Восьмое министерство

– Оттуда, – сказал я, махнув рукой назад привычным уже жестом. – Снаружи.

Мужчина с удивлением уставился на меня, молча достал узкую коробку, похожую на ручной 3D сканер, и провёл ею передо мной. Из коробки послышалось гуденье и потом – короткий писк. Он взглянул на экран устройства и произнёс:

– Совпадение биокода: около девяносто семи процентов.

Женщина нахмурилась и отрывисто спросила:

– Чей?

– Самого, – удивлённо ответил он ей. Похоже, он только сейчас окончательно понял, что происходит что-то необычное.

– Пройдёте с нами, – невозмутимо кивнула она мне. – Не беспокойтесь, это не задержание. Проверка и регистрация.

Она была или более выдержаннее мужчины, или просто старше по званию.

– Вы часто принимаете гостей снаружи? – спросил я, пытаясь сообразить, что за совпадение, какого такого биокода и кто такой этот загадочный «Сам».

– Последний раз – тридцать лет назад, – невозмутимо ответила она.

Водитель ЗИЛа, всё это время молча стоявший рядом, чуть в стороне, перекрестился так быстро, что этого можно было и не заметить.

Белая таблетка двинулась бесшумно – мотор был не слышен вообще, только тихое шуршание шин по идеально гладкому асфальту. Мы свернули на параллельную улицу. Из окна виднелись дома – большие, стекло, бетон и пластик, широкие одинаковые балконы. Рядом – пустые детские площадки, у дороги – пустые остановки. Где-то вдалеке, ближе к центру, виднелся шлейф дыма – аккуратный, вертикальный, как нарисованный.

– Почему окраина пустая? – спросил я.

– Не заселена, – спокойно сказал мужчина, явно пришедший уже в себя. – Дальнейшее расселение по мере роста населения. Зона периметра поддерживается в состоянии готовности. Освещение, датчики, водоснабжение, отопление.

– Как китайские города-призраки?

– Я не знаю, о чём вы говорите, —ответила женщина, переглянувшись с напарником коротким взглядом.

Пункт учёта оказался в здании, которое могло быть чем угодно: поликлиникой, школой, почтой. На фасаде – барельеф ладони, в середине ладони – глаз. Внутри – серые панели, серый кафельный пол, стеклянные раздвижные двери. Запах – чистый, больничный, но хлоркой не отдаёт.

– Снимите куртку и положите на лоток, – сказала женщина-хранитель. – Калькулятор, часы, металлические предметы – туда же.

Калькулятор? Похоже, она имела ввиду мой смартфон. Я послушно выложил всё. Лоток мягко уехал в стену. Меня провели через арку, внутри которой слабым потоком равномерно дул воздух. На экране рядом вспыхнули цифры: «Совпадение 98,71%. Уровень допуска: подтверждён».

– Какое совпадение? Чего? – спросил я.

– Биокода, – она снова повторила это слово. – Подождите здесь.

Меня посадили в маленькую комнату: из мебели только стол и два стула. На стене висел экран – старый, чуть выгнутый, как кинескоп. В углу тихо шуршал вентилятор. Через минуту вошла женщина, симпатичная блондинка лет тридцати в белоснежном халате – не хранитель, похоже – медик. Тонкое лицо, у виска – небольшой бледный шрам, как штрих маркером.

– Дайте руку, – сказала она, протирая спиртом знакомую с детства небольшую тёмную металлическую пластину с острым выступом на конце.

Я дал. Она уколола палец, взяла кровь в такую же привычную стеклянную трубку с красными метками, как на линейке, тут же приложила палец к датчику – холодная линза, вспышка зелёного света.

– Фамилия, имя, отчество?

– Серов, Иннокентий Сергеевич.

– Отец?

– Сергей Алексеевич.

– Дед по отцу?

Пауза.

– Алексей Сергеевич, – сказал я, пристально смотря на неё.

Она кивнула, не глядя на меня. На экране у неё что-то собралось в таблицу, побежали полоски. Потом она наконец подняла глаза.

– По нашей базе, вы – потомок Алексея Сергеевича Серова, руководителя проектов «КУПОЛ» и «ЭХО». Доступ по крови – подтверждён.

– Вот как.

– Иначе вы бы не прошли поле, – спокойно сказала она. – Оно не пропускает внешних. Только линии основателей.

– Основателей? Их было семь? – спросил я, глядя на шеврон с семью точками.

