Восьмое министерство

– Да, я уже понял, – усмехнулся я, – между добром и… ещё большим добром.

Она не ответила.

Я вспомнил, как вчера Гаврилов тоже пару раз промолчал, не ответив мне. Похоже, они тут все не стремятся отвечать на неудобные вопросы.

Мы проехали мимо парка – деревья высажены идеально ровными рядами, одинаковой высоты, одинаково зелёные. Даже ветер тут казался дозированным.

– И всё-таки, – сказал я, – странно видеть, что у вас тут новые машины, а по окраинам ездит старый ЗИЛ.

– Старое – для обслуживания нежилого. Новое – для жизни.

– Просто идеальный подход, – хмыкнул я.

Мы ехали молча: я глазел по сторонам, а Нина что-то читала – то ли записи в блокноте, то ли какую-то инструкцию. То ли просто делала вид, что читает. Город просыпался без суеты: люди выходили на улицы не толпами, а ровными потоками, будто по сигналу невидимого дирижёра. Все двигались в одном темпе, никто не разговаривал, не жестикулировал. Каждый – в сером, белом или песочном: почти вся одежда была именно этих оттенков. Ни одного яркого пятна. Только редкие дети, одетые в такие же цвета, позволяли себе шагать чуть быстрее и более вольно.

– Как-то у вас… не спешат, – сказал я, глядя на ровный поток пешеходов.

– Спешка – следствие страха, – ответила Нина. – У нас не принято бояться.

И тут же добавила, на мгновение запнувшись:

– И нечего.

– Зато принято синхронно ходить.

Она снова промолчала. Но я увидел в отражении стекла, что губы у неё дрогнули – едва заметно. Непонятно, правда: то ли от улыбки, то ли от раздражения.

Машина свернула на широкую магистраль. Вдоль неё – фасады в стекле и бетоне, но без вывесок, без рекламы, без витрин. Всё гладкое, одинаковое. На одном из зданий прямо над входом крупными буквами: «Институт Труда и Смысла». Рядом – ещё одно: «Дом Семьи и Верности». Я отметил про себя – стоит запомнить, пригодится для статьи.

– Газета, куда мы едем, – она общая или у вас разные издания по ведомствам?

Нина удивлённо посмотрела на меня:

– Одна, конечно. А что, может быть как-то иначе?

– То есть всё – в одной газете?

– Всё, что нужно знать.

– А если кто-то хочет узнать то, что не нужно?

– Тогда он идёт к Хранителям Совести, – спокойно сказала она.

– Прекрасная редакционная политика, – усмехнулся я.

Машина мягко остановилась. Перед нами возвышалось здание из чёрного стекла – не башня, а скорее монолит, без вывесок, без антенн, и, конечно же, без уродливых ящиков сплит-кондиционеров. Только над входом – простая надпись: «ГОЛОС ЭХА».

– Лаконично, – заметил я. – И без пафоса.

– Выражает суть, – ответила она и удивлённо добавила: – У вас не так?

– У нас много издательств. На разные темы.

– Странно и неудобно, – нахмурилась Нина.

Мы вошли. Внутри – бежевые стены, пол, в котором отражались фигуры людей в одинаковых светло-серых костюмах. Никаких фотографий, никаких газетных вырезок на стенах. Только огромная фраза из металлических букв: «СЛОВО – ОТВЕТСТВЕННОСТЬ».

У нас слово – оружие. Здесь —ответственность. Вариант помягче, но ощущение, что ответственности здесь больше, чем слов.

– Красиво, – пробормотал я. – И слегка пугающе.

Нина подошла к стойке регистрации, за которой сидела рыжая девушка – тоже без тени эмоций, без макияжа, что-то печатающая на терминале чёткими, отточенными движениями.

– Новая аккредитация, – сказала Нина. – Серов, Иннокентий Сергеевич. Временный допуск.

