Я здесь. Путь наблюдателя

И произошло почти то же, что когда-то с дедушкой. Она не оборвала меня. На следующее утро за завтраком оложила передо мной книгу о пирамидах – с историей, схемами, размерами, практическими описаниями конструкций.

Я нашёл размеры и побежал к папе. Папа умел строить почти всё, поэтому для меня вопрос был не «можем ли мы?», а «когда построим свою?» Я долго ходил за ним с этой идеей. Он обещал. Свою пирамиду мы так и не построили.

Зато Ирина Николаевна однажды утром вдруг оживилась и с почти детской искрой сказала: «Виктор Иванович, я вспомнила, куда можно отвезти Костю. Показать ему настоящую пирамиду». Она была человеком с широким кругом знакомств и знала множество необычных мест.

Через пару дней мы поехали на Новорижское шоссе к большой закрытой пирамиде. Внутри продавались сувениры, вода, разные предметы. Папа задержался у прилавка, Ирина Николаевна что-то рассматривала, а я почти сразу оторвался от них и пошёл один.

Я обходил внутреннее пространство и всё время смотрел вверх. Ирина Николаевна говорила, что где-то выше должен быть ещё один уровень или площадка, построенная по той же логике. Я искал глазами лестницу, подъём, след конструкции – ничего не находил.

Но это почти не имело значения. К тому времени Египет уже давно существовал в моём воображении: книги, фильмы, фараоны, музейная экспозиция с мумией и древними предметами. И теперь, стоя внутри современной пирамиды в Подмосковье, я вдруг почувствовал себя так, будто действительно шагнул в Египет.

Разум прекрасно понимал: вокруг Россия, дорога, лес. Но пространство совпало с образом, который много лет жил внутри. На несколько минут четырнадцатилетний я чувствовал себя чуть ли не фараоном.

Мы вышли, сфотографировались на фоне пирамиды. Эта фотография сохранилась у меня до сих пор. Потом заехали в большой магазин, купили продукты и вернулись домой. Несколько минут назад я мысленно был в Древнем Египте, а теперь сидел в машине среди пакетов. Жизнь очень быстро возвращала меня на землю.

После отъезда пани Ванды оставшаяся часть лета стала тише. У Ирины Николаевны была немецкая овчарка Марго; у неё появились щенки, и одного я позже увёз в Молдову. А ещё было озеро. В жаркие вечера мы ходили купаться, и именно Ирина Николаевна научила меня лежать на спине и доверять воде.

За несколько недель я увидел слишком много, чтобы успеть всё понять. Поэтому я просто впитывал.

Когда через несколько месяцев я вернулся в родной посёлок, он стал маленьким. Не «показался» маленьким – я физически ощущал его иначе. Сам посёлок не изменился. Изменился масштаб внутри меня.

Наверное, впервые я так ясно почувствовал: среда меняет человека. Можно уехать одним и вернуться в то же место уже с другой картиной мира.

Глава 30. Физика, которую я не любил

Осенью 2004 года я вернулся в Молдову и пошёл в восьмой класс. После огромной Москвы жизнь снова сузилась до знакомой школы, кабинетов и уроков – только сам я уже смотрел на них немного иначе.

С физикой у меня были странные отношения. Биологию я любил. Математику – нет. А физика слишком часто требовала именно того языка, который мне не нравился: формул, расчётов, аккуратных чисел.

Однажды преподаватель предложил классу практическую задачу. Представьте тоннель. В середине одна лампа. Человек входит с одной стороны, включает свет, проходит тоннель и должен выключить лампу уже на другом конце, не возвращаясь назад.

Учитель пообещал высшую оценку – десятку по молдавской системе – тому, кто сможет сделать рабочее решение.

Сегодня я знаю: это обычное управление освещением из двух мест, схема с проходными переключателями. Тогда такого термина я не знал. Зато понимал, как работает двухпозиционный тумблер, и точно знал, где найти нужные детали у дяди.

Я пришёл домой, взял кусок фанеры, лампочку и два переключателя. Минут за десять собрал модель тоннеля. На следующий день принёс в школу, подключил – включил с одной стороны, выключил с другой. Всё заработало. Десятку я получил.

