
Полная версия:
Заморыш
Четыре десятка пар глаз уставились на меня. Точнее, на белую повязку.
Расклад читался сразу, даже копаться в чужой голове не пришлось. Вон там, у самой печки, на лучшей койке развалился крепкий парень. Силантий Жигарев. Жига. При виде него мозг отозвался тупой пульсацией — всплыл страх Сеньки перед местным паханом. Вокруг Жиги кучковались подпевалы. Остальные обычные мальчишки и страдальцы.
Жига даже не удосужился сесть. Лениво скосил глаза.
— Эй, страдалец! — с наглой издевкой протянул он. — Чего с башкой, Сенька?
Рядом тут же подпрыгнул щуплый пацан с бегающими глазками:
— Видать, умище прет, Жига! Кость не держит!
Спальня хихикнула.
— Да какие там мысли! — выкрикнули с дальнего конца. — Он у Семена деталь запорол! Вот мастер его и приголубил!
Смех грохнул с новой силой. Жига выждал паузу, наслаждаясь моментом, и медленно сел на койке.
— А-а-а... Значит, Сенька у нас бракодел, — его голос разнесся по притихшему дортуару. — Руки-крюки. Таким в мастерскую путь заказан. Знаешь, куда тебя теперь пристроят? Параши чистить. Будешь за нами дерьмо выносить. Самое место тебе среди говновозов.
Все замерли. Ждали, что как всегда Сенька сейчас ссутулится, втянет голову в плечи или начнет жалко мямлить. Ждали привычного унижения.
А я не опустил глаз.
Ни злости, ни страха. Лишь глухая усталость. Мне было скучно смотреть на это.
Жига нахмурился. Самодовольная ухмылка на его лице дрогнула и сползла, сменившись растерянностью. Он не понимал в чем дело, но уловил: привычная схема дала сбой.
Я позволил тишине повисеть еще секунду и коротко, криво усмехнулся.
— Это ты теперь решаешь, кому куда путь заказан? — безразлично, спросил я. — В принцы видимо выбился. Барчук.
Лицо Жиги окаменело, не ожидал он прямого вызова.
— Подрос, что ли? Страх потерял, — прошипел он.
И уже начал подниматься с койки, а я начал прикидывать как смогу выдержать удар...
ДО-О-ОНГ!
Раздался удар колокола.
Это был сигнал к ужину, дортуар взорвался криками.
— Пошли-пошли-пошли!
— А ну, пусти!
— Не зевай, рты раззявили!
Толпа из голодных пацанов это та еще стихия. Меня подхватило этим потоком, едва не сбив с ног. Тело мотало из стороны в сторону. Я еле успевал переставлять ноги, чтобы не упасть и не быть затоптанным.
А вот Жига и его свита двигались не торопясь. Они шли не в толпе, а сквозь нее. И толпа расступалась. Иерархия мать вашу.
Гулкая трапезная, с длинными, некрашеными столами, изрезанными ножами уже ждала.
На длинном столе было приготовлено пиршество: на каждого миска серой, безликой баланды, которую здесь называли кашей, кружка бурой, едва теплой бурды, отдаленно напоминающей чай. И в центре этого великолепия главная ценность и местная валюта ломоть черного хлеба.
Не успели мы сесть, как трапезная превратилась в биржу.
В одном конце стола Грачик уже менял свой ломоть хлеба на какую-то картинку, вырезанную из газеты.
Другой кусок уходил в уплату карточного долга. Здесь это не просто еда. Это валюта.
Ко мне подкатился сопляк лет двенадцать с хитрыми глазками.
Бяшка, вспомнил я.
— Сень, а Сень, — прошипел он, пряча руку под столом. — Махнемся?
И разжал кулачок. На ладони лежали два кривых, ржавых гвоздя.
— Прекрасное предложение, — прокомментировал я ровным голосом. — И какой нынче курс гвоздя к хлебу?
Мальчишка завис и захлопал глазами. Сложное слово курс до него не дошло, и он ушел на поиски более сговорчивого.
Но мое внимание, как и внимание всей трапезной, уже было приковано к ажиотажу в дальнем конце стола. Там Трофим Кашин, медлительный увалень с толстыми губами, спорил с кем-то на чернильницу-непроливайку.
— На три куска спорим, что выпью! До дна! — багровея от азарта, ревел он.
Три куска хлеба — целое состояние. За такую сумму здесь готовы на многое. Вокруг пацанов уже собралась толпа: все гудели, зубоскалили, делали ставки.
Я смотрел на этот театр абсурда с любопытством. Три ломтя хлеба за то, чтобы наглотаться купороса и неделю гадить чернилами. Сделка века. Развлекались как могли.
Парень под одобрительный рев толпы схватил чернильницу, зажмурился и опрокинул ее содержимое в глотку. Лицо приобрело сине-зеленый оттенок. Он закашлялся, подавился, но не сдался.
Отвернувшись от этого цирка, я уже было собрался впиться зубами в свой кусок, как вдруг в паре шагов от меня раздался тихий, сдавленный всхлип.
Малец лет семи, совсем сопляк, давился беззвучными слезами. Перед ним стояла пустая миска. А рядом возвышается Жига. Он неторопливо дожевывал свой кусок хлеба и тянул руку к куску мальца.
— Тебе не надо, — ухмыльнулся он, и его свита тихо гыгыкнула. — Зубы могут выпасть.
Малыш попытался прикрыть свой хлеб ладошкой, но Жига презрительно щелкнул его по лбу и без малейшего усилия забрал добычу.
Вся трапезная наблюдала за этим молча. Сильный жрет. Закон джунглей.
Раньше я бы прошел мимо. Чужие проблемы меня не волнуют. Но сейчас...
Сейчас я видел одно. Жига только что отнял у самого мелкого, у слабого. Он — крыса. И все это видят, хоть и боятся сказать. А вот я понимал, не смогу с ним ужиться. Так, чего тянуть?
Я подошел и громко, отчетливо сказал:
— Не наелся?
Жига застыл с куском хлеба на полпути ко рту. Гогот затих. Все головы повернулись ко мне. В глазах застыло изумление.
— Что ты сказал, Сенька? — медленно переспросил Жига, опуская руку.
— Говорю, своей порции мало? У мелких отбирать — много ума не надо, — спокойно посмотрел я ему в глаза.
Лицо Жиги потемнело. Он медленно положил хлеб на стол и поднялся. Стоя парень оказался на голову выше меня и вдвое шире в плечах.
— Ты, я гляжу, и правда смерти ищешь, падаль.
И сделал шаг ко мне. Но я не двинулся, даже зная, что в драке он сломает меня. Здесь и сейчас, я дохлятина.
Значит, драки и не будет.
Я приподнял подбородок и, глядя поверх плеча Жиги, прокричал в сторону двери, где топтался дежурный дядька:
— Спиридоныч!
В трапезной повисла мертвая тишина. Слышно было, как капает вода из крана. Все замерли, даже Жига застыл на полпути, как будто не верил своим ушам.
В дверях, кряхтя, появился Спиридоныч.
— Чего орешь?
— Жигарев у младшего хлеб отбирает, — спокойно и громко доложил я.
Спиридоныч устало перевел взгляд с меня на Жигу, на плачущего мальца. Он, понятное дело, плевать хотел на наши разборки. Но ему нужен был порядок.
— Опять ты, Жигарев? А ну, отдал мальчонке хлеб и сел на место! Чтоб тихо было!
Лицо Жиги залила багровая краска, кулаки сжались. Но против «дядьки» не попрешь.
— Разошлись все! — пробурчал Спиридоныч и убедившись, что порядок восстановлен, отвалил.
Как только его шаги стихли, Жига медленно повернулся ко мне. На его лице больше нет было ухмылки. Только ледяная ненависть. Подошел вплотную и прошипел мне прямо в лицо, так, чтобы слышали все вокруг:
— Ты, оказывается, ябеда?
Хм. То-то они застыли, будто привидение увидали. Позвать «дядьку» — это нарушение закона. Стукачество. Да, подзабыл я эти понятия... Впрочем, наплевать.
— Хах, — усмехнулся я. — И это говорит тот, кто у своих, да еще у младших, последний кусок отбирает. Хуже крысы помойной.
Физиономия Жиги исказилась от бешенства.
— Нича. Ночью посчитаемся. Устроим темную, попомнишь.
Напоследок побуравив меня взглядом, полным обещания боли, он резко развернулся. Свита трусливо посеменила следом.
Неловкую тишину разорвал невысокий востроносый парень. Спица. Закадычный Сенин приятель. Бледный как полотно, он схватил меня за рукав.
