Я здесь. Путь наблюдателя

Константин Фельчук

Я здесь. Путь наблюдателя

Первая мысль об этой книге, её замысел и первые строки появились в моём блокноте в Италии.

© К. Фельчук, текст, 2026

О чём эта книга

Эта книга не попытка доказать существование Бога, души, судьбы или одной окончательной истины. И не инструкция по просветлению. Это история человека, который с детства пытался понять: откуда семечко знает, каким растением стать? Где заканчивается Вселенная? И кто тот, кто всё это переживает?

Сначала я искал ответы у мамы, дедушки, учителей, в церкви, биологии, электричестве и книгах. Потом появились Москва, любовь, работа, смерть, отношения, интернет, духовные системы и собственный опыт. Мне казалось: если собрать достаточно частей, однажды сложится полная карта реальности.

За годы поиска я встречал людей, которые говорили уже из точки «я понял». Мне же хотелось увидеть дорогу до неё – ошибки, страхи, обычную жизнь, неверные интерпретации, моменты, когда слова расходились с поступками. Поэтому здесь я открываю дверь назад и показываю не только выводы, но и человека по пути.

В этой книге существуют два меня. Первый – я внутри своего возраста, знающий только то, что мог знать тогда. Второй – я сегодняшний, который способен сказать: я верил в это; я ошибался; я до сих пор не понимаю; я не знаю.

Я разделяю факт, семейную память, личное переживание и интерпретацию. Между «я пережил это» и «я знаю, что это было» существует огромная разница. Это не карта, по которой я предлагаю идти. Это попытка честно показать, как моя карта складывалась, разрушалась и собиралась заново.

Я всю жизнь наблюдал. Теперь я хочу посмотреть на того, кто всё это время наблюдал.

Часть I. Первые вопросы

Глава 1. Утро, с которого я себя помню

Я помню утро, которого, возможно, никогда не было.

Не в том смысле, что я его придумал. Просто память странно обращается с первыми годами жизни. Она не хранит их как видеозапись. Она оставляет запах, свет, звук, лицо, ощущение. А потом спустя много лет несколько разных дней вдруг срастаются в один.

Поэтому я не могу сказать, что всё происходило именно в это утро. Но если меня спросить, каким было первое мгновение, когда ты помнишь себя в этом мире, я увижу именно его.

Мне около четырёх лет. Примерно 1993–1994 год. Я открываю глаза в своей спальне.

Дом уже построен. Большой – примерно четырнадцать метров в длину и десять в ширину, полтора этажа. Он стоит немного на склоне, на самой крайней улице посёлка. Дальше – луг, поля, небо.

У дома большой двор, за ним огромный огород. Но четырёхлетний ребёнок не измеряет землю сотками. Для него это просто территория, у которой почти нет конца.

Окна большие, стеклянные. Летом они почти всегда открыты. Ночь была жаркой, а утром через окно входит свежий тёплый воздух. Лёгкая занавеска двигается от ветра. На стене лежит солнечный свет.

Снаружи мир уже давно проснулся. Кричит петух. Лают собаки. Где-то мяукает кошка. Слышны птицы. Открываются ворота. Звенит ведро. Кто-то набирает воду. Вдалеке может пройти трактор. Из соседнего двора доносится голос. Где-то играет радио.

Это не тишина деревни. Это негромкий шум жизни. Все чем-то заняты: люди, животные, земля.

Из окна виден двор. Дальше – луг. В те годы там ещё оставались кусты дикой розы и другие эфиромасличные растения. Утренний воздух смешивал запахи: немного лаванды, сильнее – дикой розы.

И ещё один запах – чебуреки с творогом. Мама уже давно проснулась, успела приготовить еду и вышла заниматься хозяйством. Я могу её не видеть и даже не слышать, но знаю: она где-то рядом.

Наверное, это одно из самых чистых ощущений раннего детства. Тебе не нужно видеть человека, чтобы чувствовать безопасность его присутствия. Мама существует где-то за стеной или во дворе – и поэтому с миром всё в порядке.

Когда она понимает, что я проснулся, возвращается и накрывает на стол. Иногда рядом спит брат. У нас были разные спальни, но мы часто спали в одной комнате.