Но преподавателя, кажется, больше заинтересовала не оценка, а то, как я решил задачу. Он предложил не останавливаться и собрать что-нибудь серьёзнее.

Так на доске постепенно появился целый маленький объект автоматики. Я собирал всё, что находил в дядиной радиобарахолке: реле, блоки, датчик дыма, сейсмический датчик, элементы сигнализации, лампы.

При условном возгорании включалось дымоудаление – в роли вентилятора работал маленький кулер от компьютерного блока питания. Для имитации пожаротушения я взял автомобильный насос омывателя, пластиковые ёмкости, трубки и шланги. Насос действительно перекачивал воду.

Это был не рисунок системы. Она по-настоящему работала – только в миниатюре.

Датчик фиксировал событие. Реле переключало цепь. Включался исполнительный механизм. Сейчас я понимаю, что на той доске уже существовал принцип, который много лет спустя станет обычной частью моей профессии: датчик – логика – исполнительное устройство.

Учитель предложил показать макет в соседней крупной школе. Мы приехали, продемонстрировали систему ученикам. Директор попросил оставить её для школьной технической экспозиции или уголка радиолюбителя. Я оставил. Что с макетом стало потом, не знаю.

После этой истории по нашей школе и посёлку разошёлся слух, что я умею чинить технику. Домой к маме начали приносить пылесосы, чайники и другие приборы. В восьмом классе у меня уже были все шансы открыть маленькую мастерскую.

Но ремонт как заработок меня тогда не увлёк. Я чинил только своим – сестре, её подруге, тёте, близким. Мне было интереснее не получить деньги, а понять, почему вещь перестала работать и как вернуть её к жизни.

По школьным оценкам я мог не любить физику. Но инженер внутри уже говорил своим языком.

Глава 31. Когда мир раскрылся слоями

В том же восьмом классе появилась химия.

Кабинет химии был беднее биологического, больших демонстрационных опытов я почти не помню. Поэтому открытия происходили иначе – через теорию и узнавание знакомых вещей вокруг.

Ржавый металл. Уксус и пищевая сода. Изменение цвета. Пузырьки. То, что раньше выглядело обычной бытовой вещью, вдруг получало название: химическая реакция.

Материя не просто существует. Она взаимодействует, окисляется, соединяется, перестраивается.

Особенно запомнилась тема атомов и молекулярной массы. На коротком школьном отрезке я практически знал таблицу элементов и относительные атомные массы наизусть.

После микроскопа я уже понял: в капле есть клеточный мир. Химия показала, что сама клетка состоит из ещё более маленького мира – молекул и атомов.

Ядро. Протоны. Нейтроны. Электроны вокруг ядра.

Я только заглянул внутрь клетки – а там снова открылась дверь.

Биология показывала жизнь. Электричество – невидимую силу и передачу информации. Химия – превращение вещества.

И всё это пришло почти одновременно.

Информации становилось слишком много, но мне не хотелось, чтобы её стало меньше. Я боялся упустить деталь.

Сегодня я понимаю, что тогда произошёл фундаментальный запуск исследователя.

Я не просто собирал факты. Я пытался собрать из них единую карту.

Мне казалось: мир обязательно должен складываться в единую картину. Нужно только найти все её части.

Глава 32. Дирижёр

В те же школьные годы, чем глубже я заходил в биологию, тем меньше меня устраивали отдельные факты.

Кто управляет сердцебиением? Почему сердце не забывает сокращаться? Почему одна клетка становится частью кожи, другая – мышцы, третья – нервной ткани? Почему организм не рассыпается в хаос?

Учитель отвечал языком биологии. Он не уходил ни в религию, ни в мистику.

На вопрос «откуда клетка знает, кем ей стать?» он говорил о биологических реакциях, внутренних механизмах и биологических часах.

Это были ответы. Но для меня – не последние.

Хорошо. А откуда взялся сам этот порядок?

Сегодня я бы сказал: я искал не отдельный механизм, а принцип организации.

Я искал дирижёра реальности.

При этом сам учитель дал мне огромный спектр знаний о человеческом организме: мозг и нервная система, память, речь, координация, эндокринная система, восстановление тканей.

