Земля — Венера — Земля

Во дворике ветер дунул в лицо президента и обсыпал его прошлогодней листвой, сдутой с крыши трансформаторной будки, как бы преграждая путь, как бы предостерегая, однако это непредсказуемое и неординарное движение воздуха мгновенно улеглось - день был тёплый и солнечный, и ничто не предвещало бури. Норье успел сделать три шага вперёд, не убирая трубки от уха и собираясь прокричать ещё какую-то угрозу.

- Славик… - услышал он нежное женское не только из динамика мобильного телефона, но и у себя за спиной, - я обязательно поплачусь, но потом. А сейчас дай-ка ты меня поцелуешь.

Президента клуба бросило в дрожь, он в ужасе обернулся - но способности анализировать происходящее и распоряжаться собой оставили его на доли секунды раньше, чем он успел рассмотреть оригинальный источник голоса, и всё дальнейшее происходило с ним вне пределов его силы воли и сознания.

Глава 18 - Расслоение Спиридона (тренировка).

Блеснул и погас последний лучик заката, искрившийся на золотой маковке церкви Троицы Живоначальной, расположенной на территории бывшей усадьбы Троице-Лыково и возведённой ещё в семнадцатом веке строителем-подрядчиком Бухвостовым по заказу стольника Нарышкина на высоком берегу Москвы реки. Лесопарк Серебряный Бор на противоположном низком берегу, ещё часа два тому назад щедро освещенный жарким июльским солнцем, потемнел, размазался и растворился в вечерних сумерках. За густой чащей лесопарка - памятника природы регионального значения и особо охраняемой зелёной территории - возвышалась подсвеченная красная арка Живописного моста с вантами и подвесной эллипсоидной капсулой, где планировали со дня на день открыть дворец бракосочетания, но каждый раз откладывали из-за проблем её устойчивости, а это давало Нитшину повод отнекиваться каждый раз, когда очередная его пассия ставила вопрос ребром, а не пожениться ли, что сочетаться законно он будет не иначе как только там, надо лишь немного подождать. Над Большим Строгинским затоном восходила почти полная луна, и последователи Куинджи могли бы рисовать свои бессмертные пейзажи, если бы не источники искусственного освещения: близлежащий жилой комплекс Алые Паруса, несколько дальше развернувшийся деловой центр Москва-Сити, торчащие тут то там шпили высоток, сталинских и новосталинских, совсем вдали еле различимый стержень Останкинской башни, подсвеченный триколором, и просто всюду по сторонам жилые комплексы самых разных форм и расцветок и, конечно, гигантские трубы ТЭЦ с красными фонарями - огни большого города, в трёх словах.

Спиридон Алексеевич стоял на балконе квартиры на четырнадцатом этаже, в которой он жил с давно вышедшей на пенсию мамой, драматически курил и с неподдельным интересом поглядывал то на расставленные вдоль дорожек маленького парка под домом фонари, льющие снизу смягчённый свет, то на луну, нависшую над тёмной грядой деревьев у берега над затоном, и продолжал беседовать сам с собою.

Беседу эту с собой он начал сразу на выходе из вытрезвителя и теперь никак не мог остановиться. Проскочившая в монологе следовательницы фамилия юного заведующего лабораторией в Йельском университете словно первая упавшая костяшка в День домино, на котором Нитшину довелось однажды побывать, ясно выстроила в памяти астронома всю цепочку событий страшного позавчерашнего вечера. К тому же, он расслышал всё сказанное по телефону Анфисе Туманской её сослуживцем, успел поискать в интернете, что же это за пуля такая, и подумал, что попал в чудовищнейшую передрягу.

По пути на железнодорожную станцию Нитшин уже представил себе, как его вызвали в соответствующее учреждение, как, сидя на стуле в кабинете, он просит карандаш и бумагу, и, оставленный один на один с белыми листами, придвигается ближе к столу, нервно потирает руками и пишет:

«Следователю по особо важным делам от доктора астрономических наук Спиридона Алексеевича Нитшина. Объяснительная. Поза позавчера вечером после защиты докторской я приехал с покойным Ю. Р. Цоем в парк Царицыно, чтобы отметить это радостное событие …»

И так, пока ехал он в электричке, после в метро и до дома на автобусе три остановки, которые он всегда проходил от метро пешком, он вспомнил всё с подробностями и написал мысленно объяснительную на семнадцать страниц. И вот, теперь стоя на балконе и выкуривая сигарету за сигаретой, он сам себе разыгрывал сцену, как возвращается в кабинет следователь, прочитывает всё это, набирает код на сейфе в кабинете, достаёт оттуда довольно объёмистую папку, на обложке которой крупными буквами выведено «Нитшин С. А.», подкрепляет эти девять листов в конец папки, кладёт её обратно в сейф, запирает его на дополнительный ключ, и говорит: «Безлепица какая-то, не ездят покойники и не отмечают… Хорошо, что инициалы не совпадают, а то любой мог бы подумать, что вы с рок-композитором собирались праздновать свой триумф… Написать надо было: «… с Ю. Р. Цоем впоследствии покойным» или: «С Цоем, которого застрелили, не рок-композитором…» А ещё лучше, надо было начать сразу с чего-то очень сильного, чтобы немедленно привлечь внимание читающего, например, с того, как Иешуа Га-Ноцри объясняет Томе Иуде и Иуде Ишу Крайота устройство Вселенной, и для убедительности нарисовать четырёхмерную сферу с трёхмерным пространством в виде её поверхности... Но не это важно... А важно то, как вы собираетесь дальше-то жить и работать с таким выгоранием???» В воображении своём Спиридон Алексеевич испытывал то, что почувствовал бы, допустим, телёнок, глядя на мясной прилавок в супермаркете.

С сигареты, которую Нитшин, глядя отрешённо вдаль перед собой, держал над пепельницей, упал светло-серый длинный столбик пепла. Когда наконец-то Спиридон захотел затянуться и поднёс то, что осталось от сигареты, к губам, то был вынужден вытащить из лежавшей рядом пачки новую, а остаток предыдущей бросить в пепельницу, ибо от плотно набитой табаком бумажной палочки остался лишь фильтр, пока несчастный астроном проговаривал с выражением негромко вслух монолог, перевоплощаясь в следователя.

Прикуривая от любимой зажигалки Зиппо, которую друзья скалолазы, пятнадцать лет тому назад подарили ему на день рождения, он оставил театрально обыгранный образ следователя, вернулся к самому себе и продолжил:

- Почему, собственно, я так взволновался из-за того, что Цоя кто-то застрелил? - рассуждал доктор астрономических наук. - В конечном счете, ну его к горизонту событий! Кто я, в самом деле, троюродный племянник ему или зять родной? Если как следует профильтровать эту тему, выходит, что мне, в сущности, даже и не следует особо удивляться, что он кому-то мешал. В самом деле, мне о нём столько всего известно, что как бы самому не превратиться в покойника.

- Да уж, после такого Ералаша в банкетном зале точно подумают, что ты что-то знаешь, - заговорил внутри Спиридона, кто-то похожий на следователя. - А на самом деле ты знать ничего не знаешь и ведать ничего не ведаешь, а поддаёшься слухам. Да ничего, кроме того, что Цой был требовательным к студентам и о его работах, находящихся в открытом доступе всех до одного, ты ничегошеньки более не знаешь.

- Как ты мог так легко согласиться на эксперимент с отталкивающей гравитацией? Ты - осмотрительный в плане всяких там экспериментов? - вмешался в разговор кто-то третий, голосом полным горечи и укоризны. - Ты должен был вместо того расспросить у Эльфштейна подробности устройства Вселенной, а ты наехал на него. Нельзя так!

- Но-но-но, - вдруг сурово сказал где-то, не то в подсознании, не то наяву, Спиридон позавчерашний Спиридону настоящему, - он столько всего сказал непристойного и оскорбительного! Как же не наехать?

- Правдой нельзя оскорбить, - возразил Спиридон настоящий Спиридонам прошлым и добавил, - теория без практики слепа, пришлось согласиться на эксперимент.

Он как раз докурил сигарету и надолго задумался, а затем позвонил сестре. После коротких приветствий и недолгих расспросов Нитшин признался:

- Мне срочно необходима психологическая помощь. Не по телефону.

- Я не могу. Я же теоретик. На Мясницкой есть офис круглосуточного психолога. Я скину тебе адрес смской. Маме позвоню и подтвержу, что ты не опохмеляться поехал, а по делу.

Четверть часа спустя Нитшин сидел на заднем сидении в такси и, оценивая всё произошедшее за последние два дня и вообще всю свою жизнь, готов был зарыдать от жалости к себе. А ещё через полчаса он сидел в кресле в приёмной психолога, напротив журнального столика и двери в кабинет, в который его должны были вызвать, либо сразу после того, как оттуда выйдет предыдущий посетитель, либо после того как не опоздает и пройдёт перед ним пациент по записи, либо после того (секретарь так и сказала, что специально будить его никто не будет) как сам проснётся и пройдёт следом за пациентом по записи, или вместо него, тучный пациент, спящий сидя в кресле от Нитшина справа. Так Спиридон Алексеевич просидел минут пять, когда входная дверь в приёмную отворилась и в проёме возник, очевидно, тот самый, по записи. Он был стройного телосложения, чисто выбрит, одет в синий спортивный костюм, у молнии которого ручка бегунка была выполнена в виде малюсенькой ракетки для настольного тенниса. Он посмотрел на Нитшина с непредвзятым удивлением, развёл руками, демонстрируя крайнее изумление, причём в правой руке он удерживал маленький термос, и обратился к астроному так, будто они были давно знакомы:

- Я вас приветствую! Тебя-то самого что привело сюда, друг любезный?

Глава 19 - Настольный теннис и его последствия (тренировка).

Все доступные пространства дворца спорта «Дружба» были заставлены столами для настольного тенниса. Шестнадцать удалось втиснуть на арену и ещё столько же в коридорах под трибунами. Шарики звучно отскакивали от выкрашенной в зелёный цвет жёсткой поверхности, иногда мягко постукивали по полу, судьи равнодушно объявляли счёт, редко, то тут то там, были слышны непродолжительные робкие рукоплескания, паузы порой заполнялись отчаянными короткими криками и ахами или строгими понукающими возгласами: «Ну соберись ты уже! Соберись!» - шуму было предостаточно.

Чтобы к трём часам возможно было подобраться к первым играм с участием сеяных игроков, матчи первых четырёх туров пришлось сократить до побед во всего лишь двух сетах, которые по новым правилам играют только до одиннадцати очков. И всё-таки сеянные игроки встали к столам не столь скоро, потому что предварительные матчи получились продолжительными, с решающими сетам на балансе аж до пятнадцати и даже двадцати очков. Но имелось небольшое исключение.

Безусловным исключением во всех раундах стали матчи с участием братьев близнецов в мужском парном разряде, удивительно красивого юношы в мужском одиночном, его же в смешанном разряде с высокой, симпатичной и обаятельной девушкой и этой же девушки в одиночном женском. Они выигрывали сеты с внушительным преимуществом и даже под ноль. Так хорошо знакомый любому мало-мальски опытному игроку лёгкий целлулоидный шарик в их присутствии вёл себя весьма необычно. Стоило их сопернику ударить мощно навылет, как шарик после отскока неестественно замедлялся и отбить его не составляло особого труда, кроме того он менял траекторию и подлетал повыше так, что не нужна была никакая подрезка и можно было уже в ответ бить смэшем, что незамедлительно и делалось, и, понятно, такой поворот событий предугадать было просто невозможно, и потеря очка начавшим атаку соперником была неизбежна. Но это было далеко не всё. Если, например, шарик после форхэнда топ-спина красавца-юноши летел явно мимо стола, то каким-то чудом он таки в стол попадал, причём даже не в лицевую линию, а ближе к центру. Или, если, к примеру, после наката бэкхэндом симпатичной и обаятельной девушки шарик должен был угодить непременно в сетку, то, вопреки всем законам физики, он сетку всё-равно перелетал, даже не зацепив, и оказывался на стороне соперницы, которая, как правило, отбить шарик до второго касания поверхности стола не успевала. А ещё произошло следующее: один из братьев-близнецов, когда им выпало во втором круге сыграть на арене, разок выдал довольно высокую свечу, но загадочный шарик, отбившись от ярко синей поверхности стола DONIC WORLD CHAMPION TC на стороне оппонентов, поднялся не выше уровня сетки, и, понятно, оппонент, успевший среагировать на такой странный отскок, подбежавший тут же как можно ближе к столу и успевший всё же коснуться ракеткой мяча, свой ответный удар отправил в сетку. Но, что самое удивительное, ни он, ни его партнёр нисколько не расстроились, не выругались, а, как по команде, скромно улыбнулись; да, и вообще, матчи с участием этой необычной четвёрки проходили в прекрасной дружеской обстановке, и даже игроки, известные свойственной им нервозностью и попавшие в столь нетривиальную ситуацию, вдруг становились милы, добры и смиренны, с несвойственным для них спокойствием принимали поражение и не предъявляли претензий к коварству жребия. Однако зрительная масса обратила внимание на эту аномалию далеко не сразу, остальным игрокам было вообще не до того, и до первых матчей с сеяными игроками эти странные четверо оставались как бы в тени.

Единственным человеком, которого конкретно с самого начала интересовали чудеса игровой техники Анжелики Пушкиной, Арнольда Эльфштейна и братьев Саквояжкиных, был Миша Александринский. Он пронаблюдал, как команда Йельского университета в составе четырёх человек, всех как один в футболках Гарвард, вылезла из жёлтого яндексовского такси уровня комфорт-плюс и направилась к служебному входу с табличкой «только участники», и теперь отрешённо передвигался от стола к столу, наблюдал фантастические поведения шариков, кусал тонкие губы, по лицу его то и дело проходила судорога и он то и дело повторял: «Так, словно им кто-то сверху помогает». Саквояжкины заметили интерес финдиректора, после первой же победы и рукопожатий с побеждёнными, подскочили к нему поздороваться, наперебой рассыпая комплименты: «Алмаз вы наш небесный! Драгоценнейший господин финдиректор!» Тот в свою очередь постарался изобразить на лице улыбку, от чего оно сделалось кислым и злым, извинился и побежал под трибунами вокруг комплекса на противоположную сторону смотреть проходящий параллельно матч Эльфштейна. Там в окружении редких зрителей Александринский расслышал такую фразу, которая его насторожила: «Прямо, как наш Мастер! Вот, бы они схлестнулись!» Заинтригованный, он подождал пока Эльфштейн без особого труда закончит свой матч, проследил, куда направится сказавший это зритель, нагнал его и тихонечко, тет-а-тет, поинтересовался, о каком Мастере он говорил. В ответ тот пренебрежительно отмахнулся и промычал, что не играет он здесь.

Александринский не смог уснуть в эту ночь перед турниром. Он сидел за домашним компьютером, пересматривал списки заявившихся, в соответствии с окончательно полученным числом участников, расстраивался, что Громобоева не будет даже в его любимом смешанном разряде в паре с Молниеотводовой, и пересчитывал общую сумму призовых из расчёта, что их придётся выплачивать всем - даже проигравшим в первом круге, пожимал плечами и шептал сам себе:

- Мы в полной ж…

Поздно вечером, не дождавшись Норье, ни звонка или смски от него, ни ответа на звонок или смску, финдиректор отправился домой. Правда, он не провёл эти часы ожидания безвылазно в кабинете - в последние минуты перед закрытием ближайшего отделения банка, он посетил это финансовое учреждение, наличными снял всю сумму, пришедшую на счёт клуба от Самонадеева, вернулся в свой кабинет и положил деньги в несгораемую кассу. Норье, конечно, мог появиться в этот короткий промежуток времени и, не застав финдеректора, уйти, но такое было маловероятно. Рано утром, после бессонной ночи, Александринский поехал сначала в клуб за деньгами, а уже оттуда во дворец спорта, в надежде, что его ограбят в дороге, турнир за отсутствием призовых отменят, и клубу удастся избежать позора.

Администрация комплекса, которая взяла на себя процедуру выдачи денег в зависимости от занятого игроком места, сообщила, что билеты все раскуплены, а главное - кто-то только что уже принёс им наличные деньги для выплаты призовых, правда отказался себя идентифицировать. Финдиректора эта новость и порадовала и обескуражила: кто-то постоянно с помощью денег не даёт ситуации с турниром выйти из под контроля - это спасало репутацию клуба как организатора, но и угрожало чем-то - неопознанным и непредсказуемым. Он оставил администрации привезённые наличные, попросил описать внешность дарителя и диву дался, как он был похож на Норье.

В надежде, что высунулся хоть один кончик в этом запутанном деле, Александринский тщательно обошёл весь комплекс в поиске своего как-бы начальника, а на самом деле друга и партнёра, но результата его усилия не дали.

Финдиректор, как нейог на иголках, провёл в наблюдениях весь процесс отсеивания несеянных участников, тщетно пытаясь дозвониться то до Норье, то до Громобоева, не выходящих из состояния «не в сети», но всё кончается, и диктор комплекса объявил получасовой перерыв, а разнорабочие приступили к складыванию столов в коридорах под трибунами и выкатванию их к очереди у грузового лифта.

Александринский мог всё происходящее теперь наблюдать с трибуны, но что-то тянуло его ближе к спортсменам. Стоя у выхода на арену Александринский слышал, как знакомые ему теннисисты-настольники из параллельного клуба «Одиннадцать - девять», президент и финдиректор, Борис Капский и Алексей Табрис, по прозвищу «Болик и Лёлик», попавшие на Саквояжкиных во втором круге, но как одиночники дошедшие до одной шестьдесят четвёртой финала, весело говорят стоящим рядом братьям, кивая в сторону их расположившихся в отшельничестве у стены и настраивавшихся сосредоточенно на игру грозных оппонентов, Валентина Тасманова и Артёма Мцырёва:

- Сыграйте и с ними в такую свечу.

В просьбе заключался ясный практический смысл - дело в том, что после парной встречи Мцырёв должен был тут же после одной тридцать второго финала в паре в одной шестьдесят четвёртой играть одиночку с Борей, а Тасманов с Лёшей, а свежевыжатый после неожиданного поражения соперник, очевидно, может продуть и повторно. К тому же в чисто мужских разрядах на этих стадиях необходимо было выиграть уже три сета, что, казалось, надбавляло шансов.

- Авек плезир! – охотно откликнулся брат-близнец с нашивкой «Павел» на белоснежной рубашке поло.

- Но почему же с ними одними? - спросил брат-близнец в точно такой же рубашке с нашивкой «Пётр».

- Все примут на нашем пути к финалу горячее участие! - заверил «Лёлика и Болека» Саквояжкин Павел.

Как позже выяснилось, «Болек» не смог взять у Мцырёва ни одного сета и все три проиграл разгромно, а «Лёлик» оказал посильное сопротивление Тасманову, ограничившись одним выигранным сетом - уже при счёте по сетам ноль два - и коротким балансом в поставившем точку на его амбициозных планах на сегодняшний вечер под ехидный выкрик «Болека»: «Ну, ты - лошара!», - сете четвёртом.

В десять часов вечера из всех динамиков комплекса полилась известная мелодия в исполнении симфонического оркестра спортивной песни об обогнанных секундах и оглушённых трибунах, возвещая начало перерыва перед четвертьфинальными матчами. Находившегося всё это время у главных дверей выхода на спортивную арену финдиректора почему-то при отзвуке первых же аккордов этой музыкальной паузы передернуло, и, став уж совсем мрачнее тучи, он вышел из дворца спорта, чтобы побыть в стороне от надвигающейся суеты, так как поделиться своими опасениями о дальнейшем ходе событий всё равно было не с кем. Как назло, ему пришлось пройти мимо кассы, где получали призовые выбывшие из турнира, и один из них говорил другому в задумчивости: “Этот Эльфштейн…”, а второй поддакивал: “Против такого у стола не вставай!”

На арену, как по команде, резкими шагами вышли рабочие которые спешно стали складывать и вывозить половину столов, сократив их число ровно в двое - с шестнадцати до восьми. Мелодия вскоре плавно сменила ритм и тему и играла уже нечто совсем торжественное о героях спорта, хотящих всем рекордам дать их звонкие имена, а как только она оборвалась на последней короткой ноте, лишние столы окончательно скрылись в дверных проёмах и в центре зала стоял, переступая с ноги на ногу, не спеша поворачиваясь таким образом по кругу и оглядывая публику, заполнившую до отказа все четыре трибуны, высокий, стройный, застенчивый как дитя человек с небритым лицом в накрахмаленной белой рубашке, чёрных зауженных брюках над лакированными концертными туфлями и пластиковой палочкой наголовного беспроводного микрофона у тонких губ. Это был небезызвестный спортивный комментатор Стан Сиамский.

- Итак, господа, - сдержанно заговорил Сиамский, с трудом скрывая на лице искреннюю младенческую улыбку, а динамики дворца спорта, как смогли, усилили его робкий голос - сейчас начинаются долгожданные четвертьфиналы, - тут Сиамский словно осекся на полуслове и заговорил с вкрадчивыми интонациями: - Я вижу, что количество публики на этой стадии достигло максимально возможного. У нас сегодня весь цвет сообщества поклонников настольного тенниса! Как-то давно встречаю я приятеля и говорю ему: «Отчего не приходишь смотреть соревнования? Вчера у нас был весь цвет поклонников настольного тенниса». А он мне отвечает: «А я представляю весь цвет поклонников большого тенниса!» - Сиамский пытался говорить без лишних пауз, но взрыв смеха помешал ему и он смог продолжить не сразу: - ...Итак, на этих соревнованиях так же в ограниченном числе выступают иностранные спортсмены, филигранная техника который заставляет думать, что это просто магия! Ну, мы-то с вами понимаем, - тут Сиамский убрал улыбку и нагнал на лицо мудрое выражение, - что её вовсе не существует на свете и что она не что иное, как суеверие, а просто маэстро Эльфштейн и его товарищи по команде в высокой степени владеют спортивным мастерством, что и будет видно из самой интересной части нашего турнира, то есть полуфиналов и финалов, а так как мы все как один и за интересные финалы и за полуфиналы, то попросим наших замечательных гостей с достоинством отыграть четвертьфиналы!

Произнеся всю эту ахинею, Сиамский поспешил уйти с арены, и к семи из восьми столов вышли женщины, участвующие в одиночных и парных матчах, а за оставшимся столом состоялся один смешанный матч, так как две участницы вышли в четвертьфиналы как в одиночках, так и в парах и не могли одновременно играть сразу на двух столах.

Завершали четвертьфиналы мужчины в парах и поодиночке. Надо сказать, что шесть участников одиночных матчей, включая встретившихся в итоге в финале Артёма Мцырёва и Валентина Тасманова, прошли через мясорубку Саквояжкиных и в парном разряде отсеялись. Единственным не испытавшем на себе коварства жребия в парах игроком был соперник Эльфштейна недавний юниор и подающий какие-то надежды Роман Иволгин, который в парах ни в мужских, ни в смешанных даже ни с кем не заявился, и который неожиданно и легко этого самого “маэстро”, как обозвал Эльфштейна Сиамский, разнёс как мальчишку.

Полуфиналы продолжили на тех же восьми столах, чтобы ускорить действие, и участники парных смешанных, мужских и женских и мужских одиночных матчей заняли места у столов и только ждали команд судей начать игру. На середину арены тем временем вышел Сиамский. Физиономия его выражала сперва недоумение, но он быстро принял спокойный вид. Он чуть-чуть приподнял бровь, заговорил и в динамиках послышался его робкий голос:

- Иностранный спортсмен снисходительно уступил восходящей московской звезде настольного тенниса Роману Иволгину, явно поддавшись и, таким образом, вполне закономерно выразил своё восхищение Москвой, выросшей в плане сферы обслуживания, а также и москвичами, - тут Сиамский четырежды повернулся лицом к каждой трибуне и сопроводил каждый поворот лёгким кивком головы.

Тут в динамиках раздался ровный и спокойный голос Эльфштейна, который сразу же узнал Александринский и некоторые участники ставшие зрителями узнали тоже. Названный иностранным спортсменом словно обращался к кому-то, при этом сам без видимых движений стоял у стола и даже рта не открывал:

- Разве я поддавался?

- Никак нет, маэстро, вы нисколько не поддавались и играли на грани своих возможностей, - ответил другой голос, в котором угадывался один из братьев Саквояжкиных, оба которые при этом как на карауле стояли непринуждённо ровно и ни один из них при этом рта не раскрывал.

- Так что же говорит этот человек? - послышался вкрадчивый голос женский.

- А он попросту не владеет сутью вопроса и лишь выполняет вверенную ему функцию! - звучно, на всю арену сообщил из динамиков голос, схожий с отвечавшим на первый вопрос и, словно обратясь к Сиамскому, прибавил: - Поздравляю вас, господин, сфункционировши!

С одной из трибун плеснуло смешком, а Сиамский вздрогнул и выпучил глаза.

- Пожалуй стоит что-то сделать, чтобы он более не мешал, - сурово сказал голос Эльфштейна.

И тут Сиамского, застывшего в позе стоя, сантиметра на два вертикально приподняло в воздухе и по прямой вынесло спиной вперёд за пределы спортивной арены. Стоявший у выхода Александринский бросился за ним. Финдиректор увидел, как непроизвольное передвижение комментатора закончилось у пожарного шкафа, где он коснулся ступнями пола, принялся переминаться с ноги на ногу, так словно они затекли после длительного стояния, и сопровождать свои упражнения жалобными причитаниями: