Я здесь. Путь наблюдателя

Отец отвечал за сельскохозяйственную технику, а конец лета и начало осени были для него тяжёлым сезоном уборки урожая.

Внутри семьи закрепилась простая мысль: пока ребёнок находится в Кишинёве под наблюдением врачей, ему лучше.

Так прошло примерно три с половиной месяца.

А потом поздно вечером позвонил врач. Разговор был другим. Он осторожно расспрашивал, всё ли в порядке в семье и почему ребёнка до сих пор не забирают.

По маминому воспоминанию, врач сказал, что есть семья, готовая принять ребёнка, если родителям действительно настолько трудно, что они не могут его забрать.

Мама сначала даже не поняла, а потом расплакалась: «Да вы что, серьёзно? Мы завтра же приезжаем. Мы забираем своего ребёнка домой».

На следующий день поехали мама, папа и водитель.

При рождении, по семейной памяти, я весил примерно полтора килограмма. К выписке – около пяти.

Меня вынесли: белые волосы, голубые глаза, очень светлая кожа. Отец, сам немного смуглее, даже растерялся: «Это вообще наш?» Мама сомнений не испытывала. Она посмотрела – и узнала.

В центре были женщины, которые кормили детей грудным молоком. Когда меня вынесли в коридор, они сказали: «Ой, жаль, уходит наш прекрасный мальчик».

Мама остановилась и спросила, почему они так говорят. И только тогда узнала, как всё это время за мной ухаживали.

Отец вышел, нашёл ближайший ларёк, купил цветы и шоколад, чтобы поблагодарить женщин.

Потом меня посадили в машину и впервые повезли туда, что станет моим первым настоящим миром: дом, двор, сад, мама, отец, брат, сестра, животные, деревья, поля.

Через несколько лет именно там я однажды открою глаза ранним утром и впервые запомню собственное существование.

Глава 8. Имя

В самой ранней медицинской карточке у меня было другое имя – Евгений. Эта карточка до сих пор хранится дома.

Странное ощущение – видеть документ, который относится к тебе, но в котором написано имя человека, которым ты никогда себя не помнил.

Примерно через месяц после возвращения домой родители решили меня крестить. Мама пришла в церковь с именем, которое выбрала до рождения: Евгений.

Но священник неожиданно сказал: «Нет. Будет Константин».

Почему именно так, сегодня я точно сказать не могу и не хочу додумывать за него. Но имя осталось.

Уже после крещения мама вспомнила ещё одну деталь, которой в день моего рождения почти не придала значения. Примерно через двадцать минут после меня в том же роддоме родилась девочка. Врач тогда что-то шутливо сказал про Константина и Елену.

Мама не жила церковным календарём и не знала, почему эти два имени могли прозвучать именно 3 июня. Для неё это была просто фраза врача, быстро потерявшаяся среди куда более серьёзных событий тех дней. Только после крещения, услышав от священника имя Константин, она вспомнила ту старую шутку и уже задним числом увидела в ней свой духовный смысл.

Я не знаю, насколько точно спустя годы сохранилась формулировка врача. Но сама история о девочке, родившейся почти одновременно со мной, в нашей семье осталась. Через восемнадцать лет она неожиданно вернётся.

Значительно позже я узнал ещё одно совпадение. Я родился 3 июня 1990 года, в воскресенье. В тот день православный календарь соединял Троицу и память равноапостольных Константина и Елены по старому стилю.

Мама собиралась назвать меня Евгением. В первые месяцы я был Евгением в медицинской истории. А при крещении стал Константином.

Я не знаю, следует ли видеть в этом знак. Сегодня мне гораздо интереснее не объявлять каждое совпадение посланием, а наблюдать, что оно делает с человеком, когда он его замечает.

Позже я начну обращать внимание и на саму дату: 03.06.1990. На сочетания трёх, шести и девяти. В определённый период жизни мне будет казаться, что в числах скрывается особый смысл.

Но тогда ничего этого ещё не существовало. Не было нумерологии, предназначения, духовной биографии. Был ребёнок, который выжил и получил имя.

Константин.

О детском саде я почти не рассказывал. Не потому, что там ничего не происходило – просто большая часть тех дней растворилась в обычной детской жизни.

Но два кадра память всё-таки оставила.

Первый – каша, которую почему-то нужно было обязательно доесть, даже если всем своим видом ты уже сообщил взрослым, что ваши отношения с этой кашей закончены.

Второй – обязательный дневной сон.

Как и во многих детских садах того времени, после обеда все должны были лечь и спать. Я этому процессу сопротивлялся как мог. Но однажды всё-таки уснул – и, видимо, очень крепко.

Когда открыл глаза, вокруг было непривычно тихо. Я помню большие окна детского сада и пустые кроватки вокруг.

Первой мыслью было посмотреть за окно, будто по свету можно понять, сколько времени прошло. А следом пришёл почти детский ужас: неужели сестра забыла меня забрать?

Тогда именно она обычно приходила за мной.

Я уже успел испугаться, когда с улицы донеслись детский смех и голоса. Все давно проснулись и вышли гулять. Меня просто решили не будить.

Тревога исчезла почти мгновенно.

ОТ АВТОРА

Есть одна деталь о памяти, которую я хочу оставить здесь отдельной пометкой.

Примерно через девятнадцать лет после тех событий, в одном случайном разговоре за столом среди родственников, я начал рассказывать отдельные эпизоды прошлого. За столом сидели как раз те люди, которые сами были участниками этих событий.

Сначала все посмеялись.

Но ненадолго.

Кто-то довольно быстро сообразил, о каком времени идёт речь, и спросил примерно так:

– Подожди… а ты вообще должен это помнить?

Я сознательно не буду приводить здесь точный возраст и цифры. Не хочу превращать несколько страниц книги в спор о границах детской памяти.

Скажу только одно: сам факт тогда удивил не только родственников. Он удивил и меня.

Поэтому, рассказывая о самых ранних годах, я не пытаюсь доказать, что каждое воспоминание сохранилось во мне с фотографической точностью.

Я лишь честно передаю те картины, которые почему-то остались.

Глава 9. Первый класс

1 сентября 1997 года я пошёл в первый класс. Мне было семь лет.

В школу меня повела мама. С нами шёл брат, а рядом – целая компания ребятишек с нашей улицы.

На мне были чёрные брюки, белая рубашка, чёрные туфли. За спиной – портфель или рюкзак. Цвет его память уже не сохранила.

Школа была длинным трёхэтажным зданием советского типа. В ней были отдельные кабинеты химии, биологии, физики, математики, информатики и классы для младших школьников.

В тот год сформировали три первых класса: два молдавских и один русский. Мама долго выбирала, куда меня отдать. Вокруг говорили, что страна будет всё больше переходить на национальный язык и с русским в будущем могут возникнуть сложности. Поэтому я пошёл в молдавский класс.

До школы я уже немного читал и считал. Кажется, со мной занималась старшая сестра.

Первую учительницу, по моей памяти, звали Светлана Гавриловна. Она запомнилась очень доброй.

В школе мне понравилась упорядоченность. Новые знания. Сам урок. Запах свежей краски. Доска. Мел. Учебники.

Я был открыт к этому миру.

Но одновременно впервые почувствовал, что знания и система – не одно и то же.

До школы я мог встать и пойти туда, куда в этот момент тянуло любопытство: к щенкам, в сад, на орех, к дедушке, на крышу.

Теперь нужно было сидеть за партой. Поднимать руку. Ждать звонка. Делать домашнее задание даже тогда, когда голова хотела заниматься чем-то другим.

Появилось и новое разделение. Кто-то «хороший ученик». Кто-то «слабый». Кого-то хвалят, кого-то ругают. Оценки особенно внимательно контролировал отец; мама относилась к этому спокойнее.

Сегодня взрослый я может назвать это первым опытом сравнения и разделения. Но семилетний ребёнок не думал словом «дуальность». Он просто впервые замечал: оказывается, людей здесь начинают измерять.

И всё же школа не была врагом. Она открывала новые двери. Просто очень скоро я начал чувствовать: программа отвечает не на все вопросы, которые меня действительно волнуют.