Меня поражало, насколько много тело делает без моего сознательного участия.

Я сплю – сердце работает. Не думаю о пищеварении – оно происходит. Не отдаю клеткам команду восстанавливаться – ткани всё равно обновляются.

В школьной модели нам показывали области мозга, связанные с речью, памятью, координацией. Сегодня я знаю, что реальная нейронаука сложнее простой схемы «одна зона – одна функция», но для подростка сама идея уже была потрясающей.

Чем яснее становилась механика организма, тем сильнее звучал вопрос: если передо мной такой огромный оркестр – где партитура?

Глава 33. Мой живой кабинет

Учебный год закончился. Следующее лето, 2005 год, было разделено на две части. Сначала мы с папой приехали поездом в Москву и остались в квартире на улице 1905 года. Отец работал в городе, поэтому ежедневно ездить из Подмосковья было неудобно.

Первые дни пришлись на рабочую неделю. Папа уже на следующее утро ушёл на работу, а я остался один. Не боялся выходить – скорее не хотел создавать ему лишнее напряжение. Мобильный телефон у меня уже был, но постоянного контроля звонками тогда ещё не существовало.

Я помню странное спокойствие тех дней. Огромная Москва была вокруг, но моё пространство сначала ограничивалось домом и ближайшими улицами. Потом папа однажды показал мне маршрут к Московскому зоопарку.

И начался мой собственный учебный день. Почти месяц я ходил туда снова и снова – утром уходил и возвращался к вечеру. Сначала как посетитель. Потом уже как человек, который знает каждый поворот.

В школе животный мир был рисунками, таблицами, скелетами и названиями видов. Здесь он дышал, ел, спал, злился, смотрел на меня в ответ. Я мог подолгу стоять возле одного животного, уйти, вернуться и заметить что-то новое.

Однажды девушка в кассе, заметив одного и того же подростка который день подряд, осторожно спросила: «У тебя всё нормально? Родители есть?» Я даже удивился. Конечно, есть. Просто ей, видимо, трудно было понять, зачем одному мальчику почти месяц приходить в зоопарк каждый день.

Каждый вечер я рассказывал папе, что увидел. Через какое-то время он понял: зоопарк я, кажется, исследовал уже до предела. И однажды с балкона показал мне на другое место – магазин, связанный с авиацией.

Я зашёл туда и пропал уже в другом мире. Это был одновременно магазин и маленький музей: модели, детали, двигатели, готовые самолёты. Денег у меня почти не было, и продавцы быстро поняли, что я пришёл не покупать, а смотреть. Но смотрел я очень внимательно.

На выходных мы ездили в Подмосковье, к нашему участку рядом с Ириной Николаевной. Там по соседству жил Кирилл. Его прошлое было связано с авиацией; позже я узнал, что в детстве он занимался авиамоделизмом, а взрослую жизнь тоже успел связать с авиационной профессией.

С каждым выходным мы общались всё больше. Когда я рассказал ему про авиационный магазин, два мира моментально соединились: то, что я рассматривал на полках, для Кирилла было частью реальной жизни.

Глава 34. Самолёт, которого ещё не было

В магазине меня увлекла не готовая модель. Там продавался большой набор для самостоятельной сборки: коробка, полная деревянных деталей, инструкция, элементы конструкции. Самолёта ещё не существовало. Его нужно было создать.

Сам набор стоил ещё терпимо. А двигатель по тем временам был дорогим. Я ждал папину зарплату, кажется, сильнее, чем он сам. Когда деньги появились, папа сделал вещь, масштаб которой я гораздо лучше понимаю сегодня: оставил в магазине примерно половину зарплаты, и мы вышли с коробкой и двигателем.

Почти сразу после этого его московский рабочий этап закончился, и оставшуюся часть лета мы жили в Подмосковье. Для меня всё пространство сузилось до Кирилла и самолёта.

Каждый вечер я приходил к нему и видел, как из россыпи реек и деталей появляется форма: фюзеляж, крыло, хвост. Кирилл был своеобразным человеком. Он объяснял всё и разрешал задавать сколько угодно вопросов, но основную точную сборку предпочитал выполнять сам.