– Восемь, – машинально поправила она и тут же словно спохватилась, оборвала фразу. – По медицинской части больше сказать не могу. Дальше – Хранители.

Она нажала кнопку. Вошёл мужчина – тот, что привёз меня сюда. Положил на стол небольшую, как кредитка чёрную матовую карточку. На ней – всё тот же круг, в нём семь белых точек.

– Временный пропуск, – сказал он. – На нём ваши права и ограничения. До решения Совета Просвещения – перемещайтесь в пределах обозначенной в приложении зоны.

Я взял карточку, похожую на наши банковские: даже микрочип был почти на том же месте.

– В нём вы найдёте также ответы на многие вопросы, но, если что – любой Хранитель Совести поможет вам по мере возможности, – и он вручил мне что-то вроде небольшого буклета.

– Есть у вас здесь газета? – спросил я. – Журнал, радио, что угодно, связанное с прессой или журналистикой.

Мужчина впервые улыбнулся. Улыбка вышла слегка натянутой, но настоящей.

– Есть. У нас всё есть.

Внезапно на стене включился экран. Картинка ожила – серо-голубой фон, та же эмблема круга с семью точками, бегущая строка на красном фоне. Женский голос произнёс: «Городская хроника. Срочное сообщение». На экране появилась ведущая – лет тридцати пяти, волосы убраны назад, лицо без косметики, взгляд сосредоточенный, внимательный. За её спиной – лаконичная графическая информация: «СОВЕТ МИНИСТРОВ СОВЕСТИ» и ниже семь круглых условных значков, похожих на эмблемы.

– Сегодня утром, – сказала она, – в четвертом административном секторе обнаружен министр Чистоты Арзамасцева Виктория Леонидовна без признаков жизни. Смерть наступила предположительно в период с 6:00 до 7:10. Следов насилия не выявлено. На место выехали Хранители Совести и представители Комитета Меры. Просьба к жителям сохранять спокойствие и следовать обычному распорядку. Дополнительная информация будет сообщена после подтверждения данных.

Картинка на секунду дрогнула, по экрану прошла горизонтальная рябь, как будто телевизор вспомнил, что он старый. Потом изображение выровнялось. Ведущая повторила: «Просим сохранять спокойствие». После этого эфир сразу же вернулся к расписанию: «Сводка по ресурсам», цифры, какие-то графики.

Я посмотрел на мужчину. Тот не отводил взгляда от экрана.

– У вас часто министры?.. – Я не договорил.

– Нет, – мрачно ответил он. – У нас ничего «часто» не бывает.

В комнату заглянула та же женщина-медик:

– С идентификацией всё. Можете перемещаться. Но лучше – не сейчас.

– Почему? – спросил я.

– Из-за сообщения. По протоколу мы ограничиваем движение в периферийных секторах в первые часы после чрезвычайных уведомлений. Это стандартно.

– Министр – это чрезвычайное уведомление? – спросил я.

– Любая смерть – чрезвычайное уведомление, – ответила она невозмутимо. – В нашем городе.

Мужчина кивнул ей, и та ушла.

– Вы можете ждать здесь, – сказал он. – Либо пройти в холл. Там есть автомат с горячей водой и карта жилых секторов: если хотите, подберите себе район проживания. Дом пока не выбирайте, вам назначат согласно общего списка заселения в районе, который вы выберете. Или вам назначат и район, и дом. Ваш пропуск будет действовать до окончания суток.

– И что со мной дальше?

– Дальше вас пригласят в Городской Центр для беседы. Мы сообщим.

Он встал, сделал шаг к двери, но остановился и повернулся ко мне.

– Вы правда – журналист?

– Да.

– Тогда, – сказал он, будто приняв решение, – совет. Смотрите и слушайте. Но не спешите ничего писать. Здесь не приветствуются поспешные выводы.

В холле пахло кипятком. Автомат для воды, как назвал его Хранитель, был смешной – хромированный цилиндр, внизу которого торчал кран с красной ручкой, как в древнем купейном вагоне. На стене висела большая карта города: круг, разбитый на сектора, от центра – кольца, похожие на годовые на спиле дерева. Если я правильно сообразил, то красный крестик обозначал местоположение здания, в котором я сейчас находился. Почти все дома на карте, находящиеся ближе к периметру, были отмечены голубым цветом. Выходит, незаселённые – именно они?

На стойке лежала газета. Настоящая – плотная, серая, крупный шрифт. ГОЛОС ЭХА. Дата: 2 июня 2021 года. Под шапкой – четыре колонки, заголовки сухие:

«Норма воды в секторе-3 выполнена на 102%»

«Комитет Знания объявляет набор на курсы инженерной переподготовки»

«Красная зона на северном периметре закрыта на профилактику»

И в самом низу:

«Официальное сообщение. Введён режим ясности в рамках сектора 4»

Я провёл ладонью по бумаге. Она была тёплой, будто только что из типографии.

Дверь открылась бесшумно. В холл вошёл тот самый мужик, что первым меня заметил. Снял шапку, растерянно огляделся, увидел меня, подошёл и встал рядом, не глядя, будто мы старые знакомые.

– Гаврилов я! Егор! Служба периметра! – громко произнёс он, будто пытался вылечить мою амнезию.

– Серов, – ответил я. – Иннокентий. Журналист «оттуда».

Он кивнул на экран, где всё ещё бегали цифры.

– Видал?

– Видал.

– Тридцать лет такого не было, – сказал он. – То есть – вообще не было. Я с самого начала тут. Министры у нас… да какие там министры… – Он запнулся. – У нас всё по распорядку.

– А сегодня – нет?

Гаврилов не ответил. Помолчал несколько секунд. Потом сказал:

– Ты чаю хочешь?

Я кивнул.

Мы пили кипяток из белых стаканов, похоже, керамических. На стойке висела табличка: «Сахар – по индивидуальной разнарядке». Сахара не было.

Ладно, потом разберусь, что это за разнарядчики такие, что сахар зажимают.

– Скажи, – спросил я Гаврилова. – У вас здесь милиция называется «Хранители Совести» – это что, официальное?

– Ну да, – сказал он. – Они следят, чтобы было по совести.

– И как это – «по совести»?

Гаврилов посмотрел на меня с усталой улыбкой.

– По совести – чтобы всем хватало и никому не было стыдно. – Он пожал плечами. – А у вас там что, сейчас не так разве? А, ну да… Моя милиция меня бережёт. Как же давно это было…

Он облокотился на стойку, посмотрел на мои руки.

– Тебе дадут жильё, пока разберутся, – сказал он. – На окраине. Там пусто, но свет и вода есть. Хочешь – я провожу.

– Хочу, – ответил я просто.

Как только я получил данные по моему временному месту жительства, мы вышли на улицу. Туман начал рассасываться, купол над городом был почти невидим – только если смотреть по касательной, можно было заметить тонкую дрожь воздуха высоко-высоко. Фонари равномерно освещали улицу. Где-то далеко в центре тихо звенели колёса трамвая – звук, знакомый с детства.

– Трамвай? – спросил я.

– Есть, – сказал Гаврилов. – И троллейбус есть. И всё есть. – Он усмехнулся. – Только людей не хватает.

– Потому и окраина не заселена?

– Ага. Вся жизнь – ближе к центру, – сказал он. – Там всё и происходит.

– А что «всё»?

Гаврилов снова не ответил. Мы шли вдоль забора – чистый, свежевыкрашенный, без граффити, без объявлений, как почти везде там, «снаружи». В одном месте висела металлическая табличка: «Сектор 7. Граница обслуживания». Под ней мелкими буквами: «Ответственный – Служба подкупольного обеспечения».

– Скажи, – сказал я, – у вас есть газета? Телевидение есть? Радио?

– Есть, – сказал он. – Всё по расписанию. – Он помолчал и добавил: – И по мере.

– По мере?

– Тут у каждого своя мера. – Он поморщился. – У нас так всегда.

– В редакцию газеты подскажешь как попасть? – спросил я Гаврилова.

– Центр. Там у любого спросишь, все знают, – моментально ответил он.

Дальше мы шли молча, и уже минут через пять подошли к одному из домов, один в один как те, что я увидел тут впервые. Возле дома – клумбы с цветами, две лавочки, похоже, из пластика. Мы зашли в пустой подъезд. Внутри – чистые ступени, в углу аккуратно висят новые почтовые ящики с номерами. Квартир, похоже, было по две на каждом этаже. Гаврилов поднялся со мной на второй этаж, тут же открыл дверцу с электрическим щитком, вмонтированным в стену, вставил мою карточку в прорезь.

– На сутки хватит. Потом тебе дадут постоянную. Или не дадут – как решат.

– Кто решит?

– Те, кто решают, – сказал он просто.

Мы стояли в пустом коридоре квартиры, которая теперь была моим домом. Временным, или постоянным – дальше будет видно. Тишина была такая, что слышно, как где-то в стене журчит вода. Гаврилов надел шапку.

