Период полураспада. Том 2: Спецоперация

«Танки под Суровым. Правительство Рензи повержено?»

«Молодых людей хватают на улицах»

«Мы не откажем в помощи людям». Зелёное Королевство ввело квоты на количество беженцев в размере десяти тысяч человек.»

«Рензя убивает солдат. Как и почему молодых солдат кидают на передовую через неделю после вручения повестки?»

«Собираем всей семьёй. Почему семьи покупают солдатам отсутствующее снаряжение?»

«Конец апреля – вторая неделя войны. Рензя выстояла. Наступление Синей Федерации в тупике.»

«Трёхсторонние переговоры начались в столице Жёлтой Республики. Смогут ли стороны договориться?»

«Власти Рензенской Республики не согласны на автономию»

«Всё-таки автономия? Рензя согласилась на автономию.»

«Великий исход. В качестве жеста доброй воли Федерация отвела войска от Сурового и восточной части Рензи.»

«Войска Рензи скрытно укрепляют районы в горах. Война продолжится?»

«Переговоры зашли в тупик. Почему к концу мая так и не удалось договориться?»

«Контрнаступление Рензи. Новое правительство выбрало войну?»

«Армия Федерации отброшена на сотни километров, на линию реки Маккалая»

«Президент Дорогин подписал приказ о проведении частичной мобилизации»

«Мы отходим на более выгодные рубежи обороны, - пресс-секретарь Дорогина о недавних событиях»

«Глухая оборона. Сможет ли Рензя пробить укрепляющуюся Федерацию?»

«Первый месяц зимы. Федерации удалось стабилизировать фронт к концу июня.»

«Теперь не до смеха. В Федерации всё чаще появляются новости о нехватке снаряжения для мобилизованных.»

«Частичная мобилизация завершена, - объявление Дорогина»

«Зима кончилась так же неожиданно, как и началась. Федерация наступает.»

«Федерация наступает. Удастся ли Дорогину закрепится в восточной части Рензи?»

«Бои за Горький-Юрт. Хроника войны за десятое сентября.»

* * *

Прохладный, слепящий, пустой полдень. Шорохи утекающей и улетучивающейся земли под ногами. Громкое тарахтение двигателей. Крохотная слабенькая жизнь в отдалённом уголке.

Поправив ремень, Кирилл устало переставлял ноги и пытаясь отогнать неприятное ощущение недавнего сна. Несмотря на остатки зимы, он уже всем телом чувствовал наступающее лето начала сентября. На высокогорье дышалось всем иначе. Без привычного океанического пейзажа возникало странное чувство, будто это были совсем дальние и чужие земли – покинутые, отторгающие. Всё как будто говорило, что их здесь не ждут. В ответ на это, колонна с техникой упорно двигалась дальше. Понемногу, осторожно.

В своём сне, не помня детали, ему как будто было пусто и печально. Как будто что-то у него забрали – крохотное и последнее.

На броне едущей рядом машины, сидело двенадцать человек – два отделения, половина взвода. Редкие чудаки решали пользоваться собой, когда путь могла заменить неустающая до самой смерти техника. Пока ещё можно было позволить себе отдохнуть – кто знает, когда это был их выбор.

Вместе с бронемашинами ехали вечные спутники широкой территории – грузовики. Всё-таки заменить грузовичок своими силами люди могут лишь недалеко – мощь одного человека не идёт ни в какое сравнение с безжизненными цилиндрами и поршнями.

- Кирилл, залезай к нам, побазарим! Скучно без тебя! - бросил ему Гриша. Он сидел на броне, держась за металлические крепления сверху. Рядом сидел Дима с пустым выражением лица.

- Душно.

- Так мы сверху! Силы натратишь ещё!

- А-ай…

Отмахнувшись рукой, Кирилл продолжил идти. Час сидеть на металле – иногда, всё же, может и нужно ноги размять. Он ещё раз оглядел далёкое пространство: сухая короткая трава, рыжие торчащие валуны вдали – скудная печальная жизнь. Почему-то, несмотря на прохладу, ощущалась вся безжалостность работы солнца. Своими лучами оно давило и унижало всё, что сюда не просили. Будь Кирилл один, он бы, может, и повернул назад. Дошёл обратно в крошечный провинциальный город, сел на поезд – и вернулся к побережью океана в Миргород. Но он шёл. Шёл и терзался тянущей тревогой. Совсем скоро смерть, что он видел в безжизненных строках интернет-текста, станет перед ним жёсткой реальностью. Скорее всего, через несколько дней, он увидит то, что не сможет при всём желании забыть или откроет то в себе, что лучше бы не открывалось никогда. В любом случае, это было не его решение – всё, что он мог решить, уже было решено. Он держался за прошлое решение защиты, но, вместе с этим, откуда-то точило предательское сомнение. Как будто что-то попало в глаз, но никак не проморгаться – какие конструкции не придумай, всё равно найдётся рушащий вопрос.