— Ты чего творишь?! — прошипел прямо в ухо. — Он же калекой тебя сделает!
И потащил меня в угол. Следом, озираясь, начали подтягиваться другие. Я оглядел их, и чужая память сработала на автомате, подкидывая имена.
Высокий, нескладный Ефим — Грачик.
Коренастый, рыжий — Васян.
— Посмотрим, — ровно ответил я Спице.
От моего спокойствия пацана аж затрясло.
— Посмотрим?! Сень, ты больной? Они ж тебе темную сделают! Накинут ночью одеяло на башку и будут гасить толпой! Пока ребра не захрустят!
— Жутко ты на него смотрел, — басом вставил Васян, исподлобья сверля спину уходящего Жиги. — Будто на покойника. Только Жига зло помнит. И слово сдержит.
Я промолчал. Сдержит, куда он денется.
Я тоскливо посмотрел на свой ломоть черняшки. Так и не откусил. Жалко, сука. Но зубы и целые ребра стоят дороже.
Поймал взглядом кудрявого Бяшку, трущегося неподалеку.
— Эй, шустряк. Давай сюда свои гвозди. Махнемся.
Через несколько минут пришел другой дядька — Ипатыч. Пробубнил длинную, тягучую молитву по Псалтыри, от которой у меня едва скулы не свело.
— Отбой!
Лампадку притушили. Дортуар утонул в темноте. Сорок пацанов ворочались на койках. Пошел кашель, сопение, скрип.
А я лежал, глядя в темноту и не спал, ожидая.
В потном кулаке были зажаты два ржавых, кривых гвоздя.
И вдруг шорох прорезал ночную тишину.
Они пришли.
Глава 3
Ждать, пока накинут одеяло и начнут месить, превращая в отбивную, а то и делая инвалидом? Это не мой метод.
Бесшумно, как тень, я сполз с койки на ледяной пол. Секунда — сунул под одеяло тощую подушку, чтобы имитировать спящее тело.
И тут же, на брюхе, заскользил под кровать.
Видимость — нулевая. Только слух.
В каждой руке по гвоздю.
Вот они.
Мои глаза уже привыкли к темноте, и я увидел, как четыре тени отделились от угла. Шли босиком, тихо, стараясь не шуметь. Точно знали, что делают. Видимо, не впервой.
Я видел их ступни, шлепающие по доскам. Тени замерли у моей койки.
— Давай, — послышался хриплый шепот.
Они подняли руки, готовясь набросить одеяло на «подушку», и в этот момент стали максимально уязвимы.
Сейчас.
Я ударил не замахиваясь. Коротко и быстро. Целясь в самое уязвимое место — прямо в ступни.
Мой кулак с гвоздем врезался в мягкое. Я почувствовал сопротивление кожи, мышц, и тут же раздался хруст.
— А-а-а-а-ай!
Это был не крик, а поросячий визг.
Я тут же ударил второй рукой. И снова попал.
— Нога! Моя нога!
Послышался грохот. Кто-то из них рухнул на пол.
— Тихо, суки! Заткнитесь! — зашипел Жига, но было поздно.
Визг разорвал ночную тишину. Весь дортуар взорвался сонными воплями, кто-то испуганно взвыл.
В коридоре послышался топот и грозный рев Спиридоныча:
— А ну, что там за чертовщина?!
Пока Жига в панике пытался заткнуть рты своим шакалам, я рванул гвозди назад. Капли крови попали мне на руки.
Не медля ни секунды, я вытер гвозди о нижнюю, пыльную сторону матраса и сунул в щель в полу.
В тот самый миг, когда Жига пытался оттащить скулящих подельников от моей кровати, я выскользнул из-под нее с противоположной стороны. Прыжок на койку — под одеяло. Сжаться в комок.
Все заняло не больше двух секунд.
Дверь распахнулась, и Спиридоныч ворвался внутрь с раскачивающейся в руках керосиновой лампой. По спальне замелькали косые, ломаные тени.
— Что случилось?! — взревел он.
Лампа осветила картину всеобщего хаоса.
Жига, белый как полотно, стоял над двумя корчащимися телами. Его шестерки скулили и зажимали ступни, а вокруг быстро расползались темные, липкие лужи крови.
— Он... он... — один из раненых, тот, что с крысиными глазками, ткнул в меня пальцем. — Это Сенька! Он нас… Порезал чем-то!