Без настоящей работы он меня всё же не оставил. Однажды поручил изготовить топливный бак: металл, две медные трубки, пайка. Это была территория, которую я уже понимал. Я спаял бак по его указаниям и впервые почувствовал, что делаю не декоративную деталь – через этот узел двигатель действительно будет получать топливо.

Для испытания Кирилл сделал простую деревянную стойку, закрепил двигатель, бак и винт. Особенно в память врезался запах модельного топлива – эфир, касторовое масло и ещё какой-то компонент, название которого я уже не помню.

Этот запах останется со мной на десятилетия. Потом я буду много летать на обычных самолётах, и иногда похожий технический запах возле аэропорта мгновенно будет возвращать меня к той доске, маленькому двигателю и лету 2005 года.

Кирилл дал мне задачу – добиться запуска двигателя. Он не хотел заводиться. Первый день закончился ничем. На следующий я продолжил. Попыток было столько, что пальцы болели, но бросить я уже не мог. Задача превратилась в личный спор между мной и маленькой железной машиной.

И вдруг двигатель ожил. Резкий звук, дым, вибрация, запах. Я, кажется, пищал от радости. Ирина Николаевна почти аплодировала из-за забора. Папа понял, что получилось. А Кирилл вылетел из дома так быстро, что я сначала решил: что-то сделал не так.

Но на его лице была почти младенческая радость. Взрослый мужчина на несколько секунд снова стал мальчишкой, который когда-то сам запускал такие моторы.

Это была моя первая большая инженерная победа: если механизм не работает, это ещё не значит, что он не заработает.

Глава 35. Первый полёт

После двигателя оставалось закончить крылья. Их обтягивали специальной плёнкой: она натягивалась на деревянный каркас и под горячим воздухом становилась ровной, плотной, повторяя форму крыла.

Перед самым финалом Кирилл сказал: «Сейчас будет самый важный момент». Он подставил под самолёт два пальца в определённой точке и отпустил второй рукой. Модель осталась лежать на пальцах и слегка наклонилась носом вперёд.

Так он показал мне центровку. Я тогда запомнил это почти как «нулевой центр тяжести». Позже понял смысл точнее: самолёт должен быть правильно сбалансирован. Именно поэтому Кирилл так тщательно подгонял каждую деталь – красивый самолёт мог плохо лететь, если масса распределена неправильно.

Ещё одной моей задачей стала ручка управления. Две деревянные накладки, между ними алюминиевая деталь. Мы с папой втайне доводили дерево, шлифовали его, пока ручка не стала приятно лежать в ладони. К ней крепились два корда, уходившие к модели.

День первого полёта я помню особенно ярко. Перед домом Кирилла была большая открытая площадка, почти центр деревни. Стоило нам вынести самолёт, как вокруг постепенно начали собираться люди.

Кирилл встал в центре круга с ручкой управления. Самолёт держал я. Двигатель теперь запускался уже гораздо легче. По его команде я сделал несколько быстрых шагов и отпустил модель вперёд и немного вверх.

Самолёт, которого недавно не существовало, полетел.

Сначала Кирилл сам сделал несколько кругов, будто возвращаясь в собственное детство. Потом позвал меня в центр. Я взялся за ту самую ручку рядом с ним и впервые почувствовал, как небольшое движение ладони меняет положение машины в воздухе.

Дальше навык рос с каждым новым вечерним запуском. Самолёт хранился у Кирилла в почти пустом гараже: мы боялись повредить тонкую обтяжку крыла среди папиного привычного творческого хаоса, инструментов и острых предметов.

Мне быстро стало мало самой кордовой схемы. У меня была старая радиоуправляемая машинка, которая уже плохо работала, но пульт и привод оставались живыми. Я предложил Кириллу следующим летом попробовать поставить радиоуправление и избавиться от тросов.

Сегодня не так важно, насколько технически зрелой была эта идея. Мне было пятнадцать. Главное – я уже не хотел только повторять готовое. Хотел соединять разные системы, переделывать и улучшать.