В это время впереди на броне ехала женщина. Она печально смотрела на все жизни, что двигались с ней – ещё более печально сочувствовала им. Вместе с этим, она готовилась к будущему – тому, что придётся делать. Весь её путь был полон тянущей печали, как и окружающая скудность – в этом привыкать не приходилось. Для неё сомнений, ещё относительно недавних, не осталось.

Через два часа они уже были на месте. Расположение было в некогда процветающем рабочем детском лагере «Юность». Далеко не все корпуса были в сколь-нибудь приемлемом состоянии – ещё месяц назад здесь шли бои за каждый метр. Снаряды разрывали вложенный в кирпичи труд – разрушали потенциал детской радости. Детские крики сменились жутким писком прилетающего снаряда. Сначала «Юность» забросили, а затем и уничтожили. Детский лагерь стал отличным знаком, какие не может придумать ни один живой человек.

Жилой блок был огромным палаточным городком. В уцелевшей части, где когда-то оздоравливалась будущая жизнь, теперь был оперативный командный пункт: здесь решали, где в будущем будут жизнь умерщвляться. В небольшом леску неподалёку спрятались металлические монстры: танки, БТР, БМП. Рядом с ними стояли скромные командирские военные внедорожники и грузные печальные грузовики.

Когда-то давно такие дорогие вещи пытались всячески спрятать, одновременно с этим старались найти укрытие врага – сейчас этого не требовалось. Единственные, кто мог наблюдать это – птицы. Но они всегда сохраняли молчаливый нейтралитет. Они и не прочь были бы поделиться своим одиноким пространством, но то была недосягаемая величина – слишком дорогая и сложная, пока ещё непокорённая раскопанными данными Старого Мира.

Всего в этом расположении находилось несколько рот пехоты, отдельный танковый взвод и несколько артиллерийских.

На подъезде, БМП остановилась. Начали выбираться. Из соседнего грузовика вылез крепкий седой мужик и подошёл к бронемашине.

- Значит, так. Эту хуйню ставите туда, - он указал в сторону. – А вы трое – ноги из жопы достали, и за мной.

«Трое» - это Кирилл, Гриша и ещё один молодой парень. Мужчина подошёл к грузовику, оттуда уже выгружали ящики и ставили в растапливаемую рыжую грязь рядом.

- Вчетвером берите эту залупу и несите на склад.

- Так, может лучше к складу подъехать? – спросил Гриша.

- Я вижу, ты умный, бля? А ну быстро взял и понёс! Вы здесь чтобы носить, а не пиздеть. Бегом!

Тяжело предвкушая следующие двадцать минут удовольствий, они подхватили и понесли. Пыхтя, прошли открытые косые ворота лагеря. Их встретила старая выцветшая красная звезда – маленькой артефакт более развитой цивилизации, как и сотни мозаик по всей стране.

За воротами стояла сломанная временем статуя мальчика и девочки первопроходцев. На печально потемневшем бетоне осталось сбитое чьим-то недовольством лицо и небольшой платок на спине – символ первопроходцев. Так детям прививали любовь к будущему, надежде – отмечали красным знаменем прошлого рабочего страдания, маленьким платком. Не помня прошлого, не храня в сердце жгучую надежду, невозможно было двигаться вперёд, к преодолению тягот отчаяния – к сожалению, даже с этими вводными не получилось, снова.

- Пацаны, бля, перекур, - протянул Гриша, вытирая крупный пот с чёрных коротких волос. Поставили. – Ой, бля…

Трогая свои руки, Кирилл вытянулся и размялся.

- Да, нелёгкая бандура, - сказал он.

- А куда её нести вообще? – спросил один из незнакомых Кириллу солдат.

- На склад, - ответил Гриша.

- Это я понял, блять, а где он?

- Да хуй его знает, - ответил Гриша.

Позади загромыхало.

- Э, утырки. Чего дрочите там?! А ну съебали! – крикнул кто-то, высовывая свою лысую голову с водительского места в окно.

Сзади подъезжало несколько машин.

- А где склад здесь? – крикнул Кирилл.