Спиридоныч медленно повернулся ко мне.
Я сидел на койке дрожа, адреналин бил так, что и симулировать не пришлось, и хлопал «испуганными» глазами.
— Что?.. — пролепетал я. — Я... я не знаю... спал... А они... А они как закричат...
Жига, поняв, что отпираться бесполезно, пошел в атаку:
— Он, Спиридоныч! Он нам «темную» устроил! Мы просто мимо шли!
«Мимо шли. Втроем. К моей койке. Ага», — мелькнула в голове мысль.
Спиридоныч тоже был не дурак и перевел тяжелый взгляд с Жиги на меня. Потом на кровавый след, который тянулся от моей койки к раненым.
Дядька медленно подошел. Наклонился, поднял лампу.
— А ну, руки покажь.
Я протянул ладони — грязные, в саже и пыли, которую успел собрать под кроватью. Но не в крови.
Спиридоныч посветил под кровать. Пусто. Посветил на пол. Кровь.
— Порезал, говоришь? — устало спросил он у раненого.
— Да! У него нож был! — взвыл тот.
— И где он? — Спиридоныч обвел дортуар взглядом. — Нет ничего.
Он все понял. И уж, конечно, сообразил, кто начал. И чем кончилось. А потому тяжело вздохнул.
Ему нужен был порядок, а не справедливость.
— Так... — протянул дядька. — Этих двоих — в лазарет. С утра немчик придет, посмотрит. Ты, Жигарев, их и потащишь. А ты, — ткнул он пальцем в меня, — Тропарев... в карцер. До утра.
— За что?! — пискнул я, идеально играя обиженного.
— За то, что не спишь, когда положено! — рявкнул Спиридоныч. — И без завтрака! А ну, пошел!
Он грубо схватил меня за локоть и вытолкал в коридор, я едва успел схватить одежду. Зато брел впереди него в ледяную «холодную» каморку, едва сдерживая ухмылку.
Карцер и без завтрака.
За две пробитые ноги «шакалов» Жиги?
Дешево отделался. Очень дешево.
Дверь карцера захлопнулась с противным лязгающим звуком. Ключ повернулся в замке.
— Сиди, — донесся усталый голос Спиридоныча. — И остынь.
Шаги удалились. А я остался один в простом каменном чулане под лестницей. Метр на полтора. Вместо мебели — голый пол. Вместо окна — щель под дверью.
Быстро одевшись, сел на ледяной пол, прислонившись спиной к такой же ледяной стене. Адреналин отпускал, и тело начало мелко дрожать. Холодно. Но я все равно усмехнулся в темноту, и, закрыв глаза, начал прокручивать сцену «темной». Все прошло чисто. Я ударил из укрытия. Спрятал оружие. Спиридоныч знает, что это я. Жига знает, что это я. Весь дортуар знает, что это я.
Но доказать никто ничего не сможет. А это главное.
Спустя пару минут, я отрубился, свернувшись калачиком на каменном полу.
Разбудил меня лязг ключа в замке. Я открыл глаза. Темнота. Полная, густая.
Дверь карцера со скрежетом открылась. В проеме стоял Спиридоныч, держа в руке керосиновую лампу. Тусклый свет выхватил меня из мрака и заставил зажмуриться.
— Выходи, Тропарев.
Его голос был хриплым ото сна.
Я молча поднялся. Тело затекло и не слушалось.
— Который час? — хрипло спросил.
— Пятый, — буркнул Спиридоныч. — До подъема еще час.
Он не стал ничего объяснять. Просто ткнул меня в спину:
— Топай.
Мы пошли по гулким, абсолютно темным и ледяным коридорам. Только лампа бросала дрожащие тени на стены. Сквозняк гулял вовсю.
Зачем возвращать меня до подъема?
Ответ пришел сам: чтобы не было шоу. Спиридоныч — старый служака. Он убрал «проблему» ночью и вернул меня на койку, чтобы окончательно «замазать» неприятную историю, случившуюся в его дежурство. Теперь все тихо-мирно, будто ничего и не было. А тем дурачкам, что сейчас в лазарете, наверняка прикажет отвечать, что сами себе ноги ссадили. Доказательств же нет! Ну и все. Он гасил конфликт как мог.
Вот и двустворчатая дверь дортуара.