Девушка кивнула, проверила что-то на терминале и выдала мне ещё одну карточку – с тем же символом семи точек в кругу, но синего цвета и с белой полосой вверху: «Пресса».

– Проходите. Вас ждут в третьем секторе, отдел «Публицистика и наблюдение».

– «Публицистика и наблюдение», – повторил я. – А у вас, случайно, нет отдела «Сатиры и сомнений»?

– Был, – тут же ответила рыжая девушка. – Правда, только сатиры. Очень давно. Его расформировали за ненадобностью.

Я внимательно посмотрел на неё. Она не шутила.

Мы пошли по коридору. Воздух пах чистотой – не свежестью, а именно чистотой, как в больнице. И ни единого звука, кроме наших шагов. За стеклянными перегородками сидели люди, похоже – журналисты. Каждый – перед экраном, в наушниках, с идеальной осанкой. Я заметил на некоторых мониторах какие-то тексты, таблицы…

– Информационный рай, – пробурчал я. – Только информации нет.

– Есть, – спокойно ответила Нина. – Просто она не тревожит.

– Да уж, не тревожит, – пробормотал я под нос. – Особенно вчерашняя.

Нина не услышала. Или снова сделала вид, что не услышала.

Мы остановились у стеклянной двери с надписью: «Редакционный сектор 3. Главный корреспондент – Тошин А.В.»

Я усмехнулся:

– Тошин?

– Да. Вы сейчас познакомитесь. Он… своеобразный.

– Главное, чтобы не скучный.

– А вот это я вам точно гарантирую, – и я первый раз увидел искреннюю улыбку Нины.

Изумительная.

Дверь открылась. За терминалом сидел Тоха – Антон Викторович Тошин, человек, который ещё не знал, что станет моим лучшим другом и что его размеренный мир скоро начнёт рушиться.

В кабинете Тошина пахло кофе и бумагой. На столе – аккуратная стопка напечатанных листов, клавиатура и чашка с отколотым краем. И это при том, что той, «нашей» посуды я тут вообще нигде не видел. А тут вдруг – обычная фаянсовая чашка: семейная, что ли? Он также, как и все, сидел прямо, как будто позвоночник подпёрли линейкой, и печатал так быстро, будто спасал кого-то от смерти – ровно, размеренно, но без эмоций. Впрочем, эмоциями не был особо обременён никто в этом городе, чему я уже перестал удивляться.

– Антон Викторович, – сказала Нина, обращаясь к нему, – это Иннокентий Сергеевич Серов. Новый корреспондент. Переход из внешнего сектора.

– Вижу, – не поднимая глаз, ответил он.

– Извне, – уточнил я.

Он всё-таки поднял глаза. Зрачки сузились.

– Это невозможно.

– А вот и нет, – сказал я, – возможно. Я, видимо, исключение из ваших правил.

Он наконец оторвался от клавиатуры и поднялся. Ростом чуть ниже меня, простая короткая причёска, худой, в очках, какие носят обычно деятели науки, и с лицом, на котором не отражалось ровным счётом ничего. Вот только голубые глаза выдавали нечто похожее на любопытство. Он достал из кармана салфетку, снял очки и стал усердно их протирать, близоруко прищурившись.

– Впервые вижу живого «извне».

– У вас что, были мёртвые?

Он не понял шутку.

– После отключения внешних связей сюда никто не попадал. Ни случайно, ни специально.

– Ну вот, теперь попал. Исправляйтесь.

Нина вздохнула.

– Иннокентий, здесь не принято иронизировать.

– Вот это-то и тревожит, – сказал я. – Если даже ирония под запретом – значит, система должна просто прийти в ужас от смеха. Нет?

Губы Тошина чуть дрогнули – будто он инстинктивно вспомнил, что такое улыбка.

– Я буду вашим наставником, – произнёс он, надевая очки и пряча салфетку снова в карман. – По линии адаптации.

– Ещё один? У меня уже есть.

– Я – по профессиональной адаптации, – добавил он, мельком взглянув на Нину. – Давайте вкратце введу вас в курс дела.

Он повернулся к стене – там был экран, на котором вместо привычного интерфейса текли строчки текста, как биржевые котировки. Никаких картинок, графики, ничего – только слова и цифры.

– Это лента, – объяснил он. – Общая, новостная.

– Центральное агентство?

– Не знаю, о чём вы, но нет. Это город.

– Город пишет сам?

– В некотором смысле, да. Каждое ведомство отправляет сводку. Мы проверяем стиль, формулировки, соответствие Кодексу.

– Кодексу чего?

– Совести, – спокойно сказал он. – Для нашей редакции, а также редакций радио и телевидения существует Свод Правил.

– И кто решает, что соответствует совести?

– МИРА.

Я чуть не рассмеялся.

– Кто такая Мира? Главная начальница по Своду Правил?

– Главный вычислительный модуль. Матрица Интегрального Регулирования и Анализа – МИРА. Она проверяет тексты на наличие нарушений.

– То есть совесть… – это программа? – удивлённо спросил я.

– Это инструмент, – ответил Тошин, не моргнув. – Алгоритм не ошибается.

– Это если не ошибся тот, кто его написал, – пробормотал я.

Он не ответил. Нина смотрела на нас обоих с лёгким беспокойством, будто между нами появилось что-то вроде искры – и не ясно, к чему она приведёт.

Тошин сел, включил терминал.

– Хотите попробовать?

– Что – совесть?

– Написать.

Я подошёл ближе.

– О чём писать?

– О сегодняшнем дне. Первое впечатление. Только честно.

– А потом?

– Потом проверим.

Я набрал:

«Всё идеально. Слишком идеально. Город, где даже молчание пахнет дисциплиной».

Тошин нажал клавишу «Отправить». Через мгновение на экране появилось сообщение: «Отклонено. Формулировка «слишком идеально» несёт субъективную оценку. Требуется нейтральность».

– Вот, – сказал он. – Несоответствие уровню допустимого субъективизма.

– Ну, хоть не расстрел, – усмехнулся я.

– У нас не наказывают, – сказал он спокойно. – У нас корректируют.

И в этот момент по залу прокатился мягкий звук – будто из глубины здания заиграл гигантский орган.

Все замерли.

Экраны одновременно мигнули, потемнели. На верхней панели вспыхнула надпись:

«СРОЧНОЕ СООБЩЕНИЕ. МИНИСТЕРСТВО СМИРЕНИЯ».

Нина напряглась. Тошин медленно повернулся к экрану. Текст побежал по ленте – натужно, неспеша, будто слова выбирались с трудом.

«Сегодня утром внезапно скончался Министр Смирения Николай Сергеевич Левицкий. Причина смерти – внутренний разлад. Город скорбит. Просьба гражданам воздержаться от излишних эмоций.»

Тошин побледнел.

– Этого не может быть.

– Почему? – спросил я.

– Потому что разлад невозможен. У него был абсолютный баланс, я знаю. Собирал данные для репортажа.

– Может, перегрузка по смирению, – не удержался я. Вообще-то я осторожный человек… но иногда сарказм у меня выскакивает раньше здравого смысла. И вот сейчас здравый смысл явно тормознул.

Нина метнула взгляд – острый, как лезвие.

– Это неуместно, Иннокентий.

– Простите. У нас во внешнем мире юмор иногда помогает выжить.

Тишина.

По залу снова прошёл еле слышный низкий гул – будто город что-то обдумывал. На соседних экранах уже бежали тексты: некрологи, цитаты, воспоминания, призывы «сохранять равновесие». Как будто система мгновенно заполнила пустоту – не дав никому почувствовать её.

– Что теперь? – спросил я.

– Созовут Совет, – ответил Тошин. – Выберут временного.