Весной первого класса в Молдове рано пришла жара. И вместе с ней появился другой мир – водохранилище за посёлком.

Глава 10. Водохранилище

В конце посёлка, примерно в километре-полутора, находилось водохранилище, когда-то построенное для местного завода. Со временем оно превратилось почти в большое озеро. Там появилась рыба, туда ходили купаться.

Для нас это было место свободы.

В жаркие дни там собиралось чуть ли не полпосёлка детей – старшие, младшие, мои ровесники. Стас. Гриша. Николай. Ваня. Кристя. Ещё много имён, которые память может вернуть, если попросить.

После школы мы обычно сначала бежали домой, переодевались, брали велосипеды – и только потом ехали к воде.

Я уже мог держаться на плаву и плавать, но ещё не умел спокойно лежать на спине и отдыхать. Водохранилище было глубоким, без плавного входа, и удерживаться на воде требовало сил.

Иногда я заглатывал воду.

Она была далека от прозрачной: мутная, серо-жёлтая, местами с синеватым оттенком. В водохранилище попадала вода из речки, проходившей через весь посёлок.

Но ребёнок не думает о качестве воды. Жарко. Все купаются. Значит, купаемся и мы.

Так продолжалось примерно неделю.

Сразу после купаний ничего необычного я не чувствовал.

А потом наступило утро выходного дня.

Мы со старшим братом пошли в сад. Было около десяти часов. И вдруг у меня резко заболел живот.

Я оставил брата, пошёл в туалет. Стало хуже. Потом добрался до того самого уличного крана, возле которого мама мыла фрукты, открыл холодную воду и начал умываться.

Хотелось, чтобы от холода стало легче.

Не стало.

Я добрался до дома и лёг.

Уже тогда начались странные образы с закрытыми глазами. Не люди и не сцены, а текучие формы: пятна, переливы цветов, пульсирующие массы. Они расширялись, сжимались, схлопывались, превращались одна в другую. Иногда возникало что-то похожее на тонкую трубу, которая то расширялась, то возвращалась назад.

Тогда я не знал слов «интоксикация» или «изменённое восприятие». Для ребёнка всё происходящее было просто пугающей реальностью.

Я лёг примерно в десять-одиннадцать утра. Мама нашла меня только ближе к двум-трём часам дня.

Я долго убеждал её: «Мам, всё хорошо. Я посплю. Сейчас приду в себя».

Она увидела другое. На улице стояла жара, а я достал из шкафа толстое тёплое одеяло и полностью укутался. Меня знобило.

Когда мама попыталась поднять меня, я был совершенно ватный. Попросил воды.

Она поняла: это не просто живот.

Глава 11. Перед пустотой

Мама позвала соседку – тётю Пашу. Взрослые решили, что я чем-то отравился. Дома приготовили большое ведро воды с марганцовкой, поставили таз и попытались промыть мне желудок.

Это была домашняя попытка помочь, типичная для того времени. На какое-то время мне будто стало легче. Я снова лёг спать.

Все надеялись, что утром станет лучше.

Стало хуже.

Рано утром мама вошла в спальню и заплакала. За одну ночь я изменился настолько, что она почти не узнала собственного ребёнка.

Она подняла меня на руки и побежала по нашей улице к медпункту.

У одной из калиток стоял сосед. Он увидел её: «Что случилось?» – «Косте плохо».

Он забрал меня из её рук, и дальше они побежали вместе.

Медпункт только открывался. Было около восьми утра. Там работала Аня Иванова – мама моего одноклассника Гриши.

Она посмотрела на меня и сказала маме: «Вера, мальчишка умирает на глазах».

Я уже то появлялся, то исчезал. Сознание словно начинало мигать.

Один из следующих кадров памяти – кушетка в медпункте и громкий голос Ани Ивановой по телефону.

После распада Советского Союза дежурную скорую перенесли в соседний посёлок. Она требовала немедленно прислать машину. Оттуда ответили, что нет бензина.

И тогда она сорвалась: «Тут ребёнок умирает, а у вас бензина нет?!»

Следующий кадр. Я снова открываю глаза. Машина поднимается по дороге напротив нашего дома. С одной стороны – луг, с другой – поле. Тот самый пейзаж, который ещё недавно был всем моим миром.