Я встаю и вполне могу сразу босиком выбежать во двор. Особенно если у собаки недавно появились щенята. Тогда завтрак может подождать. Сначала надо проверить щенков. Потом зайти к кроликам – как будто поздороваться.

А дальше ноги сами несут в сад.

Сад для меня был отдельным миром. Можно было сорвать виноград, найти спелую сливу, абрикос или персик и позавтракать прямо среди деревьев. Мы часто ели немытыми, хотя мама ругалась. Она собирала фрукты в корзину и мыла их у уличного крана при выходе из огорода. Но до крана фрукт часто просто не доживал.

Сегодня мне трудно назвать один вкус детства. Возвращает почти всё: виноград, слива, персик, абрикос. Иногда вкус работает как скрытая кнопка памяти. Ты взрослый человек, находишься в другом месте, прошли десятилетия – и вдруг на секунду снова появляется тот сад.

Где-то между этим светом, запахом, шумом двора и открытым окном впервые появляется чувство, которое спустя много лет я могу выразить двумя короткими словами: я здесь.

Наверное, с этого и стоит начать мою историю. Не с Бога. Не с духовности. Не со смерти. Не с поиска смысла. А с самого простого открытия: я существую.

Глава 2. Мир без границ

В четыре-пять лет я ещё не чувствовал границ своего мира.

Мама, конечно, следила за нами. Думаю, даже когда мне казалось, что я совершенно свободен, она всё равно наблюдала одним глазом: где дети, куда пошли, не ушли ли слишком далеко. Но ребёнок этого контроля почти не чувствовал. Он чувствовал свободу.

Можно было выйти из дома и исчезнуть во дворе. Потом в саду. Побежать к животным. Забраться куда-нибудь. Вернуться. Снова убежать.

Таким этот мир сохранился в моей памяти: летом окна могли оставаться открытыми, двери – тоже, даже ворота. Сосед мог просто открыть калитку и зайти. Дети с улицы могли забежать на кухню и спросить у мамы, есть ли пирожок. И мама давала.

Дом не заканчивался входной дверью. Двор не заканчивался воротами. Всё каким-то образом перетекало одно в другое: дом, улица, сад, соседский двор, поле, люди, животные.

Во дворе рос большой грецкий орех. Примерно в пять-шесть лет я решил построить на нём домик. Не высоко – в средней части, там, где от толстого ствола расходились мощные ветви.

Сначала я закрепил пол проволокой. Потом разобрал большие ящики из очень плотного картона и сделал из них крышу – две плоскости сходились сверху почти буквой А.

Когда шёл дождь, я мог залезть туда и прятаться под своей картонной крышей, слушая, как капли стучат сверху.

Я строил один. И родители не запретили. Мама не потребовала немедленно слезть, отец не разобрал конструкцию. Мне дали попробовать самому.

Наверное, в этом тоже была форма любви, которую ребёнок почти не замечает: тебе дают пространство ошибаться, строить, исследовать.

Перед нашим домом пространство раскрывалось особенно широко. Мы жили на крайней улице посёлка. Справа и слева – соседские дома и огороды. Прямо перед нами – луг, потом дорога между районами, а дальше большое поле.

Поле каждый год становилось другим. Подсолнечник. Кукуруза. Зерновые. Горох. Весной земля могла казаться пустой, а через несколько месяцев перед домом уже стоял новый мир.

Для ребёнка ежегодной интригой было: что посадят в этом году?

В начале девяностых в поле ещё оставались ряды и группы дикой розы. В 1993 году запах был частью лета, а потом кусты начали выкорчёвывать. К 1994–1995 годам этот запах почти исчез.

Наверное, это одно из первых воспоминаний о том, что мир способен меняться без твоего разрешения.

Мы часто ходили в поле. Жара, пчёлы, насекомые, высокие растения, запах земли. Для взрослого между домом, лугом, дорогой и полем существует карта. Для меня её не было.

Я вообще не помню ощущения: вот здесь заканчивается мой мир. Мир просто продолжался. За двором был луг. За лугом – дорога. За дорогой – поле. За полем – ещё что-то.

Возможно, поэтому много лет спустя меня так мучил вопрос о конце Вселенной: я слишком рано привык к мысли, что за каждой границей должно быть продолжение.

Глава 3. Откуда оно знает?

Весной мама начинала заниматься огородом. Я видел, как она брала тяпку, делала в чёрной земле небольшие ямки, клала туда семена и снова закрывала их землёй.

Для взрослого – обычное дело: посадил, полил, ждёшь. Для меня это было совершенно непонятно.

Я ходил за мамой и спрашивал: «А когда они выйдут?» Через некоторое время снова: «Мам, а уже вышли?» Потом ещё раз: «А когда?»

Наверное, в какой-то момент она решила дать мне возможность увидеть весь процесс самому.

– Котя, возьми баночки. Набери земли. Посадим туда семечки и поставим рядом. Тогда сам будешь смотреть, как они растут.

Земля у нас была почти чёрная – густой молдавский чернозём. Я набирал её прямо из огорода и засыпал в стеклянные банки.

Мама объясняла: семечко нельзя прятать слишком глубоко. Нужно чуть-чуть прикрыть землёй. Воды тоже нельзя наливать много – сгниёт. И обязательно солнце.

Я сам пальцем делал неглубокие ямки и клал туда семена. Помню точно дыню и огурец. Были помидоры, кабачок, кажется, подсолнух.

Все банки мы выставили на открытый балкон. И у меня появилась обязанность, которую никто мне не поручал: проверять их.

Я мог выйти утром, посмотреть, через час снова посмотреть, потом ещё раз. Обычная банка, чёрная земля, и где-то внутри лежит маленькое сухое семечко.

А потом однажды земля раскрылась. Появилось что-то зелёное. Совсем маленькое.

Я буквально запищал от радости и побежал за мамой: «Мама! Вышло!»

Самым удивительным оказалось даже не то, что росток появился, а то, как быстро он менялся. Я мог посмотреть на него днём, потом прийти вечером – а он уже другой. Немного выше. Лист больше. Стебель вытянулся.

И тогда возник вопрос, который будет возвращаться ко мне всю жизнь: откуда семечко знает, кем ему стать?

Почему семя дыни не пытается стать виноградом? Почему из огуречного семени вырастает именно огурец? Где находится инструкция?

Сегодня я знаю слова: ДНК, гены, клеточное деление, биохимия, гормоны растений, свет, влага, температура. Но в пять-шесть лет я просто стоял над банкой и думал: как из сухого семечка получилось живое?

Когда растения подросли, мы с мамой вынули их из банок и пересадили в огород. Под землёй всё это время происходила своя жизнь: белые корни, тонкие ответвления, остаток того самого семени.

Я смотрел и думал: вот оно как. Снаружи я видел зелёный росток, а всё это время строилась вторая половина растения, которой я вообще не видел.

Позже другие люди будут оставлять во мне уже другие семена: слова, идеи, религиозные представления, любовь, страх, книги, научные теории. Некоторые прорастут. Некоторые погибнут. Некоторые придётся самому вырвать с корнем.

Но тогда мне было достаточно одного открытия: в маленьком сухом семечке каким-то образом уже спрятано будущее.

Глава 4. Дедушка знает всё

От нашего дома до дедушки было недалеко – пять, может быть, семь минут спокойным шагом. Мы жили на одной улице, только её пересекала главная дорога, соединявшая районы.

В конце этого маленького маршрута жил человек, который, как мне тогда казалось, знал ответы почти на всё.

Его звали Иван Андреевич.

Когда мамин ответ казался мне слишком коротким, вопрос постепенно перекочёвывал к дедушке.

Он не отмахивался. Я приходил, начинал своё «деда, а почему?..», и если разговор обещал быть длинным, Иван Андреевич останавливался, садился во дворе на лавочку, начинал крутить махорку, улыбался – и только потом отвечал.

Мне особенно запомнилась эта последовательность: лавочка, махорка, небольшая пауза, а потом рассказ.

Дедушка работал в нефтяной разведке. Искал месторождения, в том числе далеко от Молдовы. Его профессия была связана с тем, чего не видно на поверхности. Ты смотришь на обычную землю, а где-то глубоко под ногами может находиться то, что человеку ещё только предстоит обнаружить.