Спиридоныч приложил палец к губам: что было совершенно излишне — я и не собирался шуметь, — и осторожно, стараясь не скрипеть, приоткрыл одну створку ровно настолько, чтобы дать мне протиснуться.
— И чтоб тихо у меня, — прошептал он мне в спину. — Понял?
Я кивнул и скользнул внутрь.
Дверь за спиной так же бесшумно закрылась.
Дортуар.
Было почти темно. Единственный источник света — крошечная лампадка, теплящаяся в углу под образом.
Вокруг стоял ровный гул. Сонное сопение, покашливание, кто-то бормотал во сне. Сорок пацанов спали мертвым сном.
Я на цыпочках, как в прошлой жизни через минное поле, пошел к своей койке. Места «шакалов» были пусты. Их, очевидно, оставили в лазарете.
Мельком глянув на койку у печки, я не понял, спит Жига или нет, и молча лег к себе, накрывшись колючим одеялом и не заметив, как уснул.
Утро началось без предупреждения.
Дверь в дортуар распахнулась, и вошел Ипатыч. В руке он держал палку.
— Подъём! — взревел дядька. — Что, бисовы диты, кажного отдельно поднять надо?
Он пошел по проходу, лупя палкой по кроватям. Короткий, злой удар по железной спинке — д-д-дзинь! Еще один по второй — д-д-дзень! Лязг, визг металла и грубый окрик — вот из чего состояло утро в этом доме.
Сонные, мы сползли с коек.
Голова раскалывалась.
Я осторожно коснулся повязки. Она намокла. Черт. Ночь на ледяном каменном полу карцера даром не прошла. Рана снова открылась и кровоточила. На колючем сером одеяле расплылось темное, почти черное пятно. Свежее.
Отлично. Просто отлично.
Одевшись, все высыпали в умывальную комнату — длинное, холодное помещение с каменным полом. В центре громоздилась огромная медная лохань, сияющая, как самовар, с тремя кранами, из которых тонкой струйкой цедилась ледяная вода.
Обычный утренний хаос. Младшие брызгались и визжали, старшие угрюмо толкались.
Но не вокруг меня.
Вокруг меня было пустое пространство. Вакуум.
Я подошел к лохани, и толпа, гудевшая там, молча расступилась. Прям как Красное море перед Моисеем, если бы Моисей был чумазым заморышем с пробитой башкой.
Никто не толкал, никто не лез, все только косились на меня: кто-то испуганно, кто-то с любопытством.
Я спокойно поплескал в лицо ледяной водой, смывая запекшуюся кровь с морды и шеи, чувствуя на себе десятки взглядов. Кажется, ночью мне удалось изменить правила. И теперь пацаны пытались понять новые.
Судя по памяти Сеньки, сейчас нас должны были погнать в мастерскую. Эх, как не хочется! Встреча с мастером Семёном... Снова пробитая башка — это в лучшем случае. И дорогу я помнил смутно.
Но тут в коридор вошел человек, не похожий на здешних дядек. Невысокий, русоволосый, с аккуратной бородкой, пенсне и умными глазами.
Сенькина память подсказала — воспитатель, Владимир Феофилактович. Он же преподавал грамматику. Учитель прошел мимо, и его взгляд остановился на мне, на свежей кровавой повязке. Он нахмурился.
— У Глухова схлопотал? Опять Семен? — тихо спросил он.
Я молча кивнул: представился отличный повод свалить все на Семёна.
— Скотина. Каторга по нему плачет, — так же тихо обронил он.
Через минуту он вышел на середину зала, поблескивая стеклышком пенсне.
— Слушать всем! Сегодня — воскресенье. Посему на работы никто не идет. Сейчас строимся и отправляемся в церковь на литургию.
Воскресенье.
Я с облегчением выдохнул: один день передышки. Подарок, мать ее, судьбы.
Нас вывели на плац и построили в колонну по двое. Я зябко поежился, пряча руки в рукава куцей курточки, и вновь поискал глазами Жигу. Он стоял в дальнем ряду, причем «свита» пацана заметно поредела. Двоих, тех самых, с пробитыми ногами, в строю не было — очевидно, они валялись в лазарете у немца. Но Жига стоял не один, его окружали другие прихлебатели.
Тут из боковой двери главного здания высыпала еще одна колонна. Девочки.
Такие же серые, одинаковые фигуры в длинных платьях и платках. Они построились отдельно и принялись шушукаться, искоса поглядывая на нас. Память Сеньки подсказала: они живут на втором этаже, и миры наши почти не пересекаются. Еще один элемент этой тюрьмы, который предстояло изучить.
— Шагом!
Мы потопали по булыжнику к приютской церкви.
Внутри храма было тепло и сумрачно. Сладковатый, удушливый запах ладана и топленого воска ударил в нос, въедаясь в одежду. Голос батюшки, усиленный акустикой сводов, гудел монотонно, как трансформатор, — непонятные, тягучие слова на церковнославянском перемежались песнопениями.
После нас по одному повели на исповедь — обязательный ритуал перед причастием. Мы выстроились в очередь к попу в золотистом одеянии. Большинство каялись без особых подробностей, так что очередь двигалась быстро. Наконец настал мой черед.
— О чем покаяться хочешь, сын мой? — спросил немолодой, сильно уставший от выслушивания чужих грехов священник.
Гм. И что ему ответить? Вспомнить грехи за все свои прожитые годы?
— Даже не знаю! Если все припомнить — так и до ночи не перескажу!
Поймав недоуменный взгляд батюшки, тут же поправляюсь:
— Ну, это, грешен, в общем… С гвоздем тут шалил, царапал где ни попадя. И девок голых представлял...
— Ночные мечтания от себя отринь! — строго указал священник, накидывая на меня странное узкое покрывало. — Отпускаются грехи рабу божию Арсению, вольные и невольные…
Наконец эта канитель закончилась. Началась другая — литургия. Я стоял и тупо смотрел в стриженые затылки товарищей по несчастью. Я не верил в Бога ни в прошлой жизни, ни тем более в этой. Ведь, по их представлениям, перерождения не существует, не так ли? Ну вот… А я очень наглядно убедился совсем в другом. Так что весь этот ритуал казался мне бессмысленной тратой времени. Но я стоял, крестился, когда крестились все, кланялся, когда кланялись все. Мимикрия!
А между тем скользил взглядом по стриженым затылкам товарищей по несчастью и вдруг наткнулся на другой взгляд. Одна из девочек неотрывно смотрела на меня из женской половины.
Худенькое лицо, огромные, тревожные глаза. Память Сеньки услужливо подбросила: Даша.
Служба закончилась. Упорядоченные колонны на выходе смешались в гудящую, толкающуюся толпу. В этой сутолоке девочка и настигла меня. Маленькая, быстрая тень.
— Ну ты отчаянный, Сенька, — раздался у самого плеча быстрый шепот.
Я повернулся. Ее лицо было совсем рядом.
— Ты с Жигой-то... Он тебя теперь не оставит. Да и в мастерской... там ведь еще хуже. Мастера не зли. Сильно он тебя стукнул?
Я кивнул на свою повязку.
— Дырка в башке — вот она.
Даша покачала головой, ее огромные глаза сделались еще больше.
— Ты это брось — его злить! Он, говорят, и так до драки лютый.
По-хорошему, мне бы испугаться. Но что-то внутри только криво усмехнулось.
«Лютый до драки мастер?» Ой, божечки… Меня пару дней назад разорвало на куски взрывом. И после этого бояться какого-то ушлепка?
Кажется, Даша увидела все по моему лицу. Взгляд ее затуманился, что придало лицу задумчивое выражение.
— Странный ты какой-то стал, Сеня. Чудной. Как будто и не ты вовсе, а пришлый какой-то.
Сзади раздался чей-то смешок, похоже, Спицы.
Тут Дашу дернула за рукав надзирательница, и она исчезла, вернувшись в свой строй.
А я замер.
Пришлый.
Как в воду глядела. Почуяла чужака. Значит, моя маскировка не так уж и хороша. Нужно быть осторожнее.
Вернувшись в знакомые желтые стены приюта, мы не успели разуться, как послышался знакомый до-онг. Завтрак.
Толпа снова понеслась в трапезную. Я пошел последним. Мое тело мотало из стороны в сторону от слабости, но я заставил себя идти ровно.
На раздаче мне молча сунули миску с серой жижей и кружку бурды. Я не двинулся.
— Тропарев, ты чего застыл? — рявкнул Ипатыч.
— Мне Спиридоныч сказал — без завтрака, — спокойно ответил я.
Ипатыч удивленно крякнул, но тут же потерял ко мне интерес.
— Ну, без завтрака так без завтрака. Проваливай отсюда.