– Я на периметр, – сказал он. – Работа. Если что – в Пункт учёта придёшь, спросишь меня.

– Спасибо.

Он уже повернулся, но вдруг снова посмотрел на меня:

– Ты не удивляйся, если тебя будут разглядывать. Здесь внешних не бывает. Я давно на обслуживании периметра, так что знаю. И… – он поискал слово, – и министры тут обычно не умирают. И вообще…

Он резко повернулся и ушёл, быстро спустившись по ступенькам.

А я впервые за последние сутки оказался один. И только тогда почувствовал, насколько устал. Устал не от дороги – от неизвестности. В квартире было не холодно. На столе – лист бумаги и простой карандаш. В углу – радиоточка, похожая на те, что были почти во всех советских квартирах. Только там была ручка громкости, а на этих коробках с вращающейся шкалой были деления и семь маленьких белых точек. Я крутанул ручку. Динамик зашипел, и спокойный голос без интонаций произнёс:

– Официальное сообщение. Введён режим ясности в секторе 4. Просим жителей воздержаться от перемещений без необходимости. Напоминаем, что все вопросы можно адресовать Хранителям Совести.

И тут радио зашелестело и тот же голос сообщил уточнение, что личность погибшего подтверждена, причина смерти устанавливается.

– Совет выражает соболезнование семье и просит жителей сохранять спокойствие.

Музыка вернулась. Та же, только теперь ещё тише.

Я провёл ладонью по лицу и подумал о пустых домах на окраине, об идеальном асфальте и ровно растущей траве. О том, как легко я шёл после того, как Купол меня принял. О семи точках на значке. О том, что министр – это не просто должность, а часть механизма, где всё подогнано к совершенству.

И ещё – о том, что совершенные механизмы тоже ломаются. Но редко сами по себе.

Телефоном я сразу решил не пользоваться для записей. Мало ли что тут с напряжением? Я тупо взял со стола обычный простой карандаш, открыл свой блокнот и написал сверху: ЭХО. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. И ниже – «Министр Чистоты найден мёртвым. Несчастный случай? Убийство?»

Сквозь занавески в окно проникал свет от уличных фонарей. Далеко, где-то ближе к центру, трамвай снова зазвенел – коротко, как бы предупреждая: «А вот и я». Город был жив. И он помнил, зачем создан.

А я понял главное – он впустил меня и принял.

Глава 3. Глас Совести

В холодильнике оказалось всё то, что должно было безропотно ждать хозяина вечность: консервы, пастеризованное молоко, упаковка «супа быстрого разума» (название внушало опасения), и что-то вроде тушёнки в стеклянной банке, но с маркировкой «растительный белок, 89% одобрения Комиссии Чистоты». На полке – крупы в керамических полупрозрачных банках, две пачки галет и банка с надписью: «Соль йодированная, государственная».

Я выбрал тушёнку: всё-таки 89 процентов одобрения – это вам не 39. Индукционная панель включалась не кнопками, а касанием – точно также, как дома. Металл сковородки нагрелся, жир зашипел. Странно, но эти мелочи меня окончательно успокоили. Плита включается, жир шипит – значит, жизнь идёт. Судя по всему, мысль человеческая, даже под куполом, двигается в одном направлении – и плита, и микроволновка оказались почти такими же, как и «снаружи». Надеюсь, с утюгом, если понадобится, тоже проблем не возникнет.

Утюга я, кстати, не нашёл.

Пока тушёнка пыталась изобразить говядину, я нашёл в ящике вилку, сел за идеально чистый стол и впервые за день позволил себе расслабиться. Тишина была просто гробовая, будто звукоизоляция входила в стандарт местных строительных норм.

После ужина я долго крутил в руках папку «ЭХО». Странно, почему никто у Хранителей не посмотрел её содержимое? Смартфон, кстати, тоже: даже не спросили, почему «калькулятор» без кнопок. Очевидно, личные вещи тут были своего рода «табу». Надо будет не забыть уточнить это.

Жизнь под куполом выглядела слишком продуманно, слишком… живо. Не руины, не фантом. Город стоял. Работал. Светился. Значит, кто-то его обслуживает. А значит, надо поскорее добраться до редакции, найти архив, и тех, кто знает, почему здесь такое «интересное» общество – «совком» тут явно даже не пахло. Впрочем, на «Полдень, XXII век» братьев Стругацких тоже было не похоже.