– Быстро у вас тут всё.

– У нас нет времени на хаос, – сказала Нина.

– А на истину – есть?

Они оба промолчали.

Тошин снова повернулся к экрану и тихо добавил:

– Я напишу сообщение. Вы пока посмотрите ленту.

Я смотрел, как слова текут по экрану, одно за другим – ровные, стерильные, без запаха. Ни одной настоящей эмоции. Только видимость.

И вдруг понял – город не просто живёт. Он думает. И сейчас – настороженно наблюдает за мной. А я – за ним. И я пока не понимаю, кто из нас заблудился сильнее.

Глава 4. Экскурсия под куполом

– Ты сказал – у него был «абсолютный баланс»? – спросил я, глядя на Антона. – Это что вообще значит? И давай на «ты», раз уж мы будем работать вместе. Так проще.

Баланс, баланс… у меня дома только банковский счет иногда бывает в балансе. Да и тот – минут пятнадцать после зарплаты.

Антон снова снял очки, снова достал салфетку и протёр стёкла – жест человека, который тянет время, чтобы понять, как вести себя со мной в дальнейшем и соглашаться на «ты», или, всё-таки, хранить дистанцию.

– Равновесие показателей, – произнёс он наконец. – Физических, эмоциональных, социальных. Когда ничего никуда не колеблется.

Он надел очки и посмотрел мне в глаза, слегка улыбнувшись:

– И, да, давай на «ты», я не против.

Мы пожали руки, как бы закрепляя это.

– Показателей чего именно? – уточнил я.

– Иннокентий, – вмешалась Нина, стоявшая у двери. – Сначала – аккредитация, адаптация. Подробности – позже. У вас ещё будет масса времени для подробностей.

– Масса времени? Вы думаете, я собираюсь застрять тут надолго? – спросил я.

– Думаю, время покажет, – ровно ответила она.

Я такие фразы терпеть не могу. Обычно они означают: «мы уже всё решили, просто ты еще не в курсе».

Но тут стеклянная дверь тихо разъехалась и в кабинет заглянул суховатый мужчина лет пятидесяти в сером пиджаке без знаков отличия. Главред «Голоса Эха». Лицо у него было спокойным, как у хирурга перед операцией.

– Тошин, – сказал он, взглядом отметив меня. – Нужен обзор дня. «Как живёт Эхо сегодня». Только кратко, без эмоций, с акцентом на порядке. Бери Иннокентия, пройдитесь стандартным маршрутом и дайте короткие наблюдения. Текст – к концу дня.

– Принято, – коротко ответил Антон.

– И ещё, – добавил главред. – По двум сообщениям – утреннему и вчерашнему вечернему пройдёт официальный брифинг. Не забывай, что мы публикуем только подтверждённое. Никаких домыслов. Только факты.

Он исчез, словно растворился в бежевом коридоре.

– Поехали, – сказал Тоша, надевая куртку. – Пункт первый – Дом Заботы.

– Это что? – спросил я. – Дайка угадаю… больница? Поликлиника?

– Поликлиника и больница – это у вас там, снаружи, я читала, – заметила Нина. – Но они без души. А у нас – забота.

Город днём оказался ещё тише, чем ночью. Тишина была не пустой, а как хорошо отстроенный инструмент: звучала ровно там, где нужно. Люди шли по широким тротуарам в одном темпе – не строем, конечно, но выглядело это всё равно очень ритмично. Я с удивлением заметил, что через пару кварталов и сам невольно подстроил шаг.

– Почему у вас нет вывесок? – спросил я, когда мы миновали стеклянный фасад с матовыми панелями.

– Почему нет, они есть, —Антон показал на узкую табличку у входа: «Дом Заботы».

– А если человек не знает, где этот Дом Заботы?

– У нас таких нет, – спокойно ответила Нина, пожав плечами.

