Плага

Он опустил взгляд на свои руки, на старые шрамы.

– А я просто считал шаги тех, кто шёл нас убивать.

Он замолчал.

– Кто-то там всё ещё верил в его слова. Мужчина в халате медленно отхлебнул виски.

Мертвый город

Дверь распахнулась так резко, что ударила мальчика в плечо. Он не успел ни вскрикнуть – просто рухнул на землю, как мешок, и на секунду у него отнялись руки.

Следом из дома вылетел Лихоев – перекошенный, злой, с лицом, в котором ещё гулял алкоголь и что-то похуже. Дед уже засучивал рукава. Уже шёл к нему.

Но мальчик на земле вдруг начал мелко трястись. Не от страха – от внутренней поломки. Судорога шла из груди, как будто тело пыталось выдохнуть то, что не выдыхается.

– Что?.. – паника накрыла деда, и он моментально забыл про Лихоева.

Он рухнул на колени рядом с мальчиком, подхватил его за плечи. Голос у него стал чужой, тонкий, как треснувшее стекло:

– Всё хорошо, сынок… всё хорошо…

И в этот момент ударил запах.

Сладковато-медный, густой. Не кровь. Гной и раскалённая земля. От него в голове щёлкнуло: не двор. Поле. Не доски под коленями – грязь, перемолотая сапогами. Не ветки над головой – низкое небо, тяжёлое, как крышка. И пальцы мальчишки – цепкие, судорожные – хватают его за борт разорванной гимнастёрки, будто это единственное, что удержит от падения в вечную яму.

Глаза – те самые. Молодые. Набитые страхом до краёв. Не просьба, не крик – чистая пустота, которая понимает, что сейчас всё кончится.

Дед моргнул. Мир дёрнулся, но запах ещё держал его за горло.

– Ты, сука, что делаешь?! – Лихоев оттолкнул деда так, будто тот мешал спасать не ребёнка, а имущество.

Он повернулся к водителю и заорал:

– Машину заводи! Быстрее, бл**ь! Ребёнка спасти надо!

И вдруг – шёпотом, почти ласково, на другом дыхании:

– Всё хорошо будет. Хорошо, сынок.

Он подхватил мальчика, водрузил на плечо и понёс к машине. Водитель помог затолкать его в кабину. Лихоев уже сидел внутри, прижимая мальчика к себе, будто боялся, что тот развалится на части.

И, хлопнув дверью, выкрикнул деду:

– А ты, животное, сначала протрезвей, а потом приезжай к нам в больницу. Поговорим.

Машина рванула.

Дед остался на коленях, протягивая руки в пустоту. Он пытался кого-то обнять – и не попадал. Видение сползало, как дым. Запах поля уходил, но глаза новобранцев оставались. Эти глаза он носил в себе всю жизнь – как кусок металла под кожей. Они не болят каждый день. Они просто не дают забыть, кто ты.

Он поднял голову в небо и тяжело выдохнул.

Встал.

И в глаза ударил рой искр – не настоящих, а тех, что преследуют после взрыва, после выстрела, после паники. Они мигали и плыли перед ним до самого дома.

Дед шёл молча. Странно спокойно. Такой спокойный бывает человек, который уже принял решение и перестал спорить с собой.

В бане он вытащил ключ из маленького контейнера под доской – тайник был древний, как привычка. Дома он поднял толстый ковёр у входа. Под ним – люк.

Скрежет металла, запах сырости. Щёлкнул выключатель.

Он нырнул вниз.

Там лежал арсенал.

Довоенные и послевоенные образцы оружия, бронежилеты, разгрузки, каски. Столько, что можно было вооружить небольшой посёлок и ещё оставить на войну. Под лавками – банки варенья, которое дед делал сам. Сладкое, домашнее. Неприличное в этом мире.

Он собирался молча. Без суеты. Как хирург.