Во мне начинал просыпаться журналист. Причём тот старый, университетский – который верил, что слово может менять мир, пока редактор не объяснил, что мир меняют бюджеты и рейтинги. Я задумался, как завтра искать редакцию. Спрашивать у первого встречного, если честно, мне не хотелось – было как-то… неудобно, что ли. По идее, если это город-государство, то должна быть администрация, справочная, и что-то вроде почты. Или, всё-таки, спросить у кого-нибудь, «где у вас редакция?», как посоветовал Гаврилов? Похоже, так, наверное, и придётся сделать. Тем более, других вариантов у меня пока всё равно не было. И ещё надо разобраться с транспортом: как-то же надо добраться до центра? Не пешком же идти: далековато, всё-таки. И ещё надо как-то узнать за деньги. Интересно, тут тоже рубли – или что-то своё? Какие-нибудь «эхи».

– Девушка, сколько с меня?

– Один эх.

– Эх, дорогая у вас тут жизнь.

– А что вы хотели? Всех эхов не заработаешь…

Смешно. Мой мозг цеплялся за юмор как за спасательный круг. Если уж я попал в этот стеклянный террариум, то юмор поможет хоть немного побарахтаться, прежде, чем утонуть.

Перед сном решил помыться. Ванны не было, а душевая оказалась странной – прозрачный цилиндр со сдвигающейся поворотной дверью и равномерным приглушённым светом внутри. Ни кранов, ни ручек – только панель с пиктограммами: солнце, дождь, облако. Нажал на «дождь» – сверху пошёл тёплый пар, потом мелко распылённая вода: реально, как моросящий дождь. Давление менялось само, будто кто-то регулировал его: то струи становились сильнее, то снова шёл тёплый пар. Повернёшься – струя поворачивается за тобой. Через две минуты на панели загорелось «60 с», и ровно через минуту вода выключилась. Потом засветилась картинка с солнцем и сверху подул тёплый воздух, быстро высушив всё тело.

– Вот это сервис… – пробормотал я. – И экономия воды в комплекте. Главное – успеть намылиться и смыть потом всё мыло за три минуты. А то буду как тот инженер, муж Эллочки из «Двенадцати стульев», сидеть на ступеньках в подъезде голый и весь в пене.

Около полуночи я уже засыпал в обычной, кстати, и, довольно-таки уютной кровати, укрытый таким же обычным одеялом – когда вдруг издалека донёсся звон. Громкий, металлический, будто бил не колокол, а звучал сталью сам купол. Звон шёл не из одной точки, а будто бы сразу со всех сторон – от центра и откуда-то сверху. Зонтичный такой себе звон. Монотонный, густой звук, от которого хотелось вскочить, как при первых аккордах гимна, и в то же время заткнуть уши: настолько он был давящим.

Я вышел на балкон. Над городом – ни луны, ни звёзд. Только ровное небо почти чёрного цвета и тёмные окна пустых пока ещё домов. Звон длился минуту, не больше. А потом стих – как будто кто-то резко выключил.

Это был, как позже я узнал, Глас Совести – полуночный сигнал к «внутреннему размышлению». Скорее всего, заменитель отбоя. Ничего удивительного для страны, где даже сна, наверное, полагалось стыдиться.

С этой мыслью я всё-таки уснул.

Мне приснилось, будто я бегу по просеке, прочь от города. За спиной топот и крик – Гаврилов, в своей вечной шапке, мчится следом с сигаретой в руках и орёт:

– Дай прикурить! Дай прикурить!

Я споткнулся о большую черепаху, переползающую дорогу, упал, а он навис надо мной, тяжело дыша:

– Уходи отсюда. Не мешай нам спокойно жить…

Проснулся от резкого звука – не колокола, а дверного звонка. Часы на стене, стрелочные, к слову, совершенно обычные, показывали ровно восемь. После звонка в дверь ещё и постучали – вежливо, но настойчиво.

Я открыл. На пороге стояла женщина лет тридцати, в сером костюме и белой рубашке. Всё идеально выглажено, чёрные волосы – аккуратное объёмное каре с короткой рваной чёлкой, очень красивые карие глаза, выражение лица – как у человека, который уже три раза извинился мысленно, прежде чем войти.

– Серов Иннокентий Сергеевич?

– Он самый. Если вы с опросом – мне пока нечего вам ответить. Я тут ещё ничего толком не понимаю.

Она не улыбнулась, но уголки губ дрогнули.