Теперь я смотрел на него из медицинской машины. Рядом мама, Аня Иванова, другие взрослые. Я уже почти не разговаривал.

Потом снова темнота.

Кантемирская районная больница. Молодой мужчина в белом халате несёт меня на руках и буквально бежит по территории.

Одно отделение. Другое. Врачи не сразу понимают, что происходит. Из инфекционного отправляют в другое отделение, там возвращают обратно. Кто-то говорит об инфекции, кто-то – о почках.

Для ребёнка всё выглядело проще: взрослые куда-то бегут и не знают, куда меня положить.

Последнее чёткое воспоминание – взрослая полная медсестра, которая уверенно отдаёт команды: капельницы, быстрее, ещё что-то.

После этого – ничего.

Около пяти дней моей собственной жизни существуют для всех, кроме меня.

Глава 12. Пять дней, которых нет

Около пяти дней мама приезжала ко мне каждый день. Её пускали прямо к кровати. Она держала меня за руки, наблюдала, разговаривала с врачами. Вечером уезжала домой последним автобусом.

Я этого не помню.

Эти дни существуют только в рассказах других людей.

Меня подключили к нескольким капельницам. По семейной памяти, не хватало какого-то важного раствора или препарата. Точное название я пока не хочу восстанавливать по догадкам.

Одна из медсестёр инфекционного отделения была хорошей знакомой мамы. Она не стала говорить врачебным языком и прямо сказала: всё очень плохо. Ребёнок может не выйти из комы. Если выйдет – возможны тяжёлые последствия. Нужно срочно искать деньги на лечение или перевод.

Маме нарисовали картину, в которой почти не оставалось хороших вариантов.

Она собиралась идти к нескольким местным обеспеченным людям, связанным с землёй и хозяйством. В посёлке их воспринимали почти как местных олигархов; кто-то давал деньги под высокий процент.

Пока я лежал между бессознательностью и возвращением, за пределами больницы уже складывались события, смысл которых наша семья поймёт только позже.

Пока же внутри больницы существовала другая граница: сознание вернулось раньше, чем тело.

Глава 13. Когда вернулся свет

Первое воспоминание после комы – ночь.

Я открываю глаза. Рядом сидит молодая практикантка и решает кроссворд.

И здесь детская жизнь возвращается совершенно неожиданным образом: первое, что я почувствовал, увидев её, – какая она красивая. Мне казалось, что я влюбился мгновенно.

Она заметила, что я очнулся, наклонилась: «Тихо-тихо-тихо…», позвала старшую сестру. Мне что-то ввели, и я снова уснул.

Утром началось настоящее возвращение.

Я проснулся и попытался встать. И понял: ноги не слушаются.

Началась паника. Где мама? Почему я здесь? Почему я не могу подняться?

Я вывалился с кровати, потянул за собой стойку с капельницей и на локтях выполз из первой палаты. Рядом была небольшая комнатка, где разносчики еды раскладывали кашу и обед по тарелкам.

Я завернул туда и услышал женский крик: «Тут пациент под ногами!»

Меня быстро подняли и вернули обратно.

Но на этом восстановление не началось по прямой. Состояние снова резко ухудшилось.

По рассказам мамы, меня перевели на третий этаж в специальную комнату. Там была кровать для больных, которые уже не могут самостоятельно себя обслуживать. Я снова начал периодически отключаться, не мог ходить в туалет, был почти обездвижен.

Потом исчезло зрение.

Как именно это произошло, я не помню. Этот период вообще не сохранился как последовательность дней. Он остался одной длинной тяжёлой ночью.

Глаза сильно реагировали на свет. Несколько дней они были закрыты повязкой. Врачи предупреждали маму о возможной инвалидности и потере зрения, и какое-то время худшие прогнозы будто начинали подтверждаться.

В больнице многое ложилось на родственников. Старшая сестра училась в Кантемире и после занятий приходила ко мне. Она вручную стирала мои вещи и бельё, потому что тяжёлое состояние организма требовало постоянного ухода.

Сегодня я думаю об этом иначе. Она сама была ещё очень молодой. Но после учёбы шла не гулять, а в больницу стирать вещи младшего брата.