Бронежилет – с довоенными пластинами четвёртого класса спереди и сзади. В небольшой карман спереди – керамика. Щёлк. Сел ровно. Пистолет “Врач” – похожий на старые немецкие модели, но с удлинённым стволом и крупным боеприпасом. Укороченная “трёхлинейка” – не оружие, а продолжение руки. Он собрал её сам из трёх убитых винтовок ещё в первые челночные вылазки. Приклад почернел от крови и пота так, будто дерево стало камнем.

РПК он взял не для боя. Для последнего аргумента. Для того момента, когда тебя загоняют в угол, и остаётся только сделать проход из чужих тел. Магазин повышенной вместимости. Пара барабанов. Всё – в машину.

Патронов было столько, что зад просел. Машина будто присела на колени – как перед тяжёлой дорогой.

Перед выходом дед зашёл в маленькую комнату.

Она была ухоженной и чистой – как будто в ней жили не в этом мире. Женские платья висели ровно, без пыли. Чемоданы стояли рядами. На подоконнике лежала мягкая игрушка-крыса с магнитами в лапах.

Дед подошёл, на секунду задержал дыхание.

– Я… мы… ещё встретимся, дорогая.

Он протянул ключ к крысе. Игрушка вытянула лапы и быстро схватила ключ магнитами, прижала к себе. Теперь она лежала на подоконнике и “обнимала” его, как живая, ожидая хозяина.

Дед не улыбнулся. Он просто вышел.

Бездорожье. Грязь. Машина, давно не новая, гремит и скрипит. Это звучало как зов и как молитва одновременно – после такой молитвы техника обычно не возвращается.

Дед сидел за самодельным рулём, сваренным из труб. Ни торпеды, ни датчиков – ничего. Только маленькие часы, приваренные к рулю. Они тикали, как сердце. Ровно. Без жалости.

Вдали показались стены города. Великие, большие. Когда-то они были деревянными и куда скромнее. Дед отдал правление Лихоеву – добровольно, будто скинул с плеч лишний груз. Интересно, как тот сумел поднять всё так быстро?

Подъезжая, дед увидел открытые ворота. Эту машину знали. Никто и слова не сказал.

Он доехал до КПП военного городка. К машине подошёл парень. Парнишка только взглянул сквозь пыльное стекло на каменное лицо деда и на груду оружия сзади – и инстинктивно выпрямился, как на плацу. Он не видел таких глаз с тех пор, как вернулся с дальнего форпоста. Это был взгляд призрака, который уже наполовину принадлежит тому миру, куда собирается.

– Лихоева мне, – сказал дед спокойно и одновременно так, что спорить не хотелось.

– Есть! – парнишка юркнул в будку, набрал номер, нервно бурча.

Через минуту подбежал:

– Он сейчас подойдёт. Подождите, пожалуйста, пять минут.

Дед ничего не ответил. Даже не повернул голову.

Прошло пять минут – и Лихоев уже стоял у двери, как будто ждал за углом.

– Вижу, ты не за внуком приехал, а? – Лихоев кивнул на заднее сиденье, заваленное снарягой.

– Как мальчик? – сухо спросил дед.

– В порядке. Жить будет. Небольшое сотрясение и кое-какие проблемы.

– Помочь сможете?

Лихоев не сразу ответил, но ответил честно:

– Да.

– Ты хоть и сука, Лихоев, – дед повернул голову, и голос у него стал почти тёплым от злости, – но сделай одолжение: спаси мальчика. Мне больше некому доверять.

Лихоев кивнул.

– Всё что скажешь.

– Литров двадцать бензина.

– Что? Бензин? Ты хоть пон – не успел договорить Лихоев, его прервал старик.

– Бензин и координаты. Это моя последняя просьба.

Лихоев замолчал. Потом достал бумажку и протянул деду.

– Вот. Координаты последнего выхода на связь твоего сына.

Он выпрямился и крикнул ребятам на посту:

– В машину ему двадцать литров! Быстро!

Повернулся обратно.

– Ну… полагаю, в последний путь, брат. Слушай, я тебе не говорил, но…

– Не надо этой склизкой хуйни, Лихо.

Лихоев хмыкнул – почти по-человечески.

– Хах… давно меня так не называли. Как будто в прошлой жизни.

Дед кивнул один раз – коротко.

– Спасибо.

И уехал.

Дорога была длинная. Дальше самого дальнего форпоста. Но это была не тяжесть обязательства – это была цель, которая выше всех вершин. Час езды. Утомительный, ровный, как приговор.

Дальний форпост. Бункер. Пристройка. Несколько матерых вояк.

– Деда, ты куда… Тут наша территория заканчивается. Ты уверен, что хочешь туда ехать?

Дед высунул голову из машины – и этим всё было сказано.

Мужики отдали честь. В свете прожекторов дед видел их лица: усталые, обветренные, но ещё человеческие. Он кивнул.

И въехал в темноту.

Последний огонёк цивилизации растворился в зеркале, словно его и не было. Теперь впереди был только мрак – и кошмар, который дед нёс в себе так давно, что уже не отличал его от собственной крови.

Вечерело. Генератор барахлил, фары светили тускло, иногда проваливались, как дыхание у старика. Но даже в этом свете дед понял, где находится.

Он свернул с дороги и остановился между густых кустов и двух больших деревьев. Вышел. Первым делом – надел всё снаряжение. Взял обрез от “трёхлинейки” и пошёл в темноту.

Через пару минут он вышел на точку – и увидел мёртвый город.

Дед стоял на горе. Половина города была затоплена. Одна часть стала островом среди большого озера. Другая – ближе – сохранилась “лучше”, если вообще можно так сказать: упавшие дома, разорванные дороги, облезлые машины, гниющие, как трупы.

Город выглядел как монстр, который проглотит любого, кто войдёт в него.

Дед вернулся к машине и развёл небольшой костёр. Пламя лизало смолистые сучья, отбрасывая пляшущие тени на стволы деревьев, превращая их в согбенных, немых стражей.

Он не думал о сыне. Не думал о внуке.

Он слушал.

Тишину города внизу.

Она была не пустой. Она была густой, тяжёлой, как сироп. В ней чудились шёпоты, скрипы, шаги. Он сидел, прислонившись спиной к колесу, и не спал. Сон умер много лет назад, в другом таком же городе. Теперь он только ждал рассвета, чтобы спуститься в пасть чудовища и вырвать оттуда правду – даже если это будет последнее, что он сделает.

Решение лежало в нём холодной, готовой болванкой. Это уже и был он.

Утро пришло быстро, с туманом мыслей. Холодно было даже возле костра. Погода спокойная, почти издевательская.

Дед открыл багажник и наполнил рюкзак припасами на неделю-две. Без эмоций. Только цель.

Он последний раз оглянулся на машину – и понял, что, скорее всего, больше её не увидит.

И начал спускаться в город.

Путь был не просто тяжёлый – он был в один конец. Скоро зима. Из города будет не выйти: тропы заметёт, всё обледенеет. Весной – грязь размажет дороги, камни двинутся, придётся искать другие проходы. Можно было бы уплыть, обогнув полуостров… но лодку никто не отдаст “просто так”.

Дед это знал.

И всё равно шёл.

Вот он – вход в город.

Дороги разрушены войной и временем. Часть из них уже “лысая”, выеденная дождями и морозом. На них до сих пор стояло много машин. Ряды – как решётки.

Дед шёл по этой дороге, и под ногами хрустело.

Гильзы.

Их было столько, что они стали дорогой. Полом. Памятью.

Кажется, людей расстреляли на выезде.

Судя по дыркам, по ним били не только обычными калибрами.

– Мда… – выдохнул дед. Голос у него стал ниже, грубее. – Небольшая гражданская война… в самый момент, когда наши уже отправляли сотни ракет по позициям своих, лишь бы враги не продвинулись дальше…

Он замолчал, потом продолжил – почти рыком:

– И этого им, сука, было мало. Они убивали женщин и детей. Всех. Кто пытался противиться… а их было немало. Вот что получилось.

Дорога смерти закончилась. Начался разрушенный район.

Пустые улицы. Поваленные здания. И опасность, которая не кричит.

Собаки уцелели – и стали не собаками. Лысые, изменённые, обтянутые тонкой кожей. Глаза – яркие, жёлтые диски, забывшие, кем они были. Больше похожие на медведя, проснувшегося зимой.

Черти.

Не люди.

Изменённые взрывами и биологией твари. Люди не боялись использовать всё, чтобы “выиграть”. В итоге – убили миллиарды.

Плюс мародёры. Этот город их любит. Он их кормит.

Дед двигался быстро и чётко, осматривая каждый метр. “Трёхлинейка” жила в руках. Он перебежал через дорогу, нырнул в магазин – и услышал рев мотора.

Спрятался за полкой. Даже не дышал.

Машина остановилась. Голоса он распознал сразу.

– Хули ты стопнул? Нам позицию занимать надо. Отрабатывать.

– Да подожди ты. Тут какая-то кудлатая хуйня пробежала. Вы не видели?

– Ты совсем параноик? Ну пробежала и пробежала.

– А вдруг это снайпер вражеский в гилике? Давай я просто расстреляю полки?

Мир застыл.

“Стрелять?” – подумал дед. – “В любое движущееся?”

– Ты дурак? Выдавать позицию? Да ещё и патроны тратить?

– Логично…

И тут – глухие хлопки глушителя.

Очередь прошила полки, как бумагу.

Короткий стон – будто кто-то выдохнул последний раз.

Дед упал на бок.

Боль вцепилась в грудь крючком. Дыхание не шло – ловилось, рвалось, снова обрывалось.

Когда стрельба прекратилась, прозвучал голос с заметным иностранным акцентом:

– Нетчего пиздейц, товарисчи.

– Обама, ты ебанулся?

– Мы тут проторчали бы вечност, пака вы пиздет.

Машина тронулась.

Дед еле встал на колени, нащупал в разгрузке инъектор и вколол его в бедро. Мир чуть выровнялся, но боль осталась – она просто стала “рабочей”.

“Нужно двигаться. Перевязать… рану.”

Эта мысль крутилась, как винт.

Он вышел наружу и ушёл в тупиковый двор с тремя домами. Забор там был странно целый – не проржавел. В заборе нашлась дырка. Дед протиснулся, перебросив рюкзак, и дошёл до открытого подъезда.

Сел под лестницей первого этажа. Снял часть снаряги. Достал бинты.

“Нужен стол… чтобы удобно… вытащить… если…”

Мысли начали рассыпаться. Слова стали ватными.

И вдруг – свет.

Он открыл глаза и оказался в комнате с бетонными стенами. Свет тусклый, но виден стол. Стулья. Шкаф. Печка.

Кухня.

Там были какие-то продукты.

“Что? Раны как и не было… Где я?”

Сверху раздался скрежет двери.

По лестнице спустилось существо.

Длинная шерсть. Сутулая спина. Кератиновые рога.

“Чёрт”.

Дед выдернул пистолет из набедренной кобуры и навёлся.

Существо подняло руки – не резко, спокойно.

– О, ты уже проснулся, – голос высокий, почти весёлый. – Думал, когда же ты прос…

– Кто ты? – отрезал дед.

– Где тебя так ранили?

– Где ты меня нашёл? Говори! – дед рявкнул, и в этом рявке было больше страха, чем злости.

– В подъезде, – голос Черта вдруг стал грустнее. – Ты лежал под лестницей. Ты так ворвался, что даже из подвала было слышно. Потом всё утихло, и я решил проверить… мало ли.

Он чуть наклонил голову, будто вспоминал.

– Там лежал ты.

Дед машинально посмотрел на грудь. На место, где должно было болеть. Чёрт заметил взгляд.