– Меня зовут Нина и мне поручено ваше сопровождение. Я из ведомства Хранителей Совести, Отдел Реабилитации.

Если бы мне поручили сопровождать странного мужика из тайги, я бы задумался о смене профессии. Но Нина смотрела уверенно. Будто с такими, как я, она имеет дело каждый день. Она прошла внутрь, осмотрелась, после чего положила на стол небольшой пластиковый конверт.

– Это ваша идентификационная карта. Теперь она постоянная. С ней вы сможете получать питание, пользоваться транспортом, иметь доступ в общественные зоны и получать всё необходимое по запросу.

Я открыл. Внутри – тонкая карточка с логотипом в виде семи точек в кругу, как на шевроне у вчерашних «гвардейцев»

– А без неё?

– Без неё вы живёте, но не участвуете.

– Значит, вы – мой куратор?

– Помощник. На первое время.

– А потом?

– Потом вы либо адаптируетесь, либо…

– Либо?

– Либо возвращаетесь вовне.

– Понятно… – сказал я. – Ладно, Нина, раз уж вы моя помощница, скажите: как мне попасть в редакцию?

– Мне как раз рекомендовано доставить вас именно туда.

– В редакцию? О, отлично. А она далеко?

Она явно удивилась и чуть приподняла бровь.

– В центре, конечно. Я вас провожу и буду помогать первое время, пока вы не адаптируетесь.

– Ну да… Либо адаптируюсь, либо нет, – добавил я, улыбнувшись. – Ладно, дайте минут десять на кофе и одеться. Вы, кстати, не хотите кофе?

Она снова удивлённо посмотрела на меня:

– Я утром выпила уже свою норму, – после чего вдруг добавила, вспомнив, видимо, что перед ней «Маугли». Хотя, нет, скорее – «Тарзан». – Не волнуйтесь, Иннокентий. Здесь не причиняют вреда. Здесь исправляют.

– Отлично, – весело сказал я, – я как раз неисправимый.

И пошёл ставить чайник.

Чайник закипел тихо – без привычного громкого бульканья. «Боже… даже кипение здесь звучит воспитанно!» – подумал я.

Нина стояла у окна и разглядывала двор – или, скорее, делала вид, что разглядывала. А я стоял, и тоже делая вид, что жду чайник, а сам украдкой поглядывал на неё.

Красивая – бесспорно. В ней была та редкая красота, из-за которой мужчины теряют голову. Я не скажу, что я сама добродетель и что у меня никого не было, но сейчас… Сейчас, глядя на Нину, вдруг почувствовал: вот та девушка, с которой я хотел бы прожить жизнь.

«Эх, Кеша, Кеша… В себе разберись сначала, Ромео недоделанный», – укоризненно сказал внутренний голос.

Я вздохнул и взял закипевший чайник.

– У вас тут всё так… округлое, – сказал я, наливая кипяток в чашку и украдкой поглядывая на неё. – Даже мебель без углов.

– Углы – источник столкновений, – ответила она. – Мы стараемся от них избавляться.

– И от столкновений тоже?

– По возможности.

Интересно, а что они делают с людьми, у которых характер – сплошной угол? Обтачивают? Полируют до блеска? Или… списывают, как производственный брак?

Я допил кофе, сполоснул чашку, быстро оделся и уже через десять минут мы вышли. Возле подъезда стояла машина – такая же гладкая, как та белая вчера, только немного меньше размером и цвета «мокрый асфальт», как называли «там». Колёса утоплены, дверей вроде нет. Но, как только подошли ближе, часть корпуса плавно отъехала назад, как фонарь кабины пилота в самолёте. Если честно, как у той вчерашней белой машины Хранителей открывались двери, я даже не заметил: как-то было не до того.

– Личная, – указав на машину коротко сказала Нина, очевидно для пояснения. – Служебная, но личная.

Салон оказался светлым, почти без приборов. Только сиденья и узкая панель с нежно-голубой подсветкой. Никакого руля – Нина просто набрала какой-то код на небольшом, но широком экране.

Машина тронулась бесшумно, будто не ехала, а скользила. На улицах – ни одного рекламного щита, ни лозунгов. Только таблички на зданиях: «Дом Милосердия», «Ателье Справедливости», «Мастерская Памяти».

– Красиво, – сказал я. – И жутковато.

– Почему жутковато?

– Потому что слишком правильно. Когда всё идеально – всегда где-то спрятан подвох.

Нина быстро посмотрела на меня:

– Здесь нет подвохов. Есть только выбор.