совета Совести выглядела также, но в каждой из семи точек одинакового размера был свой знак. И все они тоже соединялись в единую сеть.

– Там собирается Совет? – спросил я.

– Да, – сказала Нина. – Когда нужно обсудить хрупкое.

– Хрупкое?

– То, что не любит громких голосов.

Я присел на край пилона «Мера» – не прислоняясь, чтобы не оставлять следов. Ветер слегка трогал волосы – ветер, наконец, был ветер, а не дозированное движение воздуха. Интересно, это только тут, на площади так?

Я сидел и думал: «Два министра – вчера и сегодня. Подряд. А город – продолжает жить своей жизнью».

– Иннокентий, – позвала Нина. – Нам пора.

– Подождите минуту, – сказал я. – Ещё один вопрос. Чисто теоретический.

Они внимательно посмотрели на меня.

– Говори, – сказала Нина.

– Если в городе двадцать лет не было «внезапностей», – я машинально вынул из кармана свой блокнот, – значит, кто-то следит, чтобы их не было. Я правильно понимаю?

– Мы все следим, – ответила Нина.

– А если кто-то захочет, чтобы «внезапность» была? – спросил я. – Теоретически.

Нина встретила мой взгляд прямо.

– Тогда он столкнётся не с человеком, – сказала она. – А с системой. И проиграет.

– «Система» – это кто? – не отступал я.

– Город, – коротко ответил Антон.

Я только кивнул, но слова «внезапность» и «система» по-прежнему не давали мне покоя.

По дороге в редакцию мы ещё прошли мимо «Института Труда и Смысла». Через стекло было видно: в зале люди, одетые в коричневую форму, стояли у нескольких длинных столов в центре и что-то собирали. У входа висел информационный экран: «Набор на курсы переподготовки. Заявки – по мере». И тут «по мере»? Похоже, это слово было здесь почти молитвой.

– Работа у нас – это не только производство, – сказал Антон, проследив мой взгляд. – Это способ не потерять смысл.

– И как вы понимаете «смысл»?

– Смысл – это когда вечером не стыдно за прожитый день, – ответил он. – Не когда тебя хвалят, а когда ты сам чувствуешь.

– Но без гордости, – тихо добавила Нина. – У вас не так разве?

– Потому что гордость – у вас преступление, – сказал я.

– Не преступление, – покачал головой Антон. – Риск.

– Риск раскачки, – добавила Нина.

Господи, как же у них тут всё запутано? Из благих намерений сделать «фетиш» – это надо умудриться.

Мы пошли дальше. В одном дворе дети занимались на площадке – пятеро подростков лет двенадцати в одинаковых серых футболках сидели прямо на траве и делали упражнения, похожие на дыхательную гимнастику. Тренер говорил тихо, дети слушали внимательно.

– А у вас дети смеются? – спросил я. – Хоть иногда?

– Смеются, – Нина позволила себе еле заметную улыбку. – Но не над другими.

К вечеру город стал теплее – не светлее, именно теплее. Люди шли домой в том же ритме, в окнах зажигался ровный свет. Мы вернулись в «Голос Эха».

На пороге главред остановил нас:

– Что видели?

– Город в ритме, – спокойно ответил Антон. – Распределители работают, Дом Заботы – без перегрузок, площадь – без давки.

– Хорошо, пиши. И про площадь – коротко. Без комментариев.

– Понял, – кивнул Антон.

– Иннокентий Сергеевич, – обратился главред ко мне. – Ваши первые строчки?

Я протянул блокнот. Запись я сделал, когда мы поднимались на лифте: «День, в котором нет случайностей. Всё по мере. Всё ровно. Даже ветер как будто знает, сколько ему можно».

Главред прочитал, кивнул:

– Без «слов-оценок». «Как будто» – уберите.

Если журналисту запрещают оценивать – он превращается в диктора. А дикторам, как известно, платят за отсутствие личного мнения.

– «Как будто» – это не мнение. Это и есть мера, – сказал я.

Он пристально посмотрел на меня, потом коротко кивнул:

– Ладно. Оставьте.

Мы поднялись в сектор. Антон сел за терминал и начал печатать обзор. Нина стояла у окна, смотрела на город, будто проверяя, на месте ли каждый дом.

– Скажи честно, – обратился я к Антону. – За двадцать лет действительно «внезапных» не было?

– Не было, – ответил он, не поднимая головы. – Я бы знал.

– Тогда – простая математика, – сказал я, медленно, чтобы услышали не только они, но и я сам. – Вчера вечером – Министр Чистоты. Сегодня утром – Министр Смирения. Две смерти подряд. В городе, где «внезапностей» не было уже двадцать лет. Вам не кажется это странным? Необычным, по крайней мере.

Нина повернулась.

– К чему вы клоните?

– К тому, – жёстко ответил я, – что, возможно, это не «внезапности».

Повисла полная тишина. Кто-то в соседнем секторе чихнул, и звук показался слишком уж громким.

– Это домыслы, – сказала Нина.

Я пристально посмотрел ей в глаза.

– Нет. Это простая констатация фактов.

Антон замер над клавиатурой. Посмотрел на меня, будто прикидывал: воспринимать всерьёз или не воспринимать.

– Да, у нас не было вот так – «сразу двух», – медленно произнёс он. – Это верно.

– Значит, либо система дала сбой, либо… – я сделал намеренную паузу, – Либо кто-то научился ей мешать.

Нина сжала губы.

– Будьте осторожны с такими формулировками, Иннокентий. Здесь слова – часть конструкции. Неловкое слово – как трещина.

– Понимаю, – кивнул я слегка раздражённо. – Но, если трещина есть, её не заделаешь молчанием.

В это время снаружи протянулся низкий, едва слышный бас, похожий на Глас Совести, но с каким-то другим, глубинным тембром. Как будто город перевёл дыхание.

– Брифинг через час, – тихо сказала Нина. – Поедем вместе.

– Поедем, – кивнул я.

Она уже повернулась к двери, а я посмотрел на таблицу у Антона за спиной: семь слов, семь пилонов, семь спокойных слов – «Смирение» и «Чистота» теперь с тонкими чёрными лентами в углу.

Двадцать лет – ни одной внезапности.

И двое – за менее чем сутки.

Город жил. Город держал ритм. Но где-то в глубине этот ритм сбился на долю одного удара. И я вдруг подумал, что Эхо – это не только название. Это предупреждение.

Эхо бывает только тогда, когда кто-то издал звук. И у меня было стойкое

ощущение: первый звук тут уже прозвучал.

Глава 5. Право на кофе

После брифинга, на котором, собственно, ничего нового не прозвучало, Нина отвезла меня домой – ей необходимо было вернуться в свой отдел. Она коротко попрощалась, сказала, что утром заедет также в восемь и сразу уехала.

Мы вместе провели сегодня целый день. Интересно, что она думает обо мне? Какое-никакое, но мнение за это время можно было составить. Не как о журналисте, не как о человеке, к которому её прикрепили по долгу службы, а как… как о просто человеке.

Я весь день ловил себя на том, что смотрел на неё не тогда, когда она говорит, а тогда, когда молчит. В паузах. Мне было интересно, что она думает, как иногда прячет взгляд, будто бы в себя. Это не было похоже на равнодушие. Скорее – на осторожность.

Меня немного тревожило, что я не понимал, как она меня восприняла. Не оттолкнул ли? Не показался ли слишком резким, слишком прямым, слишком чужим для её мира, где всё разложено по полкам?

А может, наоборот – именно это её и зацепило?

Она внимательная. Очень. Такие люди замечают всегда больше, но держат всё при себе.

Не знаю.

Антон. С ним проще. Мы тоже провели с ним целый день вместе. Но с ним-то как раз всё сложилось неожиданно легко: мне вообще показалось, что мы друг друга поняли почти сразу. Безо всякой притирки. Как будто знакомы давно.

А с Ниной… с Ниной – иначе. Там пока больше вопросов, чем ответов. Но почему-то это меня совсем не раздражало.

Да, она мне понравилась. Сразу понравилась. Но это не было как взрыв. Скорее… скорее это появилось где-то внутри позже, к концу дня. А такое чувство никогда не возникает случайно.

Ладно. Как говорится: утро вечера мудренее. И завтрашний день расставит всё по местам. А делать выводы на ночь лучше оставим ничего не понимающим в народной мудрости идиотам.

Ночь, кстати, сегодня показалась мне особенно тихой. Слишком тихой.

Тут, под куполом даже тишина была как звук, точно рассчитанный каким-то дотошным инженером: без скрипа, без шороха. А когда тишина слишком идеальная – она начинает звучать громче любого шума. Я лежал, смотрел в потолок и думал, что в этом городе и бессонница, наверное, нормирована. И я сейчас использую свою месячную норму. Или квартальную?

В полночь, как всегда, прогудел Глас Совести – металлический гул, прокатившийся по воздуху, будто предупреждение: «Не перегибай-ай-ай, Иннокентий-ий-ий!».

Я перевернулся на другой бок и пробормотал:

– А если я всё-таки перегну?..

Сон ушёл окончательно. Я сел, посмотрел на свою карточку, где аккуратным шрифтом светилась строчка: «Кофеин: суточная норма достигнута».

– Да пошли вы со своими нормами! Вот – банка кофе, вот – банка с сахаром. А вот – я, ужасно хотящий кофе. Сейчас. И плевать, что норма, – сказал я вслух, встал и включил чайник.

– Ну и кто мне запретит?! – крикнул я, задрав голову. Это был маленький бунт. Ничего героического, конечно. Но в этом городе любое «я сам» звучало как вызов.

В ответ – тишина.

– Молчание – знак согласия, – удовлетворённо сказал я, наливая закипевшую воду в чашку.

Через час я всё-таки заснул, несмотря на двойной кофе.

Проснулся с одним ясным решением: если в этом городе всё регулируется – от света до вздоха, – то кофе я буду пить по-своему. Не по нормам, не по карточке, не по расчёту плотности совести на литр воды. Просто потому что хочу. Принципиально, и точка!

Кухня блестела, как музей утилитаризма: ничего лишнего, всё строго и аскетично – ни малейшего намёка на творческий беспорядок. На полке стояли ряды одинаковых баночек с аккуратными этикетками вроде: «Завтрак: рацион 2, энергетическая норма: стандарт +».

Я, как и ночью, повторил всё в тех же пропорциях: две ложки кофе, две – сахара. Залил кипятком. Небеса не разверзлись. В душе – как будто взломал сейф. Я тихо рассмеялся, чтобы не вызвать у себя же чувство вины.

В дверь позвонили. Я открыл – на пороге стояла Нина: тот же серый форменный костюм, волосы убраны идеально, косметики, которая ей, впрочем, была и не нужна – почти ноль. Служебная аккуратность в чистом виде. В глазах – немой вопрос: «Всё нормально?»

– Доброе утро, – сказала она ровно.

– Доброе, – ответил я и, не удержавшись, добавил: – А кофе у вас тут по талонам?

Она улыбнулась почти незаметно, как будто это была программа: «На данную реплику рекомендована улыбка пункт 4.1».

– Рационы, – объяснила она. – Для поддержания баланса. Нормативы. Для здоровья.

Я взял чашку, сделал большой глоток. Она ничего не сказала: скорее всего, просто не подумала, что я пью уже четвёртую чашку за сутки при норме – две.

Уже в машине, по дороге в редакцию, я сказал:

– Нина, представьте: у вас есть железный свод правил, чтобы люди не ссорились, не обижались, не унывали. И вы им это даёте – ровно по норме. А если кто-то захочет поссориться? Или обидеться? Или, не приведи Господь, посмеяться до слёз? Вы что, их лишаете права на жизнь?

Она посмотрела на меня, словно оценивая, опасен ли я как вирус, или просто тихий ненормальный. Вирус, конечно, громко сказано. Максимум – раздражитель. Но средней устойчивости.

– Мы не лишаем, – терпеливо ответила она. – Мы минимизируем вред. У нас есть алгоритмы, исследования. Если человек получает больше стимулов, чем положено, баланс нарушается. А баланс – это безопасность.

– Баланс, – повторил я. – Снова этот ваш пресловутый баланс. Это когда все одинаково скучны? Или, когда никто не дышит полной грудью?

Она вздохнула, и в этом вздохе впервые я услышал что-то человеческое.

– Здесь безопасно, – сказала она мягче. – Безопасно и гармонично.

Я смотрел в окно: город проплывал мимо – ровные ряды деревьев, люди, движущиеся как по нотам.

– Я не собираюсь взрывать купол, – ответил я. – Просто хочу чашку кофе, потому что ночью спал плохо, а я хочу думать ясно. Разве это преступление?

Она открыла рот, хотела возразить, потом закрыла и улыбнулась – уже не служебно, а по-человечески, как будто поняла, что наша маленькая ссора – не про кофе вообще.

– Ладно, – сказала она наконец. – Ваше дело. Вам простительно пока, всё-таки – «не наш». Но помните: у нас везде камеры и датчики.

Я чуть не сказал: «А в душе тоже?» – но вовремя прикусил язык. Надо же сохранять хотя бы иллюзию благоразумия.

– И что? – я вытащил из кармана карточку. – Я же не инопланетянин. Хоть карточка и чёрная, но она есть. Значит, меня в какой-то степени признали. Я не люблю, когда за мной наблюдают. Но я и не прячусь.

Нина как-то по-другому посмотрела на меня. Но не оценивающе. В её взгляде впервые появилась… заинтересованность, что ли…

– Потому что вы – потомок, – тихо сказала она, опустив взгляд. И я услышал уважение в голосе. Но от этого стало как-то не по себе.

Потомок» – слово с горчинкой. Я кивнул, но мысль закралась: потомок – значит, привилегия. Привилегия – значит, ответственность. А я пока чувствовал только одну обязанность – быть самим собой.

– И если уж на то пошло – меня что, за чашку кофе не по регламенту арестуют или расстреляют, блин? – я попытался немного разрядить напряжение.

– Блин? При чём тут блины? – искренне удивилась Нина.

– Надеюсь, вы скоро поймёте, – улыбнулся я ей.

И вот сейчас она посмотрела на меня уже заинтересованно. А я просто сидел и тупо любовался ею, улыбаясь. Интересно, как она восприняла бы Москву? Обязательно повезу её. Если только…

Я замечтался и не заметил, как через несколько минут мы подъехали к редакции. Тошин стоял у входа, очевидно ожидая меня. Вид у него был как у человека, которому предстоит объяснить очередной приказ начальства ребёнку.

Мы поздоровались и зашли внутрь. Я обвёл оценивающим взглядом помещение, посмотрел на сосредоточенные лица. И в этот момент меня перемкнуло:

– Папа, скажи, так кофе это «он» или «оно»? Ну… если как варит мама, – точно «оно», причём полное «оно».

Иногда достаточно одной идиотской реплики, чтобы вокруг поменялась атмосфера. Смех – лучший лом для таких «правильных» систем.

Тишина. Пауза. Потом – сдержанная улыбка и робкий смешок Антона. Кто-то закашлялся, кто-то подавился смехом. И в комнату, где до сих пор царствовала правильность, будто прорвался луч света: люди начали смеяться.

– Хоть этот кофе и «оно», но я не спал полночи и ужасно хочу чашку даже этого «оно». Пусть это и не заливная рыба, а стрихнин какой-то, – сказал я почти цитатой из «Иронии судьбы», принципиально насыпая две ложки кофе и столько же сахара.

Нина грустно посмотрела на меня и тихо сказала:

– Вы попадёте в беду, Иннокентий.

– Может быть, – ответил я. – Но лучше быть в беде с чашкой кофе, чем жить спокойно, но без вкуса.

Осторожный смех разливался по залу как маленькая весна. Это была не громкая победа, не революция. Но уже этого оказалось достаточно: люди смотрели на меня теперь совершенно по-другому – не так, как вчера.

Антон сидел за своим столом, уткнувшись в экран, Нина молчала, всё так же как-то странно глядя на меня украдкой, а я всё ещё наслаждался своим кофе, как победой.

– Ну что, герой независимого потребления, – сказал Тошин, оторвавшись от своих сводок, – займёмся делами, а?

– А я и занимаюсь делом, – ответил я. – Провожу эксперимент: можно ли жить по-человечески в обществе, где даже вкус регулируется.

Он вздохнул:

– Только не начинай снова…

Дверь кабинета открылась. На пороге стоял главный редактор – Аркадий Степанович. Взгляд, который может высушить чернила в ручке. В руках – папка с голографической эмблемой.

– Серов, Тошин, Ветрова, ко мне. Сейчас.

«Ага, значит фамилия Нины Ветрова? Красиво», – подумал я, глядя на неё.

Мы вошли.

Редактор не сел – стоял у окна, будто подглядывал за городом через щель в реальности.

– Получены данные по Левицкому, – сказал он. – И это странно.

Он открыл папку, пролистал.

– Анализы идеальны. Все показатели в норме. Ни сбоев, ни патологий, ни… ничего.

– Внутренний разлад? – спросил я, вспомнив Арзамасцеву.

– Да, то же самое, – отозвался Аркадий Степанович. – Смерть от отсутствия отклонений.

Я присвистнул:

– Слишком здоров, чтобы жить?

Нина нахмурилась:

– Это не шутка, Иннокентий. Баланс – основа жизни. Когда показатели совпадают идеально, тело теряет стимул к коррекции. Энергия не движется.

– То есть человек умирает… от совершенства? – уточнил я.

– Не умирает, – поправила она. – Завершается.

Я посмотрел на неё.

– По-нашему это называется «умирает», Нина. Не бойтесь слова. Оно не кусается.

Редактор закрыл папку, как крышку гроба.

– Официальная версия: естественная дисгармония вследствие абсолютного равновесия. Публиковать можно только с пометкой «статистическая редкость».

Я взял у него папку, мельком глянул. В строках мелькали цифры, но среди них – две одинаковые комбинации. Одни и те же добавки в рационе у обоих умерших: L-сонатин и F-гликонат.

– Аркадий Степанович, – сказал я спокойно, указывая на цифры, – вы знаете, что сочетание этих веществ при высокой концентрации серотонина вызывает сердечный блок?

Он поднял глаза.

– Откуда ты это знаешь?

– Я когда-то писал статью про «умные диеты». В Москве была история: трое умерли от передозировки адаптогенов. Почти тот же состав.

Антон, посмотрев на записи, удивлённо заметил:

– Но здесь ведь дозы минимальные…

– Вопрос не в дозе, а в сочетании, – ответил я. – Если организм слишком уравновешен, он не способен компенсировать даже малое смещение. Всё замирает.

Нина покачала головой:

– Этого не может быть. МИРА учитывает все реакции., даже незначительные.

– Или считала, что учитывает, – бросил я.

Она посмотрела на меня, как на богохульника, но уже не с уверенностью, а с лёгким сомнением.

Редактор долго молчал. Потом тихо сказал:

– Не лезь глубже, Серов. Это не наша прерогатива.

– А чья? – спросил я. – Тех, кто пишет заключения «умер от равновесия»?

Он ничего не ответил. Только отложил папку в сторону и слегка подвинул ближе ко мне, будто случайно. Я намёк понял, и молча взял её.

Главред как-то странно посмотрел на меня и едва заметно кивнул – действуй.

Судя по возрасту, он был ещё из того, первого поколения. Значит мозг не так зашорен, как у нынешнего – Антона и Нины. Если те что-то о внешнем мире и знали, то только то, что им «преподавали» и считали нужным сообщить. А Аркадий Степанович… он понял. Понял и я: журналистское расследование начинается.

Когда мы вышли, Антон нервно застегнул куртку:

– Ты не понимаешь, куда лезешь.

– Зато чувствую, куда это ведёт, – ответил я. – А это иногда важнее.

– И что теперь?

– Теперь я попрошу доступ к архивам рационов. Формально – материала для статьи о пищевой реформе. А неформально – хочу понять, чем тут на самом деле кормят людей.

Нина шла рядом, молча думая о чём-то. Потом вдруг сказала:

– Если это правда… если кто-то вмешался… это будет не просто ошибка. Это будет… грех.

– Тогда, – сказал я, – пора вспомнить, что грех – это тоже часть совести. Без него она не работает.

Мы снова замолчали.

Вокруг шумел город – ровно, как вентилятор. Всё вращалось, двигалось, но без живого огонька. Антон кашлянул, будто собираясь что-то сказать, но промолчал, видимо, передумав.

– Ладно, – я хлопнул его по плечу. – Раз уж мы втроём, то втроём и копать будем.

– Копать? – переспросил он, словно я предложил вырыть ров вокруг редакции.

– Да. Копать, рыть, ковырять, грызть… искать, короче. Мне нужен доступ в архив рационов. Где это вообще у вас хранится?

Антон растерянно посмотрел на Нину. Та ответила вместо него, сухо, по-купольному:

– Архивы хранятся в Доме Согласования. Любая заявка проходит через Комиссию по целесообразности.

– Охренеть, – сказал я. – То есть, чтобы просто узнать, кто что ест, мне нужно согласовать, целесообразно ли это?

– Конечно, – спокойно ответила Нина. – Иначе можно нарушить чью-то пищевую приватность.

Ну да. Здесь даже чих, наверное, проходит согласование по форме, содержанию и уровне социального воздействия.

Я не удержался от смеха:

– А если я просто напишу «проверка вкусовых тенденций»?

Антон посмотрел на меня так, будто я предложил сплясать канкан на похоронах.

– Кеша… ты не понимаешь. Здесь нельзя просто что-то «проверить». Здесь всё проверено заранее.

– Вот именно, – сказал я. – И я как раз хочу узнать, кем.

Нина покосилась на меня с беспокойством, но в её взгляде уже не было осуждения – только интерес.

Антон, наоборот, побледнел:

– Аркадий Степанович ведь сказал «не лезь глубже».

– Да, но и одновременно намекнул – «действуй», – напомнил я. – Понимаешь? Разница есть. Так что, мы будем действовать, но пока только на свой страх и риск.

Мы шли по улице. Воздух под куполом был прозрачным до стерильности, будто его тоже прогоняли через фильтры совести.

Я остановился у машины.

– Так. С чего начнём?

Антон опустил глаза:

– Без допуска в архив нас не пустят.

– А если с сотрудницей Хранителей Совести? – я повернулся к Нине.

Она задумалась.

– Это рискованно, – сказала наконец. – Но формально – возможно. Если я внесу вас в запрос как «вспомогательное сопровождение», то, надеюсь, получится попасть в архив вместе. Шанс есть.

– Отлично, – сказал я. – Тогда оформляй, а я пока подумаю, как обойти Комиссию по целесообразности.

Антон тяжело вздохнул:

– Ты будто специально ищешь неприятности.

– Нет, – ответил я. – Я ищу ответы. Просто здесь это, кажется, одно и то же.

Они переглянулись – и я понял: втянул обоих. Они заинтересовались. И это – вторая победа после кофе.

Пусть не до конца, пусть осторожно, но искра уже есть. Как говорил дедушка Ленин: «Из искры возгорится пламя». Я не верил в судьбу, предначертанность и все эти пафосные слова. Но иногда тебе просто вручают лопату – и показывают, где надо копать.

Если уж они измеряют совесть ложками, я хочу узнать, чем её размешивают. И если город Эхо действительно отражает всё сказанное… значит, скоро он начнёт отражать и вопросы.

Глава 6. Покушение

До Дома Согласования со слов Нины оставалось идти минут пять.

Она шла немного впереди нас с Антоном, и я просто заглядывался её идеальной формой. Нет, не подумайте только – не той. Хотя там было на что посмотреть: фигура у неё была просто превосходная. Я смотрел на форму, которая форма. Тут, под куполом, она была, кажется, у всех. Покрой – фактически одинаковый, различие было только в цветах.

Мне невольно вспомнился фильм «Кин-дза-дза!» Георгия Данелия и знаменитые фразы: «Я не могу жить в обществе, где отсутствует цветовая дифференциация штанов» и «Жёлтые штаны —три раза «Ку»!». А в чём я не прав? Если быть честным, цветовая дифференциация у них же тут действительно есть, и она реальная: начиная от цвета формы, и заканчивая цветом карточек. Так что, покажи я здесь этот фильм – меня тут же обвинили бы в подрывной сатире.