Ага… Наверное, потому что тут даже потеряться – нарушение баланса. Интересно, а у них есть штрафы за это?

Внутри Дома Заботы совсем не пахло больницей. Просто сухой чистотой, без всякой больничной химии и лекарств. Сидевшая за стойкой девушка лет двадцати пяти улыбнулась и кивнула нам. Форма – такого же покроя, как у Нины, только белая. Мы прошли в зал с приятным, не давящим равномерным светом. Никаких очередей, никакого суеты. Люди приходили, прикладывали ладонь к тонкой панели на стойке у входа, садились в кресла, стоявшие вдоль стены длинного коридора. К сидевшим бесшумно подъезжал маленький белый аппарат, тихо жужжал, очевидно, что-то считывая, мигал зелёным и уезжал дальше.

– Сканеры базовых параметров, – пояснил Антон, видя мой немой вопрос. – Давление, пульс, микроанализ дыхания.

– Самообслуживание? – уточнил я.

– Скорее – самонаблюдение, – поправила Нина.

Мимо прошёл мужчина лет сорока. Он взглянул на мою карточку, которую я вертел в руках, полученную утром от Нины, задержался на секунду и тихо сказал:

– Добрый день.

– Добрый, – ответил я.

В глаза мне он даже не взглянул – только на карточку. Я понял: это не приветствие, а формальность. Так они отмечают друг друга – по цвету допуска, по рангу. Вот она, местная вежливость: здороваются не с тобой – со статусом. А ты, Кеша, просто держатель карточки.

Я посмотрел на Нину:

– Это у вас такая форма вежливости?

Она слегка улыбнулась:

– И то, и другое. Цвет карточки показывает уровень допуска. У вас – чёрный.

– А чёрный что означает? Какой допуск?

– Адаптация.

– А у вас какой цвет и допуск?

– Серый. Служебный.

– А если прозрачный, без цвета?

– Тогда – без статуса. Но так не бывает.

Она сказала это так спокойно, без тени иронии, что я сразу понял: тут статус действительно имеет приоритетное значение.

– Смерть министра Чистоты… – начал я, но Нина остановила меня едва заметным кивком головы. Над стойкой замигала надпись: «Разговоры – вполголоса».

Мы молча прошли до конца коридора и пересекли зал, в глубине которого была стеклянная дверь с надписью: «Бюро гармонии физиологических показателей». Нина приложила ладонь к панели, и дверь беззвучно отъехала в стену.

Дежурный врач встретил нас без тени удивления – будто журналисты тут появлялись каждый день. На бейджике значилось: «д-р А. Кривошеин, отдел гармонии физиологических показателей».

– По делу Арзамасцевой, – сказала Нина.

Он кивнул, не спрашивая, откуда мы.

– Медзаключение официально утверждено, – произнёс он ровно. – Причина – внутренний разлад, переходящий в полную дисгармонию.

– Это что, диагноз? – уточнил я.

– У нас диагнозов нет, – пояснил Кривошеин спокойно. – Есть отклонения от нормы баланса.

Он взял прозрачную пластину, напоминающую планшет – на ней светилась схема человеческого тела, разделённая на зоны разного цвета.

– У каждого гражданина – собственный профиль баланса. Показатели контролирует МИРА.

– Матрица Интегрального Регулирования и Анализа? – переспросил я.

– Да. Она корректирует состав рационов, режим, нагрузку, эмоциональные стимулы. Всё, чтобы сохранить равновесие.

– То есть вмешивается в биохимию?

– Поддерживает её, – сухо ответил он. – Но иногда случается сбой.

– И вы считаете, что Арзамасцева умерла из-за сбоя?

Кривошеин посмотрел мне прямо в глаза, не моргнув:

– Сбоев не бывает. Бывают слишком сложные люди.

– Простите, но это звучит как-то совершенно не по-медицински, – заметил я.

Он пожал плечами.

– Но ведь медицина и этика неразделимы.