Сегодня мне даже кажется символичным, что именно такой человек стал моим первым главным собеседником. Он всю жизнь искал то, что скрыто под поверхностью. А я приходил к нему с вопросами о том, что скрыто за поверхностью мира.

Я всегда знал его на костылях. Ребёнок принимает близких такими, какими впервые их увидел. Для меня он не был прежде всего человеком, потерявшим ногу. Он просто был дедушкой: высоким, спокойным, с махоркой и ответами.

Однажды из разговоров открылся другой Иван Андреевич – тот, который работал в Сибири, в тайге, где-то в районе Лены, куда смены доставляли вертолётами.

Он рассказывал об аварии на нефтеразведке. На объект прислали молодого специалиста, а у дедушки уже был огромный практический опыт. Иван Андреевич предупреждал, что процесс идёт неправильно и может случиться беда.

Однажды ранним утром он увидел вокруг установки белое газовое облако. Он спокойно разбудил людей и вывел их из опасной зоны.

Дальше я помню рассказ именно так, как слышал ребёнком: дедушка надел плотную ватную одежду, старался исключить любую искру, запустил один из мощных двигателей установки, потом остальные – он называл их танковыми – и сумел привести систему в действие, чтобы закрыть скважину.

Люди остались живы. За этот поступок дедушку наградили; дома хранилась грамота или награда, которую видели родственники. Точное название я сейчас не хочу придумывать.

Уже во время работы над этой книгой брат и сестра помогли восстановить ещё одну часть семейного рассказа. По их памяти, награждение происходило прямо на месте буровой: прилетели люди из Москвы, фотографировались с Иваном Андреевичем, а кто-то из руководителей сказал ему примерно: «Понадобится что-нибудь – обращайтесь». Точная должность этого человека и название награды в семейной памяти не сохранились.

Позже на другой точке дедушке долго не присылали необходимые детали. Тогда, по семейному рассказу, он сам полетел в Москву. Обычного буровика не хотели пропускать дальше охраны, и он показывал фотографию с награждения и документы, переходя из кабинета в кабинет, пока не добрался до человека, который мог принять решение.

Запчасти и материалы в итоге отправили к месту работ железной дорогой, а Иван Андреевич вернулся самолётом. Семейная фотография и наградные документы когда-то существовали, но до меня не дошли, поэтому место, год и фамилии людей я пока оставляю без уточнений.

Самое поразительное было даже не содержание рассказа, а то, как он его рассказывал: спокойно, без хвастовства, будто речь шла о сложной поломке, которую однажды пришлось устранить.

Позже дедушка вернулся в Молдову. И уже здесь, работая в колхозе, произошёл другой несчастный случай: механизм зацепил штанину, и он потерял ногу.

Так тот Иван Андреевич, которого я знал ребёнком, оказался на костылях.

Но даже у дедушки однажды закончились ответы. Это произошло, когда мои вопросы стали уходить всё дальше от земли – к звёздам, Млечному Пути, Вселенной.

Он в какой-то момент сказал: «Вот вырастешь, пойдёшь в школу. Там тебе всё объяснят».

Я поверил. Значит, ответ существует. Просто я пока ещё слишком маленький, чтобы его получить.

Тогда я ещё не подозревал, что школа действительно даст мне огромное количество знаний, но произойдёт неожиданное: чем больше ответов я буду получать, тем больше будет становиться вопросов.

Глава 5. Парасковья

История дедушки в Сибири не закончилась аварией. Был ещё один человек, который изменил его судьбу, – моя бабушка Парасковья.

Когда очередная вахта вернулась домой, Ивана Андреевича среди приехавших не было.

Связь тогда была совсем другой. Не было телефона в кармане, нельзя было написать «ты где?», нельзя было хотя бы увидеть, что сообщение прочитано. Телеграмма могла идти долго или не дойти вовсе.

У Парасковьи были данные, где он остался: сначала нужно было добраться до определённого города, потом найти конкретную деревню или посёлок.

Она не была человеком, привыкшим самостоятельно пересекать огромную страну. Но решила ехать сама.

Дома оставались дети – мой отец, его сестра и старший брат. По сути, за ними присматривала вся улица: несколько соседских семей, родные, люди, которые заходили друг к другу и помогали.

