Плага

– Отъебись! – откинул её дед.

Она упала на лестницы. Её взгляд передавал ужас.

«Сквозные. Повезло», – говорил про себя старик. Сердце мальчика ещё билось. Но в чувство он не приходил. Дед обмотал раны стерильным бинтом и положил к себе на колени.

Наконец в глазах Бори появилась жизнь. Он их приоткрыл, протянул руку к носу деда. Тот наклонился и дал его потрогать.

– Пап… – промолвил мальчик, но на последней букве из его рта выплеснулась кровь, и он начал захлёбываться.

Дед замер. Не просто застыл – его тело перестало подчиняться. Руки, только что делавшие перевязку, повисли плетьми. Он смотрел, как жизнь уходит из маленького тела, и внутри у него происходило то же самое: тихий, беззвучный обвал.

Где-то глубоко, в том месте, где десятилетиями копилась стойкость, треснула дамба. Он не чувствовал горя. Он чувствовал предательство. Предательство собственного тела, не сумевшего защитить. Предательство мира, отбирающего тёплое у него из рук. Предательство самого себя – ведь он снова, как тогда с сыном, опоздал.

«Пап…» – это хриплое, кровавое слово Бориса навсегда впилось ему в слух. Оно значило всё и не относилось к нему. И от этого было в тысячу раз больнее.

Именно в эту пустоту ворвался истеричный крик Лили. Её удары по его спине были как далёкий дождь по броне.

– Я не верю, не верю! – истерила Лиля.

Она металась от двери к двери и со всего размаха стучала в них:

– Ну сделай хоть что-нибудь. Вколи ему ещё что-то! Оживи его, сука!

– Да успокойся ты, блять, – резко встал дед. – Ты думаешь, мне легче?

Лиля сползла по двери и, взявшись за коленки, ревела, как в первый раз. Старик вытер руки от крови Бориса и присел рядом с Лилей, обняв её.

Вдруг она заговорила холодным голосом:

– Ты хороший человек, Лёня. Ты добрый. Пожалуйста… сделай так, чтобы я больше никогда не боялась. Чтобы я была свободной, как Боря. Умоляю, прошу…

Она уткнулась лицом в разгрузку деда.

Дед замер. Его сердце, которое, как он думал, было натренировано на такие случаи, заныло.

– Доченька, ты чего…

По его щекам потекли слёзы, падая на руки, обнимающие Лилю.

– Мы выберемся. Хоть куда пойдём, но выживем.

– Нет, – она перебила его, приложив палец к его губам. – Не мучай меня. Я больше не хочу страдать…

В её глазах не было безумия. Только бесконечная, чёрная усталость человека, который окончательно сломался. Дед смотрел на неё и видел тысячи таких же лиц. Лиц тех, кого война перемолола и выплюнула.

Дед перестроился и аккуратно обнял её сзади. Движение было коротким, резким и профессионально точным. Сухой хруст утонул в гуле пламени слёз. Дед почти ничего не видел. Лиля обмякла в его руках. Не было ни конвульсий, ни криков. Она просто перестала быть.

Дед аккуратно уложил её рядом с Борисом, поправил прядь волос. Руки делали это сами – чётко, автоматически, как укладывали боевых товарищей в братской могиле.

Потом он отполз от них, прислонился спиной к ледяной стене и… заскулил.

Звук был нечеловеческий. Тихий, высокий, как у затравленного зверя, которому перебили хребет. Он не кричал – он выл внутрь себя. Его тело свело судорогой. Ноги, не слушаясь, дёргались и бились о бетон пола – не чтобы убежать, а будто в них пустили ток. Он скрючился, вцепился пальцами в собственную грудь, словно пытался вырвать оттуда пылающий уголь вины и боли.

Это и был тот самый хруст. Не шейных позвонков Лили – хруст его собственной души, ломавшейся пополам. В одном осколке остался старик, который мог гладить по голове и шептать «спи, сынок». В другом – только холодная, готовая к бою сталь. Они разлетелись внутри него, царапая острыми краями всё, до чего могли дотянуться.