Он передал Нине небольшую капсулу с голографической наклейкой.

– Вот краткая сводка. Для публикации – только после утверждения Хранителями Совести. По Левицкому полный результат будет завтра.

Мы вышли. На улице было тихо, даже слишком – ни разговоров, ни шагов. Только мягкий гул из глубины города, будто дыхание металла.

Я посмотрел на плёнку.

– «Внутренний разлад». Красиво звучит.

– У нас не любят слова «смерть», – сказала Нина. – Считается, что это грубо.

– А грубость – тоже нарушение баланса?

– Конечно, – ответила она, и на этот раз не улыбнулась.

Я остановился:

– И всё-таки, если баланс определяет всё, то кто решает, где граница?

Нина тоже остановилась и посмотрела на меня:

– Это решает сам человек. Просто с помощью МИРЫ.

– А если человек решит не так?

– Тогда МИРА исправит.

Она сказала это спокойно, как будто речь шла о смене фильтра в кондиционере.

Я шёл и думал: если система умеет исправлять, значит, умеет и ошибаться. Вот только кто решит, когда это – ошибка?

– Зайдём, время перекусить, – неожиданно сказал Антон, кивнув на одноэтажное здание метрах в ста впереди справа. – Распределитель рядом.

Распределительный Центр внутри выглядел так, как будто скрестили супермаркет и лабораторию. Никаких прилавков, только полузакрытые ниши и короткие очереди к терминалам. Люди прикладывали карточку – и получали лоток, который буквально через несколько секунд выезжал из ниши по конвейерной ленте. В каждом – разные наборы: кому-то – салат и рыба, кому-то – каша и котлеты, кому-то – суп и маленькая квадратная булочка без запечённой корочки.

– А где меню? – спросил я.

– У тебя на карточке, – сказал Антон. – Всё строго индивидуально.

– А если… если, вдруг, я хочу что-нибудь другое?

– Другое? – Нина удивлённо посмотрела на меня.

– Ну да… Например, я сейчас очень хочу жареную картошку и стакан томатного сока.

– Тогда вам, Иннокентий, нужно поговорить со специалистом, – она чуть улыбнулась. – Иногда «очень хочу» означает «очень устал».

Интересно, как они объяснят такое человеку, который хочет всего лишь жареную картошку? Вот просто. До чёртиков хочет. Но… ладно, у них тут свои тараканы.

– И у каждого – свой набор?

– Ну да, – кивнул Антон. – Мера – это не одинаковость. Мера – это соответствие.

Я получил свой лоток. Картошки, понятное дело, там не было и в помине: в нём оказались перловка, тушёные овощи, крошечная баночка соуса и бледно-зелёный напиток в прозрачном стакане.

– Напиток дня, – сказал Антон. – Не переживай, нормальный.

Я понюхал – пахло мятой и чем-то терпким, будто травой после дождя.

– Ладно, пусть так. Но… это всё – бесплатно? – уточнил я.

– А, ну да… деньги… – сказала Нина, словно вспоминая что-то. – Нет, ничто не бесплатно. Просто у нас другие расчёты, не как там у вас.

Я смотрел на неё удивлённым взглядом.

– Просто участие, – отрезала она. – Позже поймёте.

– И всё-таки, – попытался настоять я.

– Ты принимаешь участие в жизни города, получаешь всё необходимое, – пояснил за Нину Антон. – Деньги не просто не нужны, они – зло.

– Деньги ведут к нарушению баланса, – добавила Нина, – это же очевидно.

– Коммунизм, да и только, – буркнул я, распечатывая пакет с одноразовой вилкой и ножом.