Парасковья проделала большой путь с пересадками – самолёты, автобусы, незнакомые города. Точный маршрут семейная память не сохранила, но главное осталось.

Она добралась до нужного места. Вышла на остановке и начала спускаться в деревню.

И вдруг услышала стук молотка.

Кто-то чинил забор.

Удар. Ещё один. Ещё.

Она пошла на звук – и там оказался Иван Андреевич.

После тысяч километров, пересадок, чужих городов и неопределённости она нашла мужа не по телефону, не по координатам, а по стуку молотка.

Если бы эту сцену придумали для романа, кто-то наверняка сказал бы: слишком красиво. Но иногда семейная память именно так и устроена. Из огромного события она сохраняет один звук.

В Сибири дедушке предлагали продолжить обучение и закрепиться там. Перед ним могла открыться другая жизнь. Но теперь перед ним стояла Парасковья.

Она проделала весь путь сама. И после этой встречи его сибирская история начала подходить к концу.

Он вернулся домой.

Позже я много раз увижу, как дорога меняет судьбу. Дедушка уехал на тысячи километров – и перед ним открылась одна жизнь. Бабушка проехала те же тысячи километров – и вернула его в другую. Потом в Москву поедет мой отец. Потом по этой дороге поедем мы.

Но тогда всё это ещё только начиналось. С женщины по имени Парасковья, которая однажды решила: если муж не вернулся домой – значит, я сама пойду его искать.

Глава 6. За этой тканью

В доме у отца была библиотека. Среди книг я однажды нашёл школьный учебник астрономии для старших классов. Я не знаю, кому он принадлежал и почему оказался там. Мне было примерно шесть или семь лет.

Книга была на русском языке. В тот период я в основном учился и читал на молдавском, русский понимал, но сложный текст воспринимал фрагментами. Зато там были картинки.

Луна. Планеты. Солнечная система. Звёзды. Схемы пространства.

Я перелистывал страницы и чувствовал, что передо мной снова открывается дверь. Только теперь она вела не в землю и не внутрь растения. Она вела вверх.

Учебник я к дедушке не таскал. Рассматривал дома, а вопросы приносил ему потом: что такое Млечный Путь? Есть ли жизнь у других звёзд? Что дальше?

Но ждать школы было трудно. Настоящий учебник астрономии каждую ясную ночь находился прямо над нашим домом.

Чтобы попасть на своё место, я с земли поднимался по наружной лестнице на балкон, оттуда – по крутой железной лестнице на чердак, а затем через небольшой оконный проём без стекла выбирался на маленькую часть крыши.

Никакого матраса не было. Я ложился прямо на тёплый после жаркого дня шифер, а голову прислонял к оконной раме.

Родители знали о моих ночных походах. Мама переживала, чтобы я не сорвался. Если поздно вечером меня не было в кровати, искать долго не приходилось.

Она выходила на балкон и звала: «Костя, спускайся. Пойдём спать».

Иногда было уже далеко за полночь. Час. Может быть, два.

Ночью посёлок менялся. Оставались сверчки, ветер, редкий лай собак. Перед нашим домом проходила дорога между лугом и полем. Иногда вдалеке появлялся свет одной машины, она проезжала – и снова тишина.

А над всем этим было небо.

Отец показывал мне Большую Медведицу и другие ориентиры. По моему детскому воспоминанию, он мог даже примерно определять время по положению звёзд. Потом, оставшись один, я пытался повторить: найти знакомый рисунок, посчитать звёзды, проследить самолёт, дождаться падающей звезды.

Главный вопрос звучал просто: а где конец?

Допустим, лететь всё дальше: мимо Луны, дальше планет, звёзд, Млечного Пути. Когда-нибудь ведь должно появиться что-то последнее.

Я представлял какую-то границу. Почти ткань. Стену. Последний слой. И тут же возникал следующий вопрос: а что за этой тканью?

Если там есть ещё пространство, значит, это уже не конец. Если там ничего нет – что такое «ничего»? И как оно может находиться где-то?

На этом месте детский разум словно упирался в предел собственных возможностей. Но вместо страха я чувствовал восторг.

И ещё у меня была уверенность, которую я тогда никак не пытался доказывать: мне казалось естественным, что где-то там тоже есть жизнь.

Я смотрел на звезду и думал: интересно, а там сейчас такие же люди, как мы? Или другие? Почему мы не можем к ним долететь? Сколько до них километров? Почему они не приходят к нам в гости?

О световых годах я ещё не думал. Для меня существовали обычные километры. Очень много километров. Но если это просто расстояние – значит, когда-нибудь его можно преодолеть.

Я лежал на тёплом шифере. Внизу находились дом, мама, отец, брат, сестра, сад, кролики, грецкий орех – весь мой знакомый мир. А наверху существовало пространство, в сравнении с которым всё это становилось почти невидимой точкой.

Семечко показало мне, что огромная тайна может скрываться внутри малого. Небо показало обратное: сам я нахожусь внутри чего-то настолько огромного, что даже не способен представить его границы.

И между этими двумя бесконечностями – внутрь и наружу – находился я. Маленький мальчик на крыше, который просто хотел понять, где всё это начинается.

Глава 7. До моей памяти

Я часами пытался представить начало и конец Вселенной. Но была одна история о моём собственном начале, которую я помнить не мог. Её мне рассказала мама.

Я родился 3 июня 1990 года в Кантемирском районе Молдовы. Наш посёлок назывался Вишнёвка.

Я родился семимесячным.

В ночь на 3 июня землю снова тряхнуло после сильной серии Вранчанских землетрясений тех дней. Мама была дома. Испугалась, схватила старшего брата, вместе со всеми спустилась по лестнице и вышла на улицу.

После этого ей стало плохо. Соседи вызвали скорую, и начались преждевременные роды.

Утром, примерно около восьми часов, я появился на свет.

Дальше начинается часть истории, которую я могу передавать только со слов семьи. Сам я её, конечно, не помню.

Мама рассказывала, что после рождения состояние было крайне тяжёлым. Мне не обеспечили необходимое тепло, быстро возникли серьёзные проблемы с дыханием; в семье это называли тяжёлой пневмонией. Без медицинских документов я не хочу восстанавливать точный диагноз.

Первые три дня моей жизни прошли в маленьком районном роддоме. Мама вспоминала главного врача, который говорил ей примерно одно и то же: «Он не жилец. Дайте ребёнку спокойно уйти».

Для врача, возможно, это был прогноз. Для мамы – её сын. И две эти реальности не могли совпасть.

Её практически не пускали туда, где лежали новорождённые. Поэтому она делала единственное, что могла: сторожила дверь. Ждала. Слушала. Пыталась понять по движениям врачей, жив ли я ещё.

По её рассказу, в какой-то момент в помещение вошла группа молодых практикантов. Им показывали состояние умирающего недоношенного ребёнка. За дверью стояла его мать.

К третьему дню врачи почти не верили, что я выживу. По семейному рассказу, главный врач даже попросил отца приехать с коробкой.

И именно тогда из Кишинёва экстренно прилетела медицинская бригада на вертолёте – но не за мной. За другим ребёнком.

Мама увидела врачей в коридоре и подошла к ним: «Заберите и моего».

Один молодой врач спросил фамилию, зашёл внутрь и отсутствовал довольно долго. Примерно через двадцать минут он вышел и уже нёс меня.

Маме дали подписать бумаги о риске транспортировки. Она подписала. Какие ещё у неё были варианты? Оставить меня там означало согласиться с тем, что ей говорили последние три дня.

Меня увезли в Кишинёв.

После перевода дома появился новый ритуал: каждый вечер звонил телефон. Из центра сообщали о моём состоянии.

Первая неделя была самой тяжёлой. Врачи не давали прогнозов. А примерно со второй недели тон звонков изменился: «Идёт на поправку. Всё хорошо. Состояние улучшается».

Мама ещё не могла меня увидеть. Но впервые могла ждать не смерти, а возвращения.

Через полтора-два месяца родители один раз увидели меня через стекло. Раньше приехать и увидеть полноценно не получалось: мама тяжело восстанавливалась, центр был карантинным, связь с ребёнком оставалась почти только телефонной.

Когда состояние стабилизировалось, звонки стали реже. Маму снова вызвали на работу. По образованию она была технологом, связанным с животноводством и контролем молока, но после распада СССР работала там, где была работа, – в том числе на складской и распределительной работе.