Глава 36. После молнии

25 августа я уехал обратно в Молдову. На этот раз без папы. Он договорился с надёжным знакомым проводником и оформил необходимые документы на сопровождение. На границах я стоял рядом, показывал паспорт и постепенно добирался домой.

В Кишинёве меня встретила папина сестра Полина с моим двоюродным братом. Ночь я провёл у них, на следующий день они посадили меня на автобус в сторону родного посёлка.

Примерно через три недели, около середины сентября, позвонил папа.

По рассказу Ирины Николаевны, днём небо резко затянуло и началась гроза. Молния ударила прямо в дом Кирилла. Начался пожар. Огонь уничтожил помещение, где хранился самолёт, а затем добрался и до папиного дома.

Я слушал папу и чувствовал, как всё, что ещё недавно существовало перед глазами, рассыпается. Первым вопросом почему-то было: «А Ирина Николаевна? С ней всё хорошо? Её дом уцелел?»

Когда папа сказал, что да, я выдохнул. И только потом пришло другое понимание: самолёта больше нет.

Было жалко не только вещи, которую мы строили всё лето. Сгорел и проект будущего – тот самый план на следующее лето, радиоуправление, продолжение работы с Кириллом.

Самолёт сгорел вместе с проектом, которого мы ещё даже не начали.

Участок Кирилла позже продали. Через годы папа ещё поддерживал с ним связь и однажды встретил уже совсем другого человека: Кирилл глубоко ушёл в церковную жизнь и со временем стал священником.

Я не знаю, был ли пожар для него причиной этого поворота или только одной из многих ступеней. Мне легко было бы задним числом сказать: Бог забрал у него прежнюю жизнь. Но это уже интерпретация.

Факт был проще и сильнее: человек, который летом учил меня поднимать самолёт в небо, спустя годы выбрал совсем другое небо.

Вокруг меня и раньше появлялись такие фигуры: церковь, Ирина Николаевна, пани Ванда, Кирилл. Люди, после которых внутри запускалась новая цепочка вопросов. Я не хочу превращать книгу в каталог «необычных людей». Мне важны только те, после которых направление действительно менялось.

Глава 37. Кто приносит личность?

Осенью 2005 года начался девятый класс. В биологии мы подошли к теме рождения человека.

Мы изучали репродуктивную систему, зачатие, хромосомы, наследственность, развитие эмбриона.

Учитель последовательно объяснял: соединяются половые клетки, возникает первая клетка нового организма, начинается деление, формируются ткани, органы, сердце, мозг.

В биологическом смысле процесс становился всё понятнее.

И именно поэтому во мне вдруг возник другой вопрос.

– А кто насыщает эмбрион личностью?

Сегодня эта формулировка звучит необычно, но именно так я тогда чувствовал проблему.

Я хотел понять: где появляется тот, кто однажды откроет глаза и скажет «я»?

Наследственность передаёт огромный объём информации. Один набор хромосом приходит от матери, другой – от отца. Черты личности не лежат в одной отдельной хромосоме: они формируются сложным взаимодействием генов, развития мозга, среды и опыта.

Но подростком я ещё не умел разделять эти уровни.

На одном из уроков учитель использовал метафору, которая осталась со мной навсегда. Он рассказывал о новых клетках так, будто они «становятся в строй» и ждут сигнала – куда им направиться и во что превратиться.

Сегодня я понимаю, что это была образная школьная модель. Реальная судьба клетки определяется множеством сигналов: взаимодействием с соседними клетками, химическими градиентами, факторами роста, гормональными влияниями, включением и выключением генов.

Но меня тогда потрясла одна простая мысль:

Клетки обмениваются информацией.

Большинство клеток организма несут почти один и тот же геном, но работают совершенно по-разному. Какая-то система координирует, когда и какие программы должны включаться.

Механизм становился понятнее. Мой вопрос – нет.

Я чувствовал границу школьного объяснения. Не потому, что учитель был слабым. Наоборот, он дал мне слишком много, чтобы я остановился на первом ответе.

Как когда-то церковь дала мне язык Бога и души, но не закрыла моих «почему», так биология дала клетку, ДНК и сигналы – и оставила открытым вопрос о личности.

Если клетки собирают тело – откуда появляется тот, кто однажды будет всё это переживать?

Тогда я ещё не называл этот вопрос словом «сознание».

Но путь к нему уже начался.

Глава 38. Август, который всё заглушил

Летом 2006 года я закончил девятый класс. Почти через сутки после выпускного мы с папой снова уехали в Москву. У него ещё оставалась мысль перевести меня учиться туда, возможно, в районе Звенигорода.

Но после пожара исчезла прежняя опора. Дома больше не было. Папа был зажат между работой, документами, поиском школы и обычной необходимостью держать собственную жизнь. Московский план не сложился.

Примерно через месяц я вернулся в Молдову. Ближе к сентябрю нужно было решать вопрос дальнейшей учёбы в Кишинёве. Старшая сестра хорошо знала город и учебные учреждения и помогала мне разбираться с этим взрослым миром документов и поступления.

Казалось бы, именно этим и должно было запомниться лето после девятого класса. Но почти всё затмил август.

Во время обычной вечерней прогулки по посёлку я увидел трёх девушек – Лилю и двух её двоюродных сестёр. В памяти они остались красивыми, яркими, будто светящимися на фоне привычной улицы.

Я быстро разузнал, кто они и откуда приехали. Сам момент начала общения память уже стёрла. Но чувство помню точно: будто чиркнули спичкой.

Роман длился около месяца. По календарю – почти ничего. Внутри – целая жизнь. Мы могли часами сидеть на лавочке возле её дома, разговаривать, молчать, ждать следующей встречи. Несколько часов ощущались как несколько минут.

В шестнадцать лет весь прежний поиск внезапно ушёл из фокуса. Космос, клетки, Бог, пирамиды, электроника, все мои бесконечные «почему?» будто выключили.

Мне впервые показалось, что весь мир может помещаться в одном человеке.

Незадолго до 1 сентября Лиля уехала обратно в Кишинёв. Я тоже начинал там новую жизнь и надеялся, что отношения продолжатся. Но наши дороги постепенно разошлись.

Много лет спустя мы всё ещё знаем друг о друге. Когда я начал писать эту книгу, я написал Лиле и спросил разрешения оставить здесь её настоящее имя. Она была приятно удивлена, что станет частью этой истории. Тогда я задал ей ещё один вопрос: «А что помнишь ты?» Мне было важно впервые увидеть тот август не только из собственной памяти.

Её ответ удивил меня точностью деталей. Она помнила день у пруда – как я взял её за руку и мы вместе пошли домой. Помнила наши прогулки по улицам села, когда, по её словам, «просто никто больше не имел значения». Помнила, как я пел ей какую-то песню, которая почему-то особенно ей запомнилась. Спустя почти двадцать лет она помнила даже мой парфюм и мой запах.

Она помнила старую скамейку соседки и наш первый поцелуй. А весь тот короткий период назвала одним словом: «космос». И написала, что частичка той истории до сих пор осталась в её сердце.

Я долго смотрел на это сообщение. До этого в книге существовал только мой август 2006 года. Теперь оказалось, что все эти годы существовал ещё один – её август. Со своей дорогой от пруда, запахами, музыкой, старой скамейкой и тем же коротким месяцем. Мы прожили его вдвоём, а потом почти двадцать лет каждый носил свою версию внутри себя.

Сегодня я вижу в том августе ещё одно знакомство. Тогда мне казалось, что я впервые встретил другого человека. Намного позже я понял: одновременно я впервые настолько сильно встретился со своей собственной способностью любить.

Глава 39. Первый вакуум

С сентября началась жизнь в Кишинёве. Новые люди, новая степень самостоятельности, электротехническое обучение. Формальные занятия сами по себе не стали для меня большим интеллектуальным открытием. Намного сильнее учила среда.

До этого вокруг меня почти всегда существовало защищённое пространство: семья, папа, знакомые взрослые, учителя, люди, которым я доверял. В Кишинёве я впервые оказался по-настоящему один среди большого потока человеческих моделей.

Мне долго казалось, что то, что я чувствую внутри себя, в какой-то форме есть и в остальных. Что если человек смотрит прямо в глаза, его словам хотя бы частично можно верить. Взрослая среда быстро разрушила эту проекцию.