Из того тёмного периода мне особенно запомнился один человек. Точнее – один голос.

Это была медсестра. Её лица я не видел. Но каждое утро она подходила и спрашивала: «Как Костенька сегодня поспал?»

В её голосе было тепло. У неё самой были дети. В мире, который на время стал темнотой, человек существовал для меня только голосом. Я не знал, как она выглядит, но знал: она добрая.

А потом однажды ночью началась сильная гроза.

Я проснулся от грома. Снаружи бушевал ветер. Ветки высокого дерева били в стекло. И вдруг комната на мгновение осветилась.

Молния.

Потом ещё одна.

Я видел свет в комнате, движение веток, вспышки за окном. Но не понял, что произошло что-то необычное. Просто смотрел.

Утром пришла та самая медсестра: «Как Костенька сегодня поспал?»

Я ответил: «Хорошо. Только немножко страшно было. Гром… сверкало сильно».

Она вдруг остановилась.

– Подожди. А ты это всё видел?

Наверное, только тогда настоящее открытие произошло не у меня – у неё.

Я видел.

Зрение вернулось.

После этого по отделению пошёл разговор. Медсестра называла меня «чудо-ребёнком».

Я не знаю, каким медицинским процессом объяснялось восстановление зрения и насколько неожиданным оно было для специалистов. Без документов мне не хочется доказывать сверхъестественное чудо.

Но для людей, которые несколько дней слышали прогноз о возможной слепоте, утром это действительно выглядело именно так: вчера ребёнок не видел, а сегодня между делом сказал «я видел молнию».

Ходьба вернулась так же странно для моей памяти. Я не помню долгих тренировок или первого шага с поддержкой. Как будто из плёнки вырезали несколько кадров. В одном я лежу. В следующем – встаю и иду.

Возможно, восстановление было постепенным, просто детская память его не сохранила.

Но внутри осталось ощущение: тело возвращалось частями. Сначала сознание. Потом свет. Потом ноги. Потом обычная жизнь.

Позже я буду много думать о душе и сознании. Но уже тогда тело молча показало мне: его нельзя просто исключить из этого разговора.

Глава 14. Человека больше нет

К тому времени я уже снова мог ходить и разговаривать. Мама приходила каждый день и рассказывала, что происходит дома и в посёлке.

Однажды она сказала, что в эту же больницу попал наш сосед Христофор – дядя Кристя.

Я знал его совсем другим. Он жил напротив. Был сдержанным, аккуратным, не слишком разговорчивым. Любил сидеть вечером на лавочке перед домом и смотреть на закат.

Позже тётя Таня рассказывала маме один эпизод из моего раннего детства. Летом я носился по улице в одних шортах, весь в пыли. Семья Христофора ужинала во дворе. Он позвал меня к столу. Свободного места не оказалось, и этот человек, которого все знали как очень чистоплотного, просто посадил грязного мальчишку к себе на колени и стал кормить куриным супом.

Когда Христофор попал в больницу, я не связывал это ни со своей болезнью, ни с собственным выздоровлением. Я просто знал: сосед тоже здесь.

Он боролся около двух суток.

Ночью медсестра пришла взять у меня кровь из пальца. И между обычными больничными действиями сказала:

– Умер ваш сосед.

Я сразу понял, о ком она.

Первым чувством было даже не столько горе, сколько отрицание.

– Как это – умер? Получается, я больше никогда его не увижу?

В восемь лет слово «никогда» ещё трудно помещается в голове. Передо мной мелькали обычные сцены, связанные с этим человеком. Особенно лавочка перед домом и закаты, которые он любил встречать.

Дом останется. Лавочка останется. Закаты будут приходить ещё много лет. А человека, который сидел и смотрел на них, больше не будет.

Тогда я не строил из этого никаких выводов. Мне просто впервые пришлось попробовать понять очень простую и очень тяжёлую вещь: человека можно больше не увидеть вообще.

Глава 15. Женщина у калитки

Когда мне стало лучше, у мамы впервые появилось немного сил вернуться к обычной жизни.