- Справа! – недовольно крикнул водитель.

Солдаты нехотя подхватили груз и пошли вправо. За ними проехало несколько грузовиков – таких же, с которых они несли груз. За ними шли такие же группы, как и у Кирилла. Подбежал тот самый седой мужик.

- Что вы как с бабой? Если бы пиздили, так уже дома лежало под подушкой – а вы несёте. Давайте, живее! Если через десять минут на складе не будет лежать, до ночи будете круги наворачивать – поняли?

- Есть… - уже устало ответили солдаты. Взяв взаймы, они ускорили шаг и через пять минут стояли у входа на склад, расправившись с делом. Внутри стояла жуткая суматоха и Кирилл с Гришей постарались уйти быстрее, чтобы им не нашли новой работы.

- Может, перекурим? – спросил Гриша.

- Не, - отмахнулся Кирилл.

- Точно. Это ты правильно. А я посижу.

- А я пойду поищу наших.

- Давай-давай.

После этого они разминулись, и Кирилл пошёл в сторону, где было больше солдат – к палаткам. Скорее всего, там была жилая часть. По дороге его окликнули.

- Эй! – у одной из палаток стоял солдат с перебинтованной головой.

Отвернувшись от своего пути, Кирилл подошёл к солдату.

- Чё, как оно у тебя? Сигаретка будет? – спросил он.

Несмотря на то, что сам Кирилл не курил, при себе он держал небольшую пачку – на подобные случаи. В местах с особым режимом сигареты часто играли социальную роль: денег или возможных связей. Он достал из кармана небольшую, смятую от тяжёлого солдатского быта, пачку и протянул оттуда одну. Затем достал оттуда зажигалку, помог закурить.

- Спасибо, братишка, - тихо протянул солдат, мощно затягиваясь. – Как зовут?

- Кирилл.

- А меня Женя. Недавно здесь?

- Да только приехали. На границе несколько месяцев стояли. Где это тебя так? – спросил Кирилл.

- На «передке», где ж ещё. Держали мы позицию – до наступления. Две недели держали. Духи, суки, продыха не давали. Меня ещё ничего – так, контузия, «царапнуло» по голове. Некоторых пацанов – на куски.

Косым взглядом, заглянул Кирилл внутрь: часть солдат разговаривает, часть лежит без сознания. Каждый – как он. На вид, внутри было с два десятка человек. У кого-то болталась опутанная часть руки, у кого-то снаряд забрал ногу. Несколько человек несли печать отсутствия чего-то важного.

Они стоя молчали. Солдат наслаждался минутой требуемого наслаждения, а Кирилл не мог представить, что его ждало. Около минуты он заглядывал в глаза сослуживцу, но чего-то там не хватало – как бы Кирилл не искал, этого не было. Как у тех, кто сидит в палатке.

- Ну, давай, - сказал ему солдат. – Заходи, если скучно станет.

- Если будет чем ходить, - усмехнулся Кирилл и сам же замялся неловкой шутке.

Слушая невнятный бред человека, что лежал на кушетке прямо за стенкой палатки, Кирилл простоял с полминуты и пошёл дальше.

Вечером им раздали задания. Выход – на четыре утра. Перед отбоем подошёл Гриша.

- Что-то я очкую, - протянул он. – Тебе тоже страшно?

- Думаю, не страшно только тем, кто там не был, - куда-то в себя ответил Кирилл, задумавшись о возможном ответе Марины на этот вопрос. Сейчас её рядом не было – они увидятся только завтра, на построении.

- Я видосы в интернете видел – пиздец…

- Смотри, сам не стань героем «видоса», - ответил Кирилл. – Кто мне тогда дурацкие вопросы будет задавать?..

Гриша улыбнулся и ушёл. Такой трусливой улыбки Кирилл никогда не видел на лице друга – может быть, его собственное лицо выглядело ещё хуже? Гриша сел играть в карты с ещё несколькими парнями – такими же маленькими, как он сам. Им тяжело было нести знание о завтрашнем дне – поэтому они старались уйти в день сегодняшний, чтобы быстрее уснуть и проснуться. Что же будет «завтра», то будет «завтра».

«Интересно, сделает ли Дима что хочет?» - эта мысль тоже не давала Кириллу уйти куда-то в себя.

Ему противно было и пусто от этого. Внутри себя он всячески осуждал это: предать Родину? Сбежать? Куда можно упасть ещё ниже?

Месяц назад Дима пытался подговорить их троих уйти. Бросить позиции, попытаться уехать к границе и там просить убежище.