Мы ели молча. Если бы мне такую перловку подсунули там – я бы обиделся на полгода. А тут – ем и думаю, что не так уж и плохо. Опасная тенденция. Но перловка оказалась неожиданно съедобной, соус – в меру острым, как я люблю, а напиток, несмотря на его пугающий цвет, не только вкусным, но и бодрящим. В зале тихо разговаривали. Ни единого громкого голоса. На стене – экран: «Сводка ресурсов». В конце строки коротко мелькнуло: «Сектор 4. Режим ясности – снят».

– «Режим ясности» – это что у вас? – спросил я.

– Ограничение перемещений до завершения первичных проверок, – ответил Антон.

– Из-за смерти министра Чистоты?

Он кивнул. Нина посмотрела на меня внимательно, но промолчала.

Покончив с обедом, мы встали и пошли к выходу, оставив лотки на столе: к нему тот же подкатил робот, напоминающий большой высокий ящик без крышки. Он собрал всё со стола своими манипуляторами, торчащими из цилиндрического возвышения над ящиком, сложил всё в нишу и укатил куда-то за длинную ширму у дальней стены, прихватив по пути ещё пару подносов с соседнего стола.

Далее, маршрут был в направлении аптеки: как я понял из слов Нины, необходимо было получить по карточке полагающиеся ей какие-то корректоры. И аптека всё равно была по пути «стандартного маршрута». Мы прошли по аллее к невысокому зданию с небольшой зелёной вывеской «Аптека». За стойкой – слегка полноватая женщина лет пятидесяти с невыразительным лицом и скучающим взглядом. Нина поздоровалась, и та провела нас в зал, где на стенах рядами висели прозрачные кассеты с разноцветными капсулами. Цветов было немного – белые, серые, бледно-голубые.

– Подбор корректоров, – объяснил Антон. – По назначению специалиста.

– Корректоров чего? – спросил я.

– Состояний, – спокойно ответила женщина-фармацевт. – Лёгкая тревога, недосып, сезонное снижение тонуса. Малые дозы, точные. Корректоры помогают держать фон ровным, чтобы не было резких колебаний.

То есть, здесь даже плохое настроение ремонтируют, как потёкший кран. Впрочем… иногда и я бы не отказался.

– Резких… колебаний, – медленно повторил я. – Чтобы никто внезапно… – Я оборвал фразу. Внутри усиленно засосало под ложечкой.

– Внезапности опасны, – сказала Нина так, будто что-то или кого-то цитировала. – Чем меньше случайностей, тем меньше страха.

Ну да. Особенно когда они касаются министров и случаются два раза за сутки.

– И смерти, – тихо сказал я.

– И смерти, – также тихо повторил Антон.

Фармацевт протянула Нине коробочку: та кивнула, не раскрывая, убрала в сумку.

– Для вас? – спросил я.

– Да, для меня, – ответила Нина.

– Вы тоже… корректируетесь?

– Все корректируются, – сказала она. – У каждого – своя коррекция. Индивидуальная.

– И давно у вас так?

– Двадцать лет, – ответил Антон. – С тех пор, как город вышел на стабильный режим.

– И что, за двадцать лет – ни одного… – я подбирал слово, – ни одного «внезапного»?

– Периодически – старость, были неизлечимые, – сказал он. – Но «внезапных» – нет. Город не любит неожиданностей.

Я почувствовал, как в голове начала формироваться тревожная мысль: «Вчера вечером – одна «внезапность». Сегодня утром – ещё одна. Тенденция, однако».

– Пойдём, – сказала Нина, повернувшись ко мне. – Вы хотели увидеть площадь.

Площадь Согласия была круглой, как огромная арена. В центре – семь низких пилонов дугой, как половина кольца. На каждом – небольшая табличка из матовой стали: «Смирение», «Благодарность», «Спокойствие», «Труд и Смысл», «Мера», «Чистота», «Любовь». У «Чистоты» лежали живые цветы – простые, белые. У «Смирения» – свежая лента.

– Вчера вечером, – сказала Нина, – цветов приносили чуть больше. Сегодня – меньше. Люди возвращаются к ритму.