Отец в это время был далеко от дома. Он уехал на заработки, но связь с ним почти пропала, и мама не знала, где именно он находится и что с ним происходит.

Под вечер она посмотрела на огород. Ряды заросли. Жизнь не остановилась из-за того, что один ребёнок лежал в больнице. Овощи продолжали расти. Сорняки тоже.

Мама взяла тяпку и позвала моего старшего брата Ваню. Он сам был ещё мальчишкой и совсем не хотел проводить вечер в огороде.

Через некоторое время он начал капризничать:

– Мам, хочу уже домой.

Мама ответила:

– Ванечка, давай добьём последние ряды.

А потом, как она позже вспоминала вместе с Ваней, вдруг произнесла странную фразу. Почти дословно:

– Сейчас поднимемся, у калитки будет женщина и скажет: «Здесь живёт Вера Фельчук? Ваш муж передал пятьсот долларов».

Они продолжили работать.

Прошло минут пять. Может быть, семь. Мама закончила последний ряд и отложила тяпку.

И со стороны дома послышался женский голос:

– Здесь живёт Вера Фельчук?

У калитки стояла незнакомая женщина. Рядом её ждало такси.

Мама подошла и открыла калитку.

– Здравствуйте. Ваш муж…

Женщина сделала паузу и полезла в сумочку.

В эти несколько секунд в маминой голове успели промелькнуть десятки мыслей. От отца давно не было нормальных известий. Может быть, сейчас ей скажут, что он погиб. Может быть, эта женщина – его любовница. Может быть, всё это время он знал о семье больше, чем говорил.

Женщина достала деньги.

– Ваш муж передал вам пятьсот долларов. Он сказал, что ваш младший сын сейчас в тяжёлом состоянии.

Для нашей семьи тогда это была огромная сумма. Деньги действительно пошли на моё лечение.

Но мама почти не слышала остального. Её потрясло другое: несколько минут назад она сама произнесла почти те же слова.

Женщина уже торопилась к машине. Мама словно пришла в себя в последний момент:

– Подождите! А что с ним? Где он?

Женщина уже садилась в такси. Обернулась и сказала:

– Он вам всё сам расскажет.

Дверь закрылась. Машина уехала. Женщина исчезла так же быстро, как появилась.

Мама осталась у калитки с пятьюстами долларами в руках. Ответов не стало больше. Но появился один факт, за который можно было держаться: отец был жив.

Глава 16. По ту сторону забора

Вторую половину этой истории я узнал значительно позже – от отца.

Чтобы понять, как отец вообще оказался за тем забором, нужно вернуться к тому времени. После распада Советского Союза привычная система работы и заработка для многих семей рассыпалась. Отцу, как и тысячам других мужчин, пришлось искать новые возможности далеко от дома.

При этом отец ехал не как человек без профессии, который соглашался на любую работу. У него было высшее образование. В разные годы он даже преподавал, а позже много лет работал в снабжении и руководил этим направлением. По работе он много ездил и летал, представляя своё направление практически по всему бывшему Советскому Союзу, и привык решать технические и организационные задачи.

Поэтому предложение работать за компьютером и выполнять инженерные расчёты звучало для него вполне профессионально и знакомо. Для человека его склада это не выглядело авантюрой. Он думал, что едет на нормальную работу, где сможет зарабатывать своим умением и помогать семье.

Но когда он оказался на месте, всё изменилось. По его рассказу, документы у него забрали. То, что начиналось как обычная поездка на заработки, оказалось ловушкой: работать разрешали, а свободно уйти – уже нет.

На закрытой территории были и другие люди, оказавшиеся в похожем положении. Работа шла, деньги платили. В этом и заключался странный парадокс: заработок был, а свободы распорядиться собственной жизнью почти не было.

Однажды отцу удалось сбежать. Он добежал до полиции и рассказал, что людей удерживают против воли. Полицейские спросили, сможет ли он показать место.

Он сел в их машину. Подъехали к воротам. Ворота открылись, полицейская машина заехала внутрь – и, по словам отца, его просто вернули обратно.

Я не могу независимо проверить эту историю и не знаю, кто стоял за тем местом. Я знаю только рассказ человека, который потом вернулся домой.