– Я тебя прооперировал. Не удивляйся. Раньше я был врачом. Умею.

Дед опустил пистолет, но не убрал. Сел на стул.

– Кстати, рана была плевая. Осколок попал в ребро, но не пробил. Так где ты его получил?

– Прятался в магазине, – сухо сказал дед. – Мимо проезжали безумцы на броне. Кто-то заметил меня мельком – и они расстреляли весь магазин. Говорили про позиции… чтобы их не заметили. Что вообще происходит?

Чёрт вздохнул.

– Война, дружок мой. Война.

– Война? Какая ещё война?

– А ты вообще откуда? Ты же не из города, верно?

– Не из. Я спустился с горы.

Чёрт поднял брови и пристально посмотрел на него.

– Ты понимаешь, что отсюда ты сможешь выйти лишь в короткий промежуток времени, один раз в год?

– Да, – уверенно ответил дед.

– Значит, цель твоя выше риска.

Дед промолчал. И молчание было ответом.

Чёрт кивнул.

– Слушай. Если увидишь кого-то похожего… лучше стреляй. Тут непонятно, кто перед тобой. У кого-то мозги летят от изменений. Кто-то звереет. А кто-то… – он криво улыбнулся, – я. Нас осталось мало.

– Знаю, – сказал дед. – Я не выстрелил в тебя, потому что ты в меня не прыгнул. Обычно черти сразу прыгают.

Чёрт хмыкнул.

– Значит, ты знаком с нами.

– Да. Одна взрослая особь может разорвать отряд джаггернаутов.

– Получается, мне повезло, что ты не выстрелил сразу.

Он хлопнул ладонями по столу, будто ставил точку:

– Ладно. Мне нужно готовить еду. Знаю, что вы не едите то, что едим мы, поэтому лови.

Он кинул деду полиэтиленовую пачку.

– Что это?

– Сухпай. Не знаю откуда, но даты свежие. Не верится, что кто-то всё ещё делает такое. Интересно – где.

Дед вскрыл пакет.

Три консервные банки, галеты, офицерский шоколад.

Слюна брызнула сама. Зрачки расширились. Руки дрогнули.

– Боже… – выдохнул дед. – Я такую еду… лет двадцать не видел.

Он пошёл к печке, открыл консервы, начал греть. Чёрт будто забыл про него и тихо бормотал себе под нос, напевая:

– Ням-ням-ням… сейчас грибочки нарежу… вкусный супец будет… крысок освежую…

Дед косо посмотрел на него, но промолчал.

Он ел быстро и молча. Тушёнка таяла во рту вместе с жиром. Лаврушка была как удар по памяти. Галеты – сухие, почти безвкусные, но родные. Потом гречка. Потом паштет – происхождение неизвестно, но дед даже не пытался думать, из чего он.

Сытость накрыла тяжело, как плита.

И сон пришёл.

Тёмный лес. Туман.

Он снова и снова бежал за внуком. Пытался догнать, закрыть его собой от теневых созданий. Но всегда опаздывал. Сон начинался сначала. Как пытка, которую тебе выдают заново, пока ты не сломаешься.

И вот он остановился. Упал на колени. Не от усталости – от бессилия.

– Пожалуйста… – шептал он в туман. – Только не его…

И тут раздался крик.

Дед вскочил и побежал на звук. Увидел вдали: нечто тёмное поглощает парня. Падает на него. Впивается. Растворяет.

Он не мог бежать быстрее.

Злость ударила, как ток. Ненависть к себе – за сына, за внука, за то, что он всегда приходит поздно.

Взрыв.

И бежит уже не дед.

Бежит оборотень – двухметровый, мокрый от тумана, с одной целью: разорвать тень в клочья.

Он прыгает на спину твари и отрывает ей руки.

– Эй! – тряс его Чёрт. – Эй, дедок, ты чего?

Дед вскочил. Голова была мокрой, как после дождя. Сердце стучало так, будто он снова бежал.