* * *

- Зачем вам дохнуть за этого деда? Чтобы он вошёл в историю? Всё равно, в синюшке жизни нет.

Дима преступно огляделся по сторонам, голос его был совсем серый. Гриша смотрел на него с испугом и надеждой.

- А там есть? – спросил Кирилл.

- Побольше, чем здесь. Мы тут как рабы живём, а нас все имеют: произвол чиновников, полиции – сажают ни за что. Теперь ещё и на войне умирать заставляют. Везде лучше, чем в этой стране.

Тяжело вдохнув, Кирилл подавил привычное ему негодование и просто ответил:

- Если хочешь – беги из «этой» страны. А я в своей – останусь. Здесь живёт моя мама, сестра, друзья, я здесь родился – если тебе плевать на других, мне нет.

- Димон, это реально как-то… - растерянно сказал Гриша.

- Ты тоже хочешь умереть ни за что?

Гриша замялся и отчаянно сел. Повисло молчание.

- Понятно. Хотите умирать – пожалуйста, - разочарованно добавил Дима.

Его план не удался, потому что сам он не смог бы решиться и спланировать дело. Без Кирилла это было невозможно.

В злом отчаянии Дима заявил:

- Тогда я сдамся в плен. Раз вы жить не хотите – не мешайте хоть мне.

* * *

После этого они нормально не разговаривали. Гриша ещё как-то перебивался с ним словами, но вот с Кириллом больше ни слова не по службе. Как-то пару раз пытался Кирилл его разговорить, даже через Гришу – ни в какую.

Думая с другой стороны, Кирилл понимал этот страх по-человечески – разве можно судить кого-то только за то, что он хочет жить? На взгляд Кирилла это неправильно, но, если у Димы всё получится, он за него порадуется. Если ещё кто-то согласен просто жить, отказываясь преследовать достоинство – пусть живёт.

Следующим утром их подняли в темноте. Дали собраться – и увезли. С десяток грузовиков под прикрытием двух БМП – вот и вся первая волна штурма города. Лейтенант объявил, что их отряду нужно пройти до центральной части, захватить здание администрации города. Из четырёх предполагаемых рот выделили две. Одна нападает с западной части, другая – с восточной.

Напротив Кирилла сидела Марина. Она казалась спокойной и отрешённой – в отличие от нескольких солдат и солдаток из взвода. В отличие от половины взвода, на ней и Кирилле, была каска, бронежилет.

- Пойдём, наконец-то, этих уродов мочить, - сказал Рыжий. – Так заебало сидеть как крыса в тылу. Они наших синих ребят убивали, а мы там… в теплоте…

Кто-то тихо склонил голову и молился, закрыв глаза. Почему-то вместе с ними молился и Гриша – немного было слышны его шёпотки.

Грузовик подбрасывало на кочках. Деревянные лавочки больно отбивали соприкасающиеся невезучие места. Начались гулкие раскаты взрывов очищающей артиллерии. Внутри со всем обмундированием и ящиками по середине было очень тесно.

- Подъезжаем, - скомандовал лейтенант.

Через минут десять-пятнадцать действительно грузовик остановился. Трещала и устало скрипела остальная техника.

- Взвод, на выход, - новая команда лейтенанта. – И выгружайте ящики.

Запотевшее лицо приятно обдало пусть и сухой, но прохладой. Кирилл поправил автомат и потянулся, чтобы размяться.

- Пизде-ец, сраку всю отбил, - пожаловался Гриша.

- Ага, как будто всю ночь жарили, - согласился Кирилл.

- Э, ты чё! – возмутился Гриша. – Из этих?!

Вовсю Кирилл засмеялся.

- Да шутит он, успокойся, - серо ответила Марина.

- Знаю я такие шутки! Ты смотри, а то я с тобой в толчок больше не пойду!

Где-то в нескольких километрах взорвалось.

- Олешков, чего булки мнёшь? Давай разгружай, пока не прилетело! – крикнул лейтенант.

- Леня, давай сюда! – прикрикнул ему Рыжий, держащий на краю ящик. – Я тебе на голову его сейчас кину!

- Кудрецова, что у тебя за бардак? – крикнул лейтенант.

- Бегом! – крикнула Марина.

Вся группа Марины бросилась разгружать. Не смотри на то, кто женщина, кто нет – все бедные одинаково несли на себе тяжесть первородного греха государской службы.

За полчаса разгрузили, отнесли к «точке»: небольшому частному дому, окружённому и укреплённому несколькими пулемётами с дозором – по огороду растянулась короткая линия окопа, на всякий случай. Сложили в хорошо построенный гараж. Повсюду, тут и там, стояли ящики – десятки. Это был один из опорных пунктов под городом. Быстро узнали, что бои уже идут в городской черте. Здесь было относительно безопасно. Разбили по группам, дали задачи, собрали снаряжение – и в путь.

Группа Марины выступала вместе с другой группой. Всем отделением командовал старший сержант Игнатько. С виду, спокойный и даже приятный. Как будто шестерёнки в его черноволосой кучерявой голове складывались на лету, на ощупь – он знал, что делать. Почему-то он носил одну гранату с собой в кармане сзади.

Марину успокоило, что не ей дали командовать отделением – всего лишь заместитель.

Каждому выдали по нескольку «рожков» - обойм – сухой паёк, несколько гранат и две карты. Лейтенант быстро показал, как идти – на машине нормально не подъехать, вражеская артиллерия. Пошли.

Первыми штрихами их встретил сидящий на лавке дед. Весь сухой, как будто выжат. Глаза его смотрели на надпись напротив «нет войне», а снизу наперекор всему вытянулись белоснежные ромашки – как будто из протеста.

- Дед, шёл бы ты, - сказал Гриша.

Пожилой не ответил.

- Дед! Говорю, уходи отсюда! – Гриша подошёл и попытался взять его за плечо, но с испугом и омерзением отпустил: - Он как будто мёртвый уже.

Марина подтянула автомат, ощупала деда – пульс, тепло, хоть что-то успокаивающее.

- Что, сдох? – спросил с детским нервным испугом Гриша.

- Леня, успокойся. Сдох и сдох, чего бубнеть-то, - сказал Рыжий.

- Слыш! – начал заводиться Гриша. – Это дед! Уважение имей, он пожилой уже!

- Да похуй на этого хрыща. Как будто он один тут подох уже… - едко ответил Рыжий.

Гриша от трусости уже набрался храбрости, как их прервала Марина:

- А ну успокоились! Иначе я вам двоим как всыплю, потом ходить не сможете.

- Не надо, - взмолил Гриша.

Рыжий не ответил. Остальные, кроме Кирилла, разочарованно отвели глаза и стали думать: идти им дальше или надеяться на продолжение.

- Оставим его. Не понимаю. Вроде, тёплый, моргает, а ничего больше не делает, - сказала Марина. – Может, убогий какой.

- А если его захерачат тут? – волновался Гриша.

- Да, реально как-то нельзя так… - сказал кто-то из отделения.

- Он возле «точки» сидит, что с ним будет? – вставил Игнатько. – Пошли. А то так на позиции не выйдем к полудню – меня потом ебать будут. Да и хуй его знает, сколько наших поляжет, если мы проебёмся. С этим дедом ясно всё – надо о живых подумать.

После этого все развернулись и ушли. Гриша ещё раз полутрусливо обернулся, как бы прося прощения за нарушенные традиции, вспомнил с грустью своего деда и единственное счастливое детство с ним, и пошёл дальше. Дед как сидел, так и продолжал.

Следующие ноты человеческой трагедии встречались дальше кривыми надписями «НЕ СТРЕЛЯЙТЕ ТУТ ДЕТИ» или «МИРНЫЕ» краской на заборе. Это выглядело злой насмешкой над первобытными потугами человека: средство одно, а выражение совершенно иное.

Были и другие слова: «СМЕРТЬ НЕВЕРНЫМ», «СДОХНИТЕ КАК СОБАКИ», «СЛАВА РЕНЗЕ», «МЫ УБЬЁМ ВАШИХ ДЕТЕЙ». Нескольким людям становилось неуютно от прямого проявления недовольства, кто-то набирался от этого решимостью.

Сразу за первой линией домов во всей красе открылось то, что можно было увидеть в интернете и мельком, в открытую часть грузовика: руины, ямы, мусор, трупы. Последнего было мало и едва заметно – здесь успел пройтись отряд, который убрал к стенам и за заборы «сопутствующие потери». Больше было грязной одежды, вещей.

Видимо, чтобы напомнить людям о подавленной жизни, ветер выносил что-то лёгкое из усталых разбитых домов – прямо на дорогу, покрывал ненужной материей кусты и травы. Можно было заметить, как в несколько щелей, пытаясь спастись от забвения, забились старые фотографии: новогодние, с друзьями, на дне рождения, из-за рождения ребёнка или его приезда к бабушке с дедушкой в деревню, впервые на море – такие знакомые и совсем неизвестные. Ненужные и чужие, как и всё происходящее вокруг. Всё-таки Смерти было всё равно на то, что кто-то хотел жить – она пришла, возвела строгие правила и села править.

Марина нашла несколько фотографий, бросила на них свою печаль:

«Дом оставили до или после? Это мы разрушили или их поколение само?»

После этого аккуратно вставляла обратно и уходила. Ей казалось, будто она видела эти фотографии тысячи раз: ёлки со стеклянными цветными игрушками, праздничные столы по всякому поводу, ещё спокойное и радостное детство – совсем чужое для неё, потерянное. Ей хотелось бы плакать, но это давно перешло в отупляющую злобу. Она наполнилась ей и пошла твёрже.

Сразу за этой линией встретили их обугленные останки нескольких панельных многоэтажек – окраинный спальный район. Чёрные линии упадка тянулись от пустых окон. Как будто останки смотрели на всё десятком пустых глазниц и плакали засохшей золой. Видимо, они вспоминали своё радостное детство, когда вышли из рабочих рук, как слышали они плач новой жизни и последующее за ним волнение с зовом домой. Вспоминали это и не хотели распадаться, держались лишь одним этим прошедшим счастьем.

Каждый отмечал масштаб для себя: кто-то со страхом, кто-то с восхищением – один человек даже обвёл себя религиозным символом, в поисках защиты. Снова где-то громко захлопало. Все припали к стенам, кто-то лёг в разбитую мелкую рыжую грязь.

- Арта работает. Суки, нас выкурить хотят. Нихуя – это мы вас выкурим, выблядки ебаные, - сказал Рыжий.

Старший сержант дал знак – пошли дальше. Прошли половину района. В его остановленном сердце лежал разбитый детский сад. Нарисованные на стенках детских площадках герои рабочих мультфильмов были прострелены и частично стёрты происходившей ненавистью.

«Мы нарисуем новые, - подумал Кирилл. – И мультики, и стены, и надежды. Только разберёмся с этим. Извините, дети.»

Тем не менее, его что-то внутри смущало и куда-то тянуло. Он отмахивался от этого бессознательно, но это нисколько не помогало.

Недалеко приглушённо быстро защёлкало, затем взорвалось. Снова «присели», озираясь.

- Пошли вдоль дома, мы тут со всех сторон на ладони, - сказала Марина. Она смотрела на разбитые окна домов, что закрывали прямым углом этот двор, искала вражеские глаза и дула оружий.

Сегодняшняя картина выглядела законченной. Двадцать лет назад безумная жажда наложила первый слой красок, но чего-то не хватало. Не хватало масштаба, решительности, чтобы увидеть картину. Даже просто так это всё выглядело бы ещё не так, но в этот пасмурный день заканчивающейся зимы – тонкое нужное дополнение тревожной тоски.

Пройдя район, они вышли на пустые прилавки небольшого спального рыночка. Несколько стоек будто снесло ветром – совсем рядом была тёмная отметка взрыва. Видно было, что асфальт держал напор из последних сил и кое-где не выдерживал, пробивался.

Стрекотания становилось ближе. Через дорогу небольшой, но гордой стеной высились когда-то уютные пятиэтажки.

- Разделимся. А то один прилёт, и все поляжем, - сказал Игнатько, нервно покусывая губу. Он думал. Думал о том, как бы дойти сегодня живым, как бы вернуть его ответственность в сохранности. Что-то внутри впитывало щелчки и хлопки – впитывало и росло. – Марина, бери своих и иди вдоль по внутренней части района, а мы чуть углубимся – встретимся на перекрёстке дальше.

- Поняла, - кивнула Марина. Она жестом показала своей группе и те пошли за ней.

Перед домами рядком вдоль дороги стояли высокие живые столбы – тополи, принуждённо тянущиеся к верху. Нехарактерное для этих мест растение было привезено и старательно привито в рабочее время, чтобы улучшить качество воздуха. Каким-то чудом оно прижилось, хотя в остальной части Содружества это не получилось.

За деревьями, вдоль дорожки, тянулся металлический низенький уставший забор, удовлетворяющий чей-то очень интересный вкус. Отделял этот заборчик полисадник – придомовую территорию. Под несколькими окнами была старательно отделена и ухожена клумбочка, тогда как под остальными безинтересно росла трава. Новые побеги уже можно было различить в прошлогодних сухих печальных останках.