– Кошмары, что ль? – Чёрт протянул кружку с настойкой, пахнущей травами. – На, попей.

– Да… кошмар, – выдохнул дед и выпил залпом.

Чёрт ушёл на кухню, и голос у него стал тише:

– Ничего, друг мой. Этот город всех испытывает. И тебя испытает. Раз уж ты оказался в нём – значит, есть за что.

Он вздохнул печально:

– Мне вот… снилось, как я был человеком. И знаешь… со временем я забываю ваш уклад и ваши чувства. Тяжело, когда превращаешься в зверя.

Дед уже надевал броню и разгрузку.

– Ты куда это так быстро? – удивился Чёрт.

– Туда, зачем я пришёл.

– Подожди-подожди…

– Я уже окреп. Спасибо.

– Да я не об этом. Возьми бинокль.

Он протянул старый бинокль.

– Тебе нужна разведка. Неподалёку есть многоэтажка… этажей семнадцать. Ты её сразу…

Дед взял бинокль. Ничего не сказал. Вышел.

Лицо его не отражало эмоций.

И он направился к зданию.

Мать

Старик был уже внутри здания.

Первый этаж до сих пор выглядел… неприлично живым. Пыльным – да. Но живым. Напротив входа стоял ресепшн: стильная стойка, потёртые углы, стекло. За ресепшеном – комната охраны. Там до сих пор стояли компьютеры. Мониторы, системники, клавиатуры. Дед замер на секунду.

Странно, что никто не вынес электронику.

Всё внутри держалось крепко, и здание выглядело так, будто его просто закрыли на ночь после ремонта: стены чистые, двери ровные, только слой пыли, как саван.

Деду предстояло подняться на семнадцатый этаж.

Само по себе дело плёвое. Но не со всем железом, которое висело на нём. Со снаряжением – час, не меньше. Он начал подниматься выше и выше. Шаги отдавались эхом на каждом этаже. Не чувство одиночества – чувство смерти. Оно усиливалось, утяжеляло воздух, будто каждый пролёт был не подъёмом, а спуском в могилу.

Проходя этаж за этажом, дед заглядывал в двери.

Всё осталось прежним.

Офисы. Столы. Кресла. Папки. Пластиковые стаканчики, которые никто не допил. Не верилось, что в одночасье рухнула вся система: банки, биржи, закон… Люди просто встали и покинули свои места, оставив всё так, как есть. Бросили мир, как бросают одежду на стуле.

– Мдаа… – пробормотал дед себе под нос. – Когда мир рушится, никто уже не думает о зарплатах, о машинах, о квартирах. Все думают только об одном – как сохранить свою жизнь.

Он усмехнулся без радости.

– Тяжело это признавать… страх пересиливает всё. Я знаю.

Шаги гулко били по лестнице.

– Я сам тогда, в том городе, думал не о жене, которая была где-то там… – он сглотнул. – Я думал о том, как бы просочиться через кордоны.

На тринадцатом этаже дед остановился.

– Бля… – разочарованно сказал он.

Слово разнеслось по всем этажам громким эхом. Дальше лестницы не было – до пятнадцатого этажа зиял провал. Лестничные пролёты отсутствовали, будто их вырвали ударом. Пришлось искать запасной выход или лифт.

Дед вышел на тринадцатый этаж.

Большой офис с шикарным видом из окон. В зале стояло множество столов – пыльных, но если протереть, они были бы готовы к работе. Он прошёл дальше. Открыл дверь в следующую комнату – и отпрянул.

Вся техника в комнате превратилась в пыль.

Не просто сломалась – рассыпалась. А под этой грудой лежали десятки людей, сросшиеся с креслами и клавиатурами в один окаменевший, пыльный ком. Полуразложенные – но не от времени. Не “старость”. Внезапность. Мгновенное превращение в памятник самому себе.

Дед задержал дыхание.

Стена, ведущая в другую комнату, была разворочена – рассыпалась от попаданий. По офису прошлись очередями.

У кого только хватило смелости?..Кто это сделал? Свои или чужие? Просто так расстрелять людей, сидящих в офисе?

Дед шёл дальше, хрустя полуразложившимися телами и остатками мебели. Под ногами скрипел пластик, ломались кости. Он дошёл до открытых дверей лифта.

Кто-то пытался сбежать через шахту, принудительно раскрыв двери. Ни у кого не получилось. Трос всё ещё висел до самого верха.

– Не вариант, – прошептал дед.

Со всем снаряжением он туда не полезет. А бросать железо не хотелось – железо здесь значило жизнь.

Он заглянул глубже в шахту и увидел сбоку техническую лестницу.

До неё ещё нужно было добраться.

Дед прикинул расстояние, вес, риск. Плечи уже ныли.

– Ладно, – сказал он тихо. – РПК останется здесь. Без него будет куда легче.

Он откатил РПК к стене, будто укладывал тело. Вдохнул. Морально приготовился.

Разбег. Прыжок.

Дед ухватился за стальной трос. Руки не подвели.

Он висел, кряхтя, и на секунду даже сам удивился:

– Блять… а дальше-то что делать?

Ещё одна подготовка. Он упёрся ногами, качнулся. Оттолкнулся от натянутого троса и полетел к лестнице.

Раз. Два. Три.

Три рейки отломились, прежде чем падение остановилось. Дед ударился, но удержался.

– Пиздец… – выдохнул он. – А если бы они все были ржавые?

Он полез вверх. Металл впивался в ладони. Кровь проступала сквозь перчатки. Он поднялся по лестнице до шестнадцатого этажа – только там были открыты двери лифта.

Пара ловких движений – и он оказался на этаже.

Запах ударил сразу.

Сырого мяса. Дерьма. Едкой пыли.

Повсюду валялись ободранные собаки, человеческие вещи, куча веток. Гнездо. Логово.

– Паршиво… – прошептал дед. – Это логово чертей. Прямо на шестнадцатом этаже.

Он сглотнул.

– Нужно быть тише воды.

Стараясь не задевать мусор, дед двинулся к лестничной клетке.

Все черти должны быть на охоте… – успокаивал он себя. – Все должны быть на охоте…

Почти дойдя до двери, он услышал два детских голоса.

– Человек-шум. Ты тот громкий дядя, о котором дребезжала мама?

– Такой… колючий. И пахнешь горьким железом… страхом… и ненавистью.

Дед замер.

Дети?

Мысль впилась в голову, как гвоздь. Откуда дети? В логове? На шестнадцатом этаже? Он медленно повернулся.

И потерял дар речи.

Перед ним стояли два маленьких чертёнка.

Они разговаривали. Смотрели прямо на него. Слишком осознанные для того, что должно прыгать и рвать.

– А что ты за ходячий шум? – спросил один.

– Да! И зачем ты сюда перепрыгал? – сказал второй.

Дед не мог выдавить воздух.

– Нет… – с трудом вымолвил он.

Чертята шагнули ближе, не агрессивно – любопытно.

– У нас тут редко люди, – сказал первый.

– Очень редко, – подтвердил второй.

Дед попытался вернуть себе голос и ноги.

– У меня дела на последнем этаже, – сказал он, пятясь к двери.

– Тогда тебе нужно шуршать быстрее, – почти дружелюбно сказал один.

– Угу, – кивнул другой.

Дед напрягся.

– Почему?

Они переглянулись, словно вспоминали расписание.

– Скоро будет прыгать наша мать тут.

– И прожует тебя.

От этих слов у деда свело что-то внутри. Сердцебиение усилилось, пот выступил мгновенно и щипал глаза. Он поднял руку, чтобы вытереть лицо – и в ту же секунду мать появилась.

Она выскочила из шахты лифта резко, будто её выстрелили.

Следующий прыжок